Loe raamatut: «Большой стиль и русская проза 2020–2025 годов», lehekülg 2
Что нам делать с поэтикой?
В этом небольшом слове предложим диагностику литературного процесса как сотрудничества писателей и филологов, критиков и функционеров. Диагностика может привести к императивным суждениям. Они реализованы в моем личном опыте: и вузовском, и публицистическом. Предложений не должно быть больше семи. Стремление охватить всех участников литературного процесса расширит термин «поэтика». Прошу меня за это простить.
Фрагментарность и прагматику побеждать поэтикой!
Университетское литературоведение часто дистанцируется от нравственно-философских проблем ради решения диссертационных задач и повышения индекса публикационной активности. Когда вы предлагаете в серьезный журнал правильно оформленную беззубую статью – вас любят, иногда даже без денег. Если вы пишите об отражении актуальной истории в новейшей прозе, о войне миров в ней, вам стараются не отвечать. Вы считаетесь – вне науки! Да, хватает публицистики, но еще больше фрагментарной лингвистики и нарратологии. Нарративная интрига, полезная в тиражировании курсовых работ и диссертаций, стремится вытеснить духовную интригу, заставляющую видеть в тексте не только повествовательные стратегии. Не для анализа и не для критика-эгоиста создается словесное произведение! Об этом не стоит забывать. Духовная интрига абсолютно индивидуальна, нарративная требует типизации.
Страдает цельность поэтики как подвижной системы познания, анализа художественного мира от лексики текста до мировоззрения народа, как это предложено в классических трудах Михаила Бахтина («Поэтика Достоевского»), Дмитрия Лихачева («Поэтика древнерусской литературы»), Сергея Аверинцева («Поэтика ранневизантийской литературы»). Давайте создадим коллективную «Поэтику новейшей словесности»! Где будут разделы: время, пространство, человек, конфликт, жанр, проповедь.
У классического романа учиться поэтике личности!
В современном литпроцессе доминирует роман. Много страниц, можно пересказать, есть герой. Порою это наивная, но все же работающая установка на жизнеспособность литературного события. Мне объяснил Вадим Кожинов: классический роман – явление идеального человека, совмещающего рельефную фабулу-поступок со сложнейшим сюжетом – сознанием/речью. Фабульность избавляет от торможений русского гамлетизма, сюжетность слова – от разных форм фарисейства. Можно бесконечно клясться полифонией Бахтина, однако – особенно сейчас – важнее помнить коррективы, внесенные Юрием Селезневым: выше полифонии соборность! Перевожу: не интеллигентское, а народное действие.
Русское учение о романе – это учение о жизни, когда воля определяет внешнее действие, движение к цели, побеждает обломовщину, побеждает авторской силой и композиционным совершенством, сохраняя дивную сложность внутренних миров. Не надо преувеличивать двойственность художественного высказывания! Есть смысл оставить амбивалентность и колебания ради поэтики поступка! Роман – явление цветущей сложности. В эпоху тяжелейшего кризиса литературы цветущая сложность требует расширения поэтики до соответствия судьбы автора своим повествовательным движениям. Конечно, это важно всегда. Сегодня, когда проза и поэзия проигрывают альтернативным формам сюжетики и красоты, поэтика сверхтекстового поступка особенно значима.
Не ради упрощения, а для ясного обозначения интриги (именно духовной!) необходим вопрос о Захаре Прилепине, который энергичнее других понял недостаточность литературы. Прилепин везде: в телевизоре и Телеграме, в прозе, публицистике и на новых российских территориях, его взрывают… – и все же часто не любят, словно автор «Обители» – не воплощение кожиновской поэтики романа, а скрытый противник русской победы. Почему так? Или на Правом фланге нашей словесности идет гражданская война? Тогда давайте честно расскажем о раскладах в этой войне, о противостоящих друг другу идеологиях или хотя бы о принципах поведения.
Создавать канон лучших современных текстов!
