Mine üle audioraamatule
Поэтому модель нашего лица в коре нашего же мозга меньше подвержена уточнениям и корректировкам. А глядя на него «сверху вниз», мы видим то, каким оно было, а не то, каким оно является сейчас.
С одной стороны, обидно, наверное, осознавать, что ты выглядишь старше, чем привык о себе думать. Но, с другой стороны, если забыть об этом факте, в самом зеркале, согласитесь, обнаруживается буквально психотерапевтический эффект.
Чудны дела твои, Мозг!
Человеку, исследующему истину, необходимо хоть один раз в жизни усомниться во всех вещах.
Рене Декарт
Муравьиная королева хуже английской: и не царствует, и не правит. Она только бесконечно рожает…
Самоопределение муравьёв – какая программа в нём включится (разведчика, охранника или няньки) – определяется генетически: кто на что оказывается более годным.
В муравейнике нет ни центра власти, ни, как бы сказали бизнес-коучи, миссии. Есть лишь ограниченный набор потребностей и средства их реализации – то есть поведенческие программы конкретных муравьёв, подготовленные эволюцией и подстраивающиеся под условия среды.
Предложи нам сделать ставку на такое «общество», мы бы, разумеется, отказались. Однако же его «примитивность» не помешала ста миллионам лет героической муравьиной истории, ознаменовавшейся колонизации всего мира (Антарктиду в счёт не берём).
Я уж не говорю про численность: несмотря на микроскопические размеры муравьёв, их общая масса сопоставима с массой всего человечества[7].
То есть никакой «души», никакого «разума», никакой «вершины эволюции» и «венца творенья», а такой грандиозный репродуктивный успех! В чём же тут хитрость?
Хитрость в отсутствии хитрости.
Упомянутые поведенческие программы у конкретных муравьёв (и, к слову, у конкретных нейронов) достаточно чёткие. А вот насколько они будут реализовываться – это определяется количеством вовлечённых в процесс нейронов… Ох, нет, извините, муравьёв! Постараюсь больше не сбиваться.
Итак, количество вовлечённых в конкретную деятельность муравьёв зависит от влияния ряда внешних факторов: их поведенческие программы могут запускаться температурными условиями, влажностью, количеством созревающих личинок, запасами пищи, и т. д., и т. п. Всё это прямые внешние влияния на поведенческие программы.
Кроме того, конечно, на муравьёв воздействуют сигнальные вещества, выделяемые другими муравьями. Пока одни муравьи заняты одними делами, другие заняты другими (что естественно, потому что в них, как мы уже знаем, заложены разные поведенческие программы).
Впрочем, о достигнутых результатах в рамках своей деятельности они, конечно, сигнализируют друг другу, что влияет на поведение тех и других.
Таким образом, поведение конкретного муравья определяется, с одной стороны, его собственной поведенческой программой, с другой – той информацией на химической основе, которую ему передают муравьи, занимающиеся в этот момент какими-то другими делами.
Теперь давайте проведём мысленный эксперимент и представим себе это пространственно…
Допустим, у нас муравейник в 200 тысяч муравьёв. Немного, конечно, ведь в среднем в муравейнике порядка 2 миллионов особей, но я взял это число намеренно, хотя и чисто символически – из тех соображений, что совокупное количество нейронов у муравьёв такого муравейника будет примерно равно количеству нейронов нашего с вами мозга.
Итак, каждый муравей занят своим делом – от королевы, которая производит потомство, до последнего солдата, охраняющего рубежи или запасы своей родины.
Рабочие муравьи разных специальностей исследуют территорию на предмет пищи (разведчики), разделывают и переносят эту пищу в муравейник (охотники), разводят тлю, мелют семена, ухаживают за королевой, и т. д., и т. п.
Между всеми муравьями действует сложная система коммуникации, позволяющая организовывать отдельные группы муравьёв под определённые задачи.
Внешние факторы – температура, количество пищи, влажность и т. д. – определяют ту муравьиную активность, которая оказывается более предпочтительной в сложившихся условиях.
То есть есть некая территория, на которой происходит охота, собирательство и ведётся сельское хозяйство. Пища усваивается в центре – в самом муравейнике, и там же формируются запасы на будущее (на зиму, например).
Муравейник как целостный организм растёт – количество муравьёв увеличивается, сам «дом» тоже разрастается.
На зиму организм муравейника территориально сжимается – все муравьи возвращаются «домой» и впадают в спячку. По пришествии тёплого времени года муравейник снова возвращается к своей обычной деятельности.
Муравьи возвращаются к своим привычным муравьиным делам, обеспечивающим дальнейший рост и выживание этого целостного организма.
Теперь вопрос: является ли деятельность муравейника целенаправленной и целесообразной в рамках его – биологических – задач?
Мне кажется, вполне.
Можно ли сказать, что он рационально и даже в каком-то смысле разумно подходит к решению своих жизненных задач?
Можно так сказать.
Наконец, является ли он живой системой?
Безусловно.
Итак, перед нами живой организм, рационально