Грызть ногти ей надоело. Шить тоже. И не было ничего скучнее, чем читать от скуки. Когда же это интересно ее жизнь превратилась в такую рутину. Словно на съёмках фильма День сурка, когда еще не живешь как в этом фильме, но повеситься хочется уже на втором дубле.
Иногда Эстер страшно хотелось с кем-то поговорить. Темы сами появлялись у нее на пороге, толпились там и ждали обсуждения. Не дождавшись, они обижались и делали вид, что уходят. Хотя на самом деле, они висели там за домом, как белье на веревке – и вроде не мешают сильно, но и покоя не дают.
Временами Эстер хотелось обсудить беспокоящие ее темы, разобраться в них, услышать другое мнение. Странная жизнь, поговорить можно почти всегда, но не всегда есть возможность обсудить. Ей нужна была дискуссия за чашечкой кофе или бокалом вина. Она была человеком, которому было важно физическое присутствие собеседника, в обратном же случае она отдалялась. Те, кто был хоть немного на нее похож, жили далеко и звонили просто поговорить. А те, кто ее окружал, говорили с ней, но не рассуждали.
Таким образом на момент нашего с ней знакомства, я была ее единственным собеседником. А наше знакомство с Эстер состоялось сразу после моего выхода из клиники В. И. К.
– Просыпалась ли ты когда-нибудь от жуткого чувства одиночества? – спросила однажды Эстер – Ну, знаешь, когда душевная боль начинает проявляться физически. Представь, вот просыпаешься ты ночью, откашливаешься несколько раз и чувствуешь невыносимую боль, словно кто-то изнутри режет стенки грудной клетки. Не совсем понятно это легкие устали от простуды или душа прячется за этой болью.
Душа ведь порой как маленький ребенок, который всем сердцем любит тебя и заботиться о тебе. И когда ей становиться плохо, она не показывает это сразу, она тянет время. Она бегает по углам, скрывая простуду, и кашляет в подушку. Пьет тайком микстуру на кухне, когда дома никого нет. Она не признаётся, чтобы ты не переживал. Но когда скрывать болезнь больше не получается, она прячется за физическую боль. И вот проснувшись как-то ночью, ты понимаешь, что это болит она – не грудная клетка.
Знаешь, сегодня страшно хочется пройтись по улице, – продолжила она, сжимая в руках пустую пачку красного Мальборо, – под проливным дождем, без зонта, в простой ветровке. Температуре около нуля, но я не почувствовав холод. Хочется пройтись одной, не потому что не с кем, а потому что так хочется.
– А люди? Что подумают они?
– А люди возможно посмотрят с высока. Им будет казаться, что я жду опеки и внимания. Но им не понять. Возможно, одни протянут руки, другие зонтики, им просто захочется помочь. Третьи откроют двери и предложат зайти, и обидятся в случае отказа. Но им всем невдомек – не этого требует душа. Эти люди напоминают деревья баньян. Стоит тебе замедлить шаг так они тут же попытаются остановить тебя, зацепиться за твой башмак или куртку и стиснуть в своих объятиях до боли, до саморазрушения. – Она достала из правого кармана зажигалку и закурила.
Я вдруг почувствовала всю боль от таких объятий, а она снова начала курить.
Я предложила прогуляться, она отказалась. Парк находился в десяти минутах ходьбы от ее квартиры. Он был большим, пустым и голым. На дворе был апрель, но на деревьях не было ни почек, ни намека на их скорое появление. Весна была только на календаре, висевшем на стене ее основной комнаты.
В то утро она рассказала мне про свое детство, про родителей, про город в котором родилась. В тот день я поняла, почему мы с ней встретились. Почему ей было так легко открыть мне дверь, а мне переступить порог.
– Знаешь, я наконец-то поняла правила игры, в которую была вынуждена играть на протяжении многих лет. Я попала в эту игру совершенно случайно, словно это было в один из первых дней школьных каникул.