«Что почитать из нового, написанного сейчас?» – спрашивают молодые. Должны ли мы говорить только о высоких достижениях национальной литературы или признавать, что романы, которые не хотим упоминать, эффективно показывают построенную за тридцать пять лет реальность? Стоит ли признавать худую литературу за честную форму диагностики разных вавилонских башен? Мне проще ответить на другой призыв: «Назови лучший прозаический текст XXI века!» Сообщаю без сомнений уже десять лет: «Повесть Андрея Антипина „Дядька“».
Кто это? О чем? Почему никто не знает? Всегда буду благодарен рано ушедшему Александру Казинцеву за то, что попросил прочитать и отозваться. Так почему для меня лучшая проза, с которой без сомнений иду к студентам, антипинский «Дядька»? Во-первых, чудесный, не зависимый от городских новаций язык, с потрясающей сибирской архаикой. Во-вторых, русский богатырь, который должен владеть миром, душою и сильными руками создавать будущее, проваливается в страшное поражение и тем воздвигает символ народной беды. В-третьих, Антипин показывает трагическое цветение человечности даже в агонии социального тела и буквально заставляет посмотреть на тех, кто падает или собирается рухнуть где-то возле тебя. В-четвертых, меня, как преподавателя разных зарубежных литератур, радует, что архетипы Гамлета и Дон Кихота создают сложнейшую внутреннюю форму не самой большой повести. Вы знаете, что современные писатели млеют от гамлетизма с его пустотностью, а кихотизм с его любовью и верой теперь большая редкость. Сейчас настоящий русский роман – повесть Антипина «Дядька».
Нам нужен канон! Сколько там будет имен и текстов? Не знаю. Однако в мире бесконечных перезагрузок требуются большие усилия, чтобы сохранить главное. Давайте создадим книгу о пяти или семи незаменимых текстах наших дней. Пусть лучшие критики и литературоведы дадут им серьезный шанс на прочтение, не только профессионалами.
Знать чужую поэтику!
Часто мы говорим: торжество «премиальной» литературы – искусственный, на большие деньги заказанный праздник. Нам отвечают без сомнений. Например, Галина Юзефович: кроме иноагентов, а также их сторонников у современной России нет писателей. Ошибка русских профессионалов – просто отрицать, пафосно не читая: Иличевского и Михаила Шишкина*, Алексея Иванова и Васякину, уже не говоря о Быкове и Улицкой. Значительно важнее понять, почему их знают. Причина популярности лишь в рекламе и поддержке официальных ресурсов? Конечно, нет. Дело в поэтике разноуровневого либерализма, который мы часто хотим отрицать, но отказываемся изучать. А надо! Я назову две причины торжества «премиальных»: логос и катарсис. Облегченный, опустошенный, саркастичный, гностически изящный логос и катарсис освобождающей безответственности – и от жертвенной народности, и от закономерной тяжести национального языка. Не молчать об иноагентах нужно, а биться с ними!
Выше я спросил о Захаре Прилепине. Не реже спрашивают о Павле Басинском, Алексее Варламове, Евгении Водолазкине. Они – христиане и гуманисты, классно владеющие русским языком, – в каноне или за его пределами? «Наше новое все» или все сложнее? Слышен у них призыв к умиротворяющему компромиссу. Вроде хорошо! А вот трагифарс с журналом «Наш современник» показал, что компромисс может уничтожать целые платформы, которые создавались десятилетия. Но считаем мы «Лавр» православным романом или отрицаем это популярное суждение, давайте доказывать поэтикой, высотой или падением духовной интриги!
Читать местночтимых! Но не писателей растить, а мастеров словесности!
Не скажу, что просто, но я стараюсь: видеть то, что близко. Хотя бы временно отводя глаза от Москвы и Петербурга. С годами все больше хочется созерцать победы на региональном уровне, где в наши дни и нужно выстраивать путь необходимого стране литератора. На Кубани есть имена для апологии: Юрий Селезнёв, Виктор Лихоносов, Юрий Кузнецов – публицистика и критика, проза, поэзия. Первые двое дали платформу для ставшей знаменитой конференции, которую проводит журфак Кубанского университета. Хочу напомнить, что десять раз «Кожиновские чтения» проводились в Армавире, где Вадим Валерьянович не был ни разу. Это заслуга Юрия Павлова. Многие в этом зале его читают. Есть и наше настоящее, которое строится журналом и сайтом «Родная Кубань» под редакцией Павлова. Есть и писатели, которые могут быть предложены общероссийскому читателю. Например, прозаик Андрей Пиценко и поэт Наталья Возжаева.
