Loe raamatut: «Обещала»

Font:

Глава 1

В конце августа мы с мамой отдыхали на побережье Черного моря. На пляже в песке я нашла две стекляшки, отшлифованные, овальные. Одна медовая, как янтарь, другая – редкого василькового цвета. Стоя в очереди за картошкой фри, я перебирала их в кармане шорт, время от времени вытаскивала одну и пыталась угадать, какая попадется в этот раз. Мужчина, стоящий передо мной, бритый налысо, плечистый, взял за руку свою дочку лет пяти, поднял вверх и держал над землей. Девочка плакала, кричала, что ей больно, а он улыбался, сквозь стиснутые зубы что-то говорил ей тихо-тихо. Девочка просила, чтобы папа ее отпустил, тянулась свободной рукой к своей маме, а та как оглохшая стояла – в солнечных очках, с этим дебильным подносом за дебильной картошкой, даже не оборачивалась. Все взрослые просто переглядывались и молчали, мерзкие. Как будто все нормально, как будто ребенок – вещь: хочешь – мни, хочешь – руки выкручивай.

Очередь смотрела в сторону девочки и ее мучителя-папаши, но никто ничего не предпринимал, только таращились, словно пластиковые пупсы в магазине игрушек.

– Мужчина, девочке же больно. Зачем вы так? – Это моя мама подошла.

Она такая, за каждого вступится. Конечно, она не идеальная, но жесткость, особенно по отношению к слабому, не потерпит.

Мужчина после слов мамы опустил дочку на землю, та вырвала руку и отбежала.

– Сама виновата… стоит крутится, – сказал он куда-то в сторону.

Мы с мамой ушли из очереди. Аппетит пропал напрочь. Я еще много раз оборачивалась, старалась взглядом проделать дыру в голове этого папаши, или поджечь его, или наслать кишечку какую-нибудь, чтоб он весь свой отпуск провел верхом на унитазе.

– Мам, что с ней будет дома?

– Тоня, честно, я не знаю, – вздохнув, ответила мама.

Я тогда подумала: даже хорошо, что скоро школа и мы завтра уезжаем домой и больше не столкнемся с этими людьми.

Думаю, я неплохой вариант подростка. С успеваемостью все нормально, иногда меня даже выделяли: то сочинение толковое, то инициативу проявила. А все свои промахи я ловко скрываю. Не то чтобы я вру часто, просто берегу мамину нервную систему. Ну, прогуляла, отчитали меня в кабинете директора, я виновато покивала, зато двойки нет за несделанную домашку. И учителя в прошлом году классные были, не вызывали по каждому поводу родителей. Какие учителя будут в новой школе, посмотрим.

Мы живем в поселке городского типа – пгт. В нем три школы. В нашей велся многолетний ремонт. Сколько помню, все время стояли строительные леса снаружи, рабочие в заляпанных синих спецовках замазывали трещины, перестилали крышу. Но начальству, похоже, наконец стало ясно, что здание проще снести. Поэтому всех учеников перевели в новую школу на окраине поселка за железнодорожными путями.

Раньше в нашей параллели было всего два класса, «А» и «Б» – восемнадцать человек в каждом. В новой школе есть и «В», и «Г», а из-за вновь прибывших теперь по тридцать человек. Как там распределяли народ, я уж не знаю, но наш класс расформировали равномерно по всей параллели. Нет чтобы сделать «Д» и всех из снесенной школы отправить туда.

Из наших в «Б» попали шестеро. Я, Алина с Полиной – этим двум повезло, они сидят, как и сидели, вдвоем: «Ля-ля-ля-ля-ля»… Мы с Леной – моей бывшей лучшей подругой – их так и прозвали: Ля-ля. По-доброму, Алина с Полиной даже смеются, когда их так называют. Лену и меня разлучили, теперь она в «А». Мы общаемся, но уже не так, как раньше: она быстро нашла в новом классе подругу на замену, говорит: «Ариша такая классная, такая веселая…» такая, как Лене надо, видимо.