Я сидела за столом, завтракала бутербродами, и беззаботно смотрела на мир. В то утро я всей грудью вдыхала свежий прохладный воздух, заполнявший кухню через открытую форточку. За окном росло дерево (с штучками похожими на сережки, название которых я не знаю), оно защищало наш палисадник от знойного летнего солнца. Во дворе сосед развешивал белье на веревку, заранее натянутую между двумя старыми качелями. Помешивая сахар в кружке с черным чаем, я думала о предстоящем дне, думала о том, что вечером мне не нужно будет делать уроки. Я представляла, как буду играть с ребятами в футбол до темноты, до самой ночи. А когда мяч совсем не будет видно, мы все равно будем играть, до тех пор, пока кого-нибудь из нас не позовут домой. Наступало время летних каникул. Наши команды становились больше, играть в игры становилось интереснее.
В то утро меня охватило радостное предвкушение и сердце мигом забилось сильнее. В то лето я могла не просто оставаться дома одна, я могла выходить на улицу, когда никого не будет дома. А это значило, что мне стали доверять, а это значит, что я стала взрослой. Теперь я могла носить ключ на резинке, повесив его на шею, и спрятав за футболку. А это значило, что можно будет забегать домой попить воды и давать попить друзьям, без страха, что загонят на обед или по другой дурацкой причине, придуманной взрослыми.
По радио, стоящем на холодильнике позади меня, уже привычный голос ведущей передавал гороскоп на сегодняшний день. «И кто ж верит в эту чушь?» – усмехнулась я и заметила друзей, собиравшихся у соседнего подъезда. Наспех закинув в раковину посуду, я схватила любимую куртку и бросив мельком: «Деда, не теряй, я во двор», пулей вылетела из квартиры. Я боялась, что не успею, что друзья уйдут играть без меня. Я торопилась, перепрыгивала через одну ступеньку, но как только открылась дверь подъезда, меня неожиданно сбил с ног сильный ветер. Он появился из неоткуда. Он поднял меня и стал уносить.
Уже в воздухе, я посмотрела на своих друзей, стоящих у игровой площадки, на деда, идущего за утренним выпуском газеты, и поняла, что вижу их в последний раз. Для меня начиналась другая игра. Игра под названием жизнь. Жизнь чужая не моя. Жизнь, в которой моей осталась только любимая куртка.
Я дослушала рассказ Эстер, и задумалась. А когда интересно мы начинаем взрослеть. Много ли на свете детей, которые с самого детства ведут взрослую жизнь, может и не осознанную? Сколько осталось взрослых, осознанно пытающихся остаться детьми? Эти вопросы, как и многие другие, обычно оставались в моей голове без ответа. Эстер сидела напротив, подперев рукой подборок и молчаливо наблюдала за монологом происходящим у меня в голове. На столе лежали еще теплые кокосовые печенья, а в кружках неторопливо остывал крепкий красный чай. Мы выкурили по две сигарете и ближе к полудню я сказала, что мне надо идти.
На центральной улице, проходя мимо одной из витрин, я заметила, что сегодня на мне плащ, которому уже целых десять лет. Еще через пару кварталов мимо меня прошла женщина в похожем плаще, и я снова задумалась. Интересно, а когда мы переходим в это состояние взрослости, при котором начинаем носить вещи десятилетиями?
В клинике у одного моего знакомого была рубашка, которой было лет пятнадцать. Он был к ней жутко привязан, хоть и носил ее не регулярно. Она была частью его жизни, словно молчаливый свидетелей всех его успехов и падений на долгом пути становления – от подростка до взрослого мужчины.
– Интересно в какой момент вещи становятся нашими друзьями и членами семьи. Возможно все дело в том, какие чувства мы испытываем, надевая их с утра и смотря на себя в отражение?
– Возможно, – улыбаясь ответило мое отражение.
В понедельник курьер привез Эстер кофеварку. Она позвала меня к себе и стала рассуждать о смерти.
– Было ли тебе так страшно за жизнь человека, что казалось ещё мгновение и у тебя остановиться сердце. Так страшно за кого-то, что тебе хочется выстроить барьер между вами, чтобы меньше любить, меньше чувствовать, меньше бояться. – она расхаживала по кухне в ожидании кофе, теребила волосы и курила одну за одной.