Конференция литературоведов и критиков «Большой стиль» должна быть направлена против литературы в ее нынешнем понимании, когда слишком субъективные травмы авторов, издательские проекты, премиальные интриги и жанровые схемы выстраивают на могиле постмодернизма курган, не способный заинтересовать умы будущих эпох. Не надо современной литературы в большом количестве! Постарайтесь не становиться писателями в потоке закономерно малотиражных образов! Зачем нам критики, пишущие рецензии для смеха других, таких же грустных и относительных критиков! Все это развлечения для сытых и застрахованных. Однако сейчас все страховки и гарантии сгорели. Для чего ныне спорить о неомодернах, новом реализме или метамодернизме?
Как же так? К чему призываю? Сейчас важнее быть учителями и публицистами, эссеистами и проповедниками, миссионерами русского слова и его апологетами. Необходима трансформация литературы в словесность. Так, как это происходит в знаменитых поэтиках Бахтина, Лихачева, Аверинцева, Кожинова – происходит с Достоевским, Древней Русью, Византией, Тютчевым. Так, как это происходит в писаниях наших современников, идущих навстречу разрастающейся войне. Писателем можешь не быть, а мастером словесности – если есть дар слова и мощное понимание мира, если присутствует верность и жертвенность, – быть надо! Итак —
Необходима поэтика русского сюжета!
Литература должна быть разной. Одну мы понимаем, другую нет, третья понимает нас. Здесь надо быть спокойным и, может быть, даже смиренным. Однако эта мысль о безграничной свободе мало что решает в большом времени и большом пространстве, которые вдруг стали неизбежными. Запад уверен вслух, что нас нет: политически и нравственно нет, культурно уже нет и в перспективе, о чем эта война и расширяется – территориально. Наверное, главные ответы не в области художественной речи. Но если литература вообще не подходит к вопросам народной жизни, смерти и воскресения, то зачем вообще нужна эта литература? Звучит утопично, и все же скажу: новейшая словесность, как в веках прошлом и позапрошлом, может выстраивать поэтику национальной жизни, споря за душу современника – и с официозом, где часто рельефна фигура фарисея, и с массовой культурой, многотиражно освещающей разные пустоты.
Итоговым тезисом должен быть следующий:
Высшая форма поэтики – дидактика!
У меня нет никаких ностальгических связей с классицизмом или соцреализмом, мне не нравится пятитомник Михаила Дунаева «Православие и русская литература». Я не люблю читать статьи, обличающие Булгакова за «Мастера», Леонова за «Пирамиду», а Кузнецова за «Путь Христа» и «Сошествие в ад». Литература имеет право прозвучать проповедью, но точно не обязана быть ею. Художественный текст – осмысленное нравственное высказывание, сюжетное торжество авторской ответственности, даже если она стремится представиться безответственностью. Дидактика литературы – не система заповедей для исполнения, а образ состоявшегося мира, в который автор приглашает или заманивает читателя. Хармс не менее дидактичен, чем Николай Островский. Дидактика художественного текста, как высокая точка поэтики, предполагает совершенный анализ произведения, и только тогда знакомит нас с формами превращения относительной литературы в словесность, рвущуюся к безусловности.
Большой стиль и маленький человек
Размышления о будущем манифесте
Желающие узнать о конференции литературоведов и критиков «Большой стиль» (Москва, 5–7 сентября 2024 года) часто открывают материал, который начинается так: «Что такое большой стиль? Это стиль переломной эпохи». Я не согласен со словами Нины Ягодинцевой. Нескончаемая вереница «переломных эпох», навязчивая двойственность, согласие с колебаниями не просто присутствуют в нашей жизни без всяких конференций, но являются основным содержанием потерявшейся за тридцать пять лет культуры.