Кроме Ля-ля в «Б» класс перешли Ян, Тимур и Стас. Тимур с Яном нормальные, с ними и поболтать можно, и не придурки, я к ним как бы прилепилась третьей. Еще со старой школы они меня звали Тоха, полное вообще-то Антонина, но так даже учителя редко ко мне обращаются.

Со Стасом нас усадили за одну парту. В прошлом году он к нам в класс перешел из города. Значит, мы все просто новенькие, а он новенький-новенький.

Новенький-новенький – странный. Высокий худощавый молчун, стоит все время в коридоре, прижавшись рюкзаком к стене, горбится и смотрит на всех из-под густющих бровей. У деда моего такие вот брови, а в тринадцать с этими кустами ходить – жуть. Еще я как-то видела, новенький читал книгу о странгуляционной борозде – это полоска от веревки на шее у тех, кто повесился. Вопросов задавать я не стала, ну его. Новенький тихо сидит рядом со мной, не раздражает.

У меня был нормальный телефон, у Тимура и Яна – старье. Поэтому на переменах мы смотрели видосы на моем телефоне, обсуждали их, смеялись на весь коридор – весело было. Но потом появился Сергей Сергеевич – наш физрук. В прежней школе у нас физры, считай, не было. Только бег вокруг здания, потому что в спортзале текло или сыпалось с потолка. А этот новый физрук всех начал прям напрягать, а меня напрягал конкретно. Девочек заставил в волейбол играть, а я не хочу, у меня пальцы нежные, я рисовать люблю – и пальцы мне для рисования нужны, а не мяч отпихивать. И вообще, этот навык – мячик отбивать – он что, необходим жизненно? Думаю, нет. Вот бег – дело. Удрать от кого-то, или, если опаздываешь – раз, вспомнил школьную программу, и успел.

А пацаны попали в секту Сергея Сергеевича: он их хвалил, типа они суперталантливые и спортивные, хотя больше на обычных доходяг, по-моему, смахивают. Тимур и Ян стали не только на физре, но и после школы играть в футбол. А на переменах все время голевые моменты, суперпередачи обсуждают. Месси – то, Роналдо – это. Я про Роналдо знаю, что он красивый, а про Месси – что в рекламе чипсов снимался. Или они оба снимались. А пацаны еще и всю эту тоску в моем телефоне смотрят, батарею разряжают. Я раз – и не дала им как-то телефон.

– Тоха, ты чего? Жалко, что ли? – возмутился Тимур.

А мне не жалко, мне скучно!

Пацаны сразу нашли другой источник интернет-трафика. Прям как Лена, сориентировались быстро. Осталась я опять одна. Решила, буду присматриваться, искать себе подходящего человека.

Глава 2

Я люблю понаблюдать за людьми. Делаю вид, что мне пофиг, как все по парочкам-троечкам разбились, но обидно, что меня со счетов сбрасывают так просто. Поэтому с выбором друзей теперь не спешу.

Олеся со второй парты ничего – не умничает, но если на истории, например, учительница спросит, что Олеся думает по поводу Смутного времени, то Олеся всегда подберет нужные слова типа: «Это был тяжелый период для российской государственности, и очень здорово, что он закончился». Учительницу, которой нужно опросить еще сто таких же Олесь в течение дня, ответ устраивает.

И вот я уже обдумываю, с какой фразы начать ближе знакомиться с Олесей, как вдруг в столовой вижу, как она ест. Жесть! Люди как едят кашу? Берут ложку, набирают ею кашу, засовывают ложку в рот и туда, в рот, кашу сгружают. Олеся – ну чудо, – зачерпывает кашу ложкой, высовывает язык, высыпает кашу на высунутый язык, а потом язык с кашей отправляет в рот – словно рептилия какая-то.