Знаешь, этот страх буквально сжирает меня изнутри, как живущий в организме невидимый червь, он не уловим, но отлично чувствуется. Знаешь, первый год после случившегося страх и последующие за ним спазмы преследовали меня повсюду, я чувствовала их и днем, и ночью. Со временем они стали приходить только по ночам, навещая меня регулярно словно мои умершие родственники. Я вроде вернулась в прежний мир, но по-старому жить уже не в состоянии. Я вижу реальность через искаженную призму происшедшего, словно одела очки, выписанные не мне.
– А может это ты сама принесла страх в свою жизнь и носишься с ним как с дорогой, но неподходящей к твоему наряду сумкой? – спросила я ее, допивая третью чашечку свежезаваренного кофе. – Может надо было просто посмотреть, но не забрать с собой.
– Может, – нехотя ответила Эстер, явно не соглашаясь с вышесказанным. – Я имею в виду, что у страха много разных сумок. Понимаешь? Он коварно расставляет их на витринах и ждет, когда кто-нибудь выберет одну. Возможно, тебе, просто не посчастливилось стать хозяйкой такой сумки?
– Вполне возможно. – сказала она немного позже. – Но я просто не в силах избавиться от этой сумки. Ручки въелись в мои ладони и пустили корни, добравшись до самого сердца.
Самая темная ночь перед рассветом, услышала я как-то в одном фильме.
Перед самым отъездом и у меня сдавали нервы. За две недели до отъезда я поймала себя на мысли, что если не куплю увиденный в интернете набор итальянских керамических тарелок с ручным узором, то просто взорвусь на мелкие кусочки. У меня не было своей квартиры, не было своего дивана и даже своей плиты. У меня не было ничего кроме трех чемоданов и двух рюкзаков, но мне срочно нужен был этот набор.
Еще мне нужно было радио, которое будило бы меня по утрам. Я хотела просыпаться под любимые мелодии, доносящиеся из соседней комнаты, а не под отвратительный звук будильника на телефоне: бип-бип-бип, от которого пропадает настроение и начинается утренний психоз.
Я жила днём своего отъезда из этой местности.
Жизнь хомяков или хомячья жизнь.
Невозможно абстрагироваться.
Внутренний маленький психоз.
Маленькие срывы и маленькая злость.
Эти четыре строчки были написаны черной гелиевой ручкой на четырех аккуратных кусочках белой бумаги. Они были приклеены в коридоре канцелярским скотчем и обведены красным маркером.
Когда в тот день я переступила порог ее квартиры, то сразу поняла, что происходит что-то не ладное. Ее всегда аккуратно убранные черные волосы торчали во все стороны, на лице был килограмм косметики, а из одежды только серая майка, доходившая до колен. Я словно очутилась в заброшенном доме, где мне встречало живущее там приведение. Оно не боялось меня, оно мне доверяло, но я ничем не могла ему помочь.
– Я так больше не могу, – прошептала Эстер, протянув мне кружку с кофе. – Хочешь я добавлю тебе рома? – спросила она и скрылась на кухне.
– Когда ты в последний раз принимала ванну, Эстер? – не удержалась я, чувствуя непонятный и отвратительный запах в ее квартире.
– Сегодня в пять утра, – ответила она. – Это всё из-за дурацких мешков для мусора. Я протянула один консьержу, но пакет порвался, а он не захотел его собирать. Осторожно, не наступи на кожуру банана!
Я опустила глаза и увидела остатки мусора на мебели для обуви. Ее белые лакированные туфли были покрыты какой-то непонятной бордовой слизью.
– Не обращай внимания, – она словно прочитала мои мысли, – это я делала клубничный сироп. Хотела испечь такой же торт, который ты подарила мне на новый год.
– Ты ела? – спросила я, глядя на битую посуду в раковине.
– Еще нет, – нервно ответила Эстер и стала готовить омлет.
Следующий час мы провели молча. Мы молча пообедали, молча прибрались и собрали всю битую посуду в специальный ящик.
Я так больше не могу, – услышала я за спиной, открывая морозильник. – Ну, так я начну? – немного раздраженно спросила Эстер, смотря на меня в упор.