Следовательно, если дерзновенно ставить задачу освоения Большого стиля, надо научиться знать, а не сомневаться, обладать волей против надоевшей амбивалентности. Эпоха, отраженная и преображенная в нас, должна быть не переломной, а состоявшейся в ключевых задачах и образах, которые можно описать в категориях по-настоящему исторической поэтики. Поэтикой современной словесности должна стать система усилий, не только констатирующих мощный хаос и слабый космос новейшего русского времени. В кризисе надо увидеть будущее, найти его в скромных сюжетах настоящего, и главное – найти силы для императивного созидания, когда переломы и вывихи преодолеваются ясным сознанием должного.
Везде в России не хватает людей. Почему избыток должен быть в Большом стиле? Повсюду «царство маленького человека», который закономерно стремится выжить в границах эпохи, в очередной раз желающей быть названной «переломной». Разумеется, я говорю не о каких-то внешних стадах обывателей, бытовиков-гедонистов и всевозможных отрицательных героях житейских равнин. Да, я говорю и о них. Однако маленький человек в нас, маленький человек во мне. Маленький человек уже не гоголевский, не чеховский, а сегодняшний – серьезный противник Большого стиля. Я постараюсь представить его сознание тезисно. Представить без последней рационализации, сохраняя алогизм естественного существования.
Что же нашептывает самому себе наш маленький человек, внешний и внутренний герой? Все решается не нами. Главное делается только серьезными деньгами. Времени моего остается лишь на безопасную прагматику. Не мешайте культуре нашей обеспечивать желанную релаксацию. Все-таки либерализм политический не имеет альтернатив. Солнце восходит на Западе. Надо дождаться победителя. Истина лишь в свободе самовыражения. Здешняя власть всегда агрессор. Вся мировая литература работает на мою полную независимость. Любая ваша соборность пахнет всем известным тоталитаризмом. Я хочу просто и нормально прожить. Я не хочу никого и ничего выше. Я, Я, Я.
Не хватает таланта для чеканной точности, поэтому поясню: особо маленький человек – не тихо живущий бессловесный апологет привычной всем нам горизонтали, а субъект идейный – не без наглости и агрессии отстаивающий право быть своеобразно маленьким, и при этом – удаленьким: в атаках на все, что представляется ему вызывающе большим, унижающим его тренды. Те, кто давно в социальных сетях, хорошо знают, как эти интеллигентные ребята поддержат любой модернистский диалог, пропоют осанну всем деконструкциям, но – что происходит с ними при появлении актуальных политических сюжетов! Целуя каждую личину «современного искусства» как лик истинной свободы, маленький человек особенно возбуждается там, где можно укусить все русское, продемонстрировать просвещенный западный вектор, на банальнейшем сленге отразить политическую правильность, правильностью этой подмигнуть партнерам. Церковь для них устарела, государство – тиран, половые ужимки гендерных неформалов – торжествующая правда прогресса. Маленький человек мнит себя большим пропагандистом собственной ничтожности. Иногда даже жаль его, ведь он часто молод, так молод, что не знает иных эпох, кроме эпох переломных, когда – позволено все, если все для себя. А ведь так учили его, порою для подобных движений и растили.
Большой стиль должен помочь таким субъектам осознать свою природу. И не надо сомневаться, что это осознание возможно. Оно необходимо. В том числе, с помощью художественной литературы – некогда по-настоящему большой, а сейчас не совсем. Да она и сегодня есть – большая: Андрей Антипин, Вера Галактионова, Юрий Козлов, Захар Прилепин, Александр Проханов, Михаил Тарковский. А разве не становится большой и важной диагностикой то, что пишут Виктор Пелевин и Михаил Елизаров, иноагент Дмитрий Быков* и иноагент Людмила Улицкая*, Леонид Юзефович и Евгений Водолазкин? Сейчас модно проклинать чужих, не читая. А разве не лучше заставить их тексты работать на решение задач Большого стиля? Да и чужие ли: Алексей Варламов или тот же Водолазкин? В кулуарах конференции, реальной и символической, вневременной, эти вопросы звучат часто. Как и вопрос о Прилепине, у которого везде, на всех флангах хватает недоброжелателей.