Олеся увидела, что я на нее уставилась, жуя, спрашивает:

– Ты чего так смотришь?

– Ничего, просто залипла.

Стою и думаю: может, я сама ем вот так же или даже уродливее? Прямо в столовой подошла с тарелкой гречки к зеркалу на колонне, и давай есть и разглядывать себя. Не, я все же нормально жую, язык не высовываю, вижу, что есть над чем поработать – например, убрать гречку с переднего зуба, чтоб не выглядел сгнившим, но в целом прилично смотрюсь.

И тут уже я почуяла, что на меня смотрят. Это Даша Римдёнок. У нее всегда одно выражение лица, как у сотрудницы поликлиники в регистратуре – типа спрашивает: «Че вам?». Она в классе ни с кем не общается, это, видимо, ниже ее достоинства, а вот на переменах частенько болтает с компанией старшеклассников. Она так равнодушно-бесстыдно смотрела, что мне стало неловко. Я отнесла тарелку на стол для грязной посуды, допила компот и пошла на урок музыки.

Наша учительница музыки, а по совместительству классная руководительница Галина Владимировна, все время как бы на взводе, на подрыве. Все классные как классные: на своих уроках о поведении, об успеваемости говорили, о том, что нужно на занавески сдать, отодрать жвачку от парт и паркета… Наша – нет. Она прям свой предмет обожала. Первую часть урока Галина Владимировна рассказывала о великих певцах и композиторах, в это время можно было просто тихонько заниматься своими делами. Вот я и сидела, калякала в блокноте, не слушала толком.

– У тебя карандаш есть? – спросил вдруг Стас.

Так, если со мной новенький-новенький заговорил, надо срочно что-то делать, а то скоро врасту с ним рядышком в стену в коридоре, будем вместе смотреть исподлобья на одноклассников, хрипя, как зомби, и капая на пол слюной.

– У тебя карандаш есть? – повторил Стас.

– Да. Сейчас. – Я порылась в сумке, положила перед ним карандаш.

У меня с собой всегда карандаши любой мягкости и твердости, люблю рисовать – в основном лица, иногда из головы, иногда учителей или одноклассников. Я, кстати, информацию лучше усваиваю, когда слушаю и вожу карандашом по бумаге, поэтому на уроке рядом с тетрадью по предмету всегда лежит мой блокнот.

После теоретической части музычка-классручка всех принуждает к хоровому пению. Она дирижирует, но от этого ничего не меняется, так как мы не понимаем ее жестов, а она задирает тонюсенькие нарисованные брови и обиженно так, по-детски говорит, что мы поем фальшиво. Мне ее даже немного жаль, видно, она прям старается сделать из нас хор Пятницкого. Я не пою, а рисую музы́чку с открытым ртом и подписываю ее портрет дурацким стишком.

Вдруг чудило Стас схватил ластик и начал быстро-быстро тереть по моему рисунку и буквам!

– Ты чего творишь?! – зашипела я, посмотрела в сторону и сразу же поняла, в чем дело – на меня надвигалась наша классная. Она взяла блокнот и встала у первой парты с моим шедевром.

– Так, интересно, Антонина, у нас урок музыки, а ты тут рисованием занимаешься?

Меня залило бордовым цветом. Стас успел стереть часть, но, кажется, все было видно и читалось хорошо, потому что Галина Владимировна объявила:

– Да тут еще и стихи! Что ж, давайте почитаем.

Музычка облизнула нижнюю губу, прокашлялась и начала:

По мнению учителя пения,
Пою я фальшиво!
Просто ужасно!

По моему мнению,
Фальшивые брови учителя пения
Просто ужасно прекрасны!

И тут краской залило щеки музычки. А у меня даже белки глаз начали гореть от напряжения. Казалось, я слепну. Неожиданно в полной тишине Даша Римдёнок взорвалась громким смехом с похрюкиванием. Вслед за ней и весь класс начал ржать. Я в ужасе смотрела на учительницу, мне было жутко перед ней стыдно. И вдруг Галина Владимировна тоже растянула губы в улыбке.