– Начинай. – ответила я и налила себе двойную порцию Monkey Shoulder.
Она добавила рома себе в кофе, села на диван по-турецки, поставив чашку на журнальный столик перед собой:
– Ощущение уже который день, будто у меня внутри поселился маленький человечек. Он не нудит, не болтает, не плачет, он просто злится. Он такой же, как и его брат – раздражение. Только он старше и выше, но он не более симпатичен и приятен. Внутренняя злость и раздражение заполняют меня как газ. Белый или бледно серый… – Она посмотрела в окно, но тут же отвернулась. – Скорее белый. Он в каждом углу этой долбанной квартиры, за каждой дверцей кухонного шкафа и в каждой клетке моего тела. От этого газа у меня тупая и ноющая головная боль, вздутие желудка и упадок сил. Проходят дни, а единственное чем я занята – это успокоения этих двух братьев.
– А может надо просто заняться другим, а не успокаивать их? – Я потушила вторую сигарету и убрала пепельницу за окно. – Может с ними как с террористами – диалог невозможен, а уговоры тщетны. Может если ты заполнишь тело и душу чем-то другим, тогда из-за отсутствия места, им придётся сдаться и уйти?!
– Но чем же заполнить? – в ее глазах на секунду промелькнула искра.
– Желаниями, – ответила я, ругая себя за сомневающийся тон в моем голосе.
– Мне хочется хотеть. Поверь. Мне хочется желать, но не желается. Я живу в перманентном состоянии усталости. Только сигареты и алкоголь. Только мысли. Три стены, два окна. Я задыхаюсь.
Эта жизнь взаперти съедает меня по кусочкам. Медленно и порой совсем незаметно. Знаешь, сначала я проводила на диване два часа, ровно столько сколько длился фильм. Потом стала проводить на нем три, четыре фильма, а дела оставляла на потом. Со временем я стала переносить все дела в календаре, меняя их дату и отдаляя выполнение. Я спасалась в вине, в виске, в роме. Мне казалось, что я спасаюсь. Сначала они меня успокаивали, поднимали мне настроение, а в некоторые моменты даже помогали смотреть в будущее. Потом меня стало тошнить. Не от самого алкоголя, а от его потребления. От его вкуса внутри меня. Потому что есть большая разница между вкусом во рту и вкусом в твоём теле. Странно видеть, как алкоголь некогда бывший тебе другом становится врагом. Странно вообще говорить о своих взаимоотношениях с алкоголем также как о мужском половом органе или отношениях с матерью – ведь это что-то совсем личное. Такое что выходит за рамки чужого понимания и ведь должно выходить! Но вот я говорю с тобой об этом, и это мне до ужаса кажется странным.
– А что в нашей жизни не странно? – искренне удивилась я, не дав ей закончить. Может просто надо верить? Несмотря, вопреки?
– Ну и ты туда же! Ну почему, все в нашем мире сводится к вере. К вере внутри себя или как к отдельному явлению. Надоело, черт возьми!!! Понимаешь!
Я не сижу в темноте, в моей комнате достаточно света.
Я не боюсь, не так как раньше по крайней мере.
Я не стою на месте, мир движется вокруг меня.
Я не…
Что ж ещё НЕ?!
Я не чувствую, не радуюсь, не живу. Вот!
Я словно попала в плен и не замечала, что нахожусь в нем. А сейчас, когда осталось совсем немного, когда вот уже слышен спасательный отряд и вертолет летает над моей крышей, именно сейчас у меня нет ничего кроме пустоты. Я словно в белой комнате какой-нибудь психиатрической больницы. Все ее стены и потолок обтянуты белым кож. замом, всё поделено на квадратики с круглой пуговицей в центре. Есть маленькое окно, но до него не достать, а за ним только бордовая кирпичная стена. И вот я сижу в этой комнате без чувств, без радостей, без надежд. Я не знаю когда и как я сюда попала и сколько пробуду ещё здесь.
Она закрыла лицо руками и расплакалась.
Последние месяцы пребывания взаперти были особенно тяжелы.