Является ли Большой стиль явлением пафоса, вызывающим в памяти классицизм или соцреализм? Риск есть. Но атмосфера критицизма внутри и вокруг должны помочь не впасть в фарисейство. Два примера. Для первого привлечем краснодарского литературоведа Олега Мороза, для второго московского критика Льва Рыжкова.
Мороз сделал на конференции доклад о влиянии теории Бахтина на современную литературу. Очень важный доклад. Никто не сомневается, что Бахтин прекрасен и необходим. Однако культ его имени, научного словаря и метода привели к удивляющим последствиям: великий филолог-классик стал знаменем маленьких людей, которые не сразу, постепенно перетащили кумира на небрежно нарисованный постмодернистский корабль. Там и смеются уже несколько десятилетий вместе с адаптированными под клоунов карнавальностью, полифонией, амбивалентностью. И клоуны цирковое представление с Бахтиным не собираются заканчивать. Завоеванный лилипутами гигант, взорванный своим же диалогизмом, помещен в такую зону фамильярности, что пора и кое-что объяснить.
Олег Мороз и объяснил, а я понял так. Бахтинская теория романа, не свободная от изъянов прославления этого жанра как высшей точки литературности, заставляет новейших писателей служить роману, хотеть его присутствия, пользоваться премиальными последствиями, создавая не новые смыслы, не поэтику нашего времени, а воспроизводя в неискусных редукциях прежнюю матрицу романности, бездушную копию былых побед, жалкое постмодерн-подражание отработанным сюжетам. Да! Когда мы клянемся в верности действительно большим, всегда ли светел наш путь? Может, лучше создать новый жанр, чем прикрыться надежным старым?
Конференция «Большой стиль» и организовавшая ее премия «Слово» нравятся далеко не всем. Позиция либеральных противников понятна, мне гораздо интереснее конфликты на правом фланге. Лев Рыжков поддерживает СВО и не почитает демократию. Он не в числе приглашенных на конференцию. Вот он пишет нечто гневное, полное мизантропии, замаскированной под требование справедливости. Он саркастически отрицает и без него прошедшее мероприятие, и сильного современного прозаика. Называется статья «Явление нового мастера диктантов и медовая хоругвь Михаила Тарковского». Опубликовано на сайте Alterlit.
Отличный пример «малого стиля» с гротескным высокомерием, неумением анализировать текст, с жаждой доминировать над всем, из чего получилось вырвать цитату и с лихим смехом ее как бы разобрать. Рыжков называет это изнасилование словесного материала «новой критикой». Так, что здесь нового? Статья кричит об одном: вы, подлецы, не взяли меня – лучшего! – на форум; вы все, бестолковые, неизвестные или заумные, приехали пилить государственные деньги; вам, участникам «Большого стиля», «близость кормушки помрачила разум». «Значит, всем срочно надо становиться патриотами и сосать денежки из казны. Отсюда и конференция, отсюда и отсутствие на ней „новых критиков“», – читаем на Альтерлите.
Рассерженный Лев в парадоксальном осмеянии самого себя утверждает одну из доминант этого «нового» метода – унизить другого, разобраться с личными обидчиками, выхватить фразу из контекста, объявить всех графоманами, устроить в соцсетях танцы для уязвленных самолюбий – вроде бы патриотично настроенных, отрицающих всех васякиных и рябовых, но – каких же злодейски пустых! Конечно, книга Тарковского «42-й до востребования» объявлена никому не нужной, нигде не продающейся, страдающей невозможным языком, представляющей сборник диктантов, типичный, как называет Рыжков все подряд, «буквопродукт». «Суровый таежный человек развлекается, как может», – хамит «новый критик», удаляясь от Большого стиля так быстро и смешно, что нелишне спросить: а не случаен ли этот патриотизм, в котором низ активирован на все сто? И еще один вопрос, косвенно заданный рыжковским фарсом: не важнее ли внутреннее пространство, из которого наносится удар, тех объектов, по которым удар и наносится? Ведь – зачем это скрывать! – «новая критика» часто атакует тех, кого бить нужно. Впрочем, она атакует всех.