– Ну, Антонина, ну, выдумщица, – чуть смеясь, сказала она и вернула мне блокнот.

Я с тех пор на всех уроках музыки пою, не то что раньше. Получается плохо, у меня ни слуха, ни голоса, но зато пою от души.

К перемене сердце прекратило колотить изнутри по ребрам, и до меня дошло – неприступная глыба льда Даша Римдёнок оценила мой юмор, и новенький-новенький тоже удивил, пусть его план спасения и оказался провальным.

Даша подошла к моей парте, спросила:

– Покажешь рисунок?

Я смотрю – что это с ее лицом? Попытка изобразить улыбку?

– Да это так, набросок. На, смотри, конечно. – Я придвинула блокнот Даше.

Она стоит, рассматривает, опять покерфейс. Непонятно, нравится ей или нет.

Тут внезапно новенький-новенький:

– Прикольно, да? – спрашивает у Даши.

Даша кивает. А я между ними сижу – туда-сюда, сюда-туда головой кручу, как голубь. Хотя, если бы как голубь, то я бы не крутилась, просто одним глазом на Стаса, другим – на Дашу смотрела, клювом вперед.

– Стих про брови очень смешной, у меня аж пресс заболел, – сказала Даша.

– Спасибо, просто было очень скучно, само в голову пришло.

– У нашей Галины Владимировны такие брови, что просто преступление о них не написать. – Даша опять улыбнулась.

Я хихикнула по-дебильному, пискляво. И Стас рассмеялся. Мы с Дашей демонстративно посмотрели на его брови, намекая, что не ему над этим угорать.

– Понял, понял, – сказал Стас. – Можете не озвучивать.

– Что не озвучивать? Что у тебя брови моего деда? – съязвила я.

Но новенький-новенький не растерялся, сразу выдал:

– А у тебя имя моей прабабки!

Даша засмеялась и снова чуть хрюкнула.

– А ты чего угораешь? – говорю Даше. – Ты-то вообще непонятно как с такой фамилией живешь.

Договаривая фразу, я уже жалела, что так пошутила.

– Римдёнок, – гнусавым голосом сказал Стас. – В фамилию явно напихали лишних букв.

И, аллилуйя, Даша улыбнулась.

– Тоня или Тоха? – спросила меня Даша. – Как к тебе обращаться лучше?

– Или Антонина? – добавил новенький-новенький.

Я никак не могла понять, с чего вообще Стас так осмелел и разговорился. Но ответила:

– Лучше Тоня.

Даша села передо мной на свободный стул, это означало, что разговор продолжится. Мне стало тревожно и радостно.

– Тоня, а почему ты смотрела на себя в зеркало, когда ела? – спросила Даша.

– Ты смотрела, как ешь? – уточнил Стас и, не дождавшись ответа, обратился к Даше: – А ты смотрела на то, как Тоня ест и смотрит на то, как она ест?

– Да, – ответили мы с Дашей хором.

– Давайте так, – предложила я. – Вы завтра вместе со мной пойдете в столовую и понаблюдаете. Уверена, догадаетесь, из-за чего я ела перед зеркалом. Идет?

– Идет, – согласилась Даша.

– У-у-у, круто, интрига и расследование! – кивал Стас.

Теперь, когда я увидела, как, похрюкивая, смеется Даша, она казалась совсем другой – да, по-прежнему закрытой, но уж точно не окаменелой и хладнокровной. И почему я никогда раньше не общалась со Стасом? Наверное, с Леной все время была, а потом с этими футболистами хилыми.

Мы обменялись телефонами и сразу создали групповой чат. Стас назвал его «Ешь перед зеркалом», ближе к вечеру Даша переименовала чат в «Брови деда».

Кажется, я нашла своих.