Осторожно, зная цензуру, Лев Рыжков подмигивает, что государство придумало «Большой стиль». Что ж, тут сложнее, чем кажется альтерлитовскому волку. Большой стиль не может не быть связан с властью. Дело не только в дотациях. Дело в мысли о трудной судьбе человека, о необходимом взрослении интеллигента, который расстается с нигилизмом ради служения не только внутренним богам.
Диссидентство, обернувшееся иноагентством, с каждым новым шагом отрицания России убеждает, что эпос – как жесткий, во многом черно-белый способ оценки главных конфликтов – придуман точно не современными патриотами, а их весьма успешными оппонентами, считающими себя призванными на войну очень давно. Так что – раствориться в госмасштабе, стать одним из винтиков машины, которая всегда сильнее и правильнее тебя? Понимая мрак русофобии, стать подчеркнуто официальным светом? Не думаю. В отношениях с государством Большому стилю нужна интрига, неизбежно трудная.
Мне сложно критиковать Захара Прилепина: он был там, где не был я. Однако, читая «Некоторые не попадут в ад», удивлялся. Такой умный, сильный, известный, владеющий словом, автор и герой собственной донбасской истории, все ждет, что и когда скажет Император. А если Император ожидает, когда ты, большой русский писатель, преодолеешь некоторую вялость историко-художественного замысла, войдешь в сюжет себя сознавшей воли и сообщишь из побеждающей поэтики поступка, когда и что делать и говорить!
Мастер словесности, ожидающий (я уже о нас, не о Прилепине) приказа или разъяснения сверху, функционирующий от премии до премии, смотрится провально, но привычно. Если этот стиль действительно Большой, предстоит совместная работа с государством по его очищению от негодных элит, рожденных постсоветским распадом и построением нового фарисейства. Они сумели обожествить наживу и связанные с нею контексты. В бюрократическом мире страдают иначе, чем в иных местах. Там цветет чиновничье ницшеанство с четким пониманием этикета. Словесность Большого стиля, включая литературу и публицистику, эссеистику и блогерство, обязана стать оружием государства в борьбе с самым устойчивым демоном – с кастовым духом самодостаточной бюрократии, грозящим переместить Россию в злейший анекдот. А если не так, если основные проблемы Русского мира – и уже почти мировая война, и кризис правящего класса – будут замалчиваться, то зачем вообще Большой стиль?
В словесности легче трудиться одному, работать на себя, в персональном тексте находить и утверждать экстремальные точки смысла. Скажу гордое слово, полное эгоизма: мне было бы интересно, не входя в союзы, создать малую теорию новейшего Большого стиля и предложить ее на рассмотрение соратников и противников.
И все же это искушение избыточным романтизмом. Надо не просто нести, есть смысл проповедовать бремя коллектива и спасительную силу командной игры. Возможно, настоящую пользу принесет немногочисленный штаб одержимых прагматиков. Опять оксюморон? Да, признаюсь и каюсь. Размах дискуссий должен быть впечатляющим, действия по сближению союзов правого фланга должны быть смелыми, битвы (а не умолчания!) с иноагентами – заметными, площадок для обсуждения лучше – много, и вместе с тем рад буду приветствовать координацию без разлива демократии, присутствие лишь нескольких мастеров словесности, согласных совместить личную литературу с обязанностями постоянно включенных функционеров.
Но они должны быть идеологами словесности (не только литературы!) и процессов, с ней связанных. Да, литература – непредсказуемая игра глубоких, меняющихся днем и ночью теней, тайный модерн в полной тишине пробуждающегося сознания. Внимательный интерес к неожиданной свободе творца, совершающего исход из всех рациональных проектов, может помочь литературному арбитру не стать юридическим лицом. В Большом стиле есть место искренности и личному безумию, лишь бы они не стали подражанием бесполезным фейкам о том, что требуется от настоящего писателя.
Но если центр управления, живущий созданием единого сложного сюжета нашего литпроцесса, не будет создан, Большой стиль уйдет в мир метафор, интересных сочетанием советских масштабов и нашей нереализованной мечты. На либеральном фланге этот единый сюжет придумывают без усталости.
Еще несколько соображений и фабул, на возрастающей скорости, как вопрошания. Мы давно уже отдали либерпроповедникам многих гениев, например, Бориса Пастернака. Быков* написал о нем свой тысячестраничный символ веры, признание в любви Живаго – герою и человеку, которого сотнями рук тащат на специфическую западную Голгофу. И я, например, согласился с этим жестом. Не подвергая сомнениям, говорю о живаговщине как форме литературоцентричной, противогосударственной, антирусской религии. И Михаил Шишкин* в ней, и Борис Акунин*. И Марина Степнова, при всех ужасах своей поэтики, тоже в мягкой живаговщине. А не побороться ли за Пастернака и Бродского – хотя бы так, как это десятилетие назад делал Владимир Бондаренко? И обязательно ли соглашаться, что весь наш Серебряный век против классической России?
Онтология современной русской литературы ужасающе бедна, особенно – прозы. Часто сознания, ответственные за произведения, просты до примитива и примитивны до трэш-мировоззрения. Многие филологи будут до конца света нести «весть» о «смерти автора» и «нарративных стратегиях», об «отсутствии реализма» и «победах субъективной рецепции». Про оккупацию Бахтина постмодернистскими нарраторами мы уже говорили. Но это не исправит случившегося – провал метафизики в новейших повествованиях достигает шокирующих показателей. Конечно, никто не обязан быть христианином. Разумеется, говорить о запланированном церковном движении литературы – глупость, а занятия библейскими сюжетами и подтекстами – частность значимых энтузиастов. Но не взять ли на себя ответственность – и спросить: ты, пришедший в мир русской литературы, хоть что-то знаешь о ее православных истоках? Ты, звенящий пусто в романах «Вера» (Александр Снегирев) или «Дождь в Париже» (Роман Сенчин), может ты сам фатально пуст и еще не поздно что-то понять и перестать транслировать «ересь» – не религиозную, а идейно-художественную? Маленькие люди часто гневаются, что остались большие. Так уж повелось, что у нас им часто дают премии.
В один из вечеров недавней конференции две ученые дамы, не без ерничества и агрессии, высказались примерно так: «А что плохого в творчестве Улицкой*? Ее читают, о ней с удовольствием пишут диссертации. Там присутствует нравственный смысл, там много реального, житейского, далекого от идеологии. Почему вы преследуете хорошего автора? Вы же христиане вроде. Почему, опираясь на притчу о прощенном разбойнике, не прощаете, не делаете шаг навстречу?» Так может не просто ответить, а, перестав делать вид, что «никого нету кроме нас», биться с другими – изучать их поэтику, чтобы рассказать о том, как устроена она со всеми сюжетами отречения от России и спасительной эмиграции?
Так что такое Большой стиль? Это жажда тоталитарных начал в культуре, молитва о государственном присутствии или закономерная цель новейшей словесности, которая желать преодолеть разные «негативные катарсисы», проще сказать – хорошо продаваемую страсть к тьме? Это всего лишь трехдневная конференция или рыцарский орден на просторах Русской Идеи?
А что такое Большой стиль для меня? Несогласие с «горизонтальным положением», с гностическим презрением к бессмертию нашей души, с превращением литературы в мнимо коммерческий проект, за которым стоят все те же идеологи расчеловечивания, субъекты трансформации Слова в массовые слова о весьма серьезных, бронебойных «пустяках». Большой стиль – это лестница, с которой мы можем упасть и разбиться, потому что всякая высота – трудно и больно. Но подъем необходим, иначе потеряем не только литературу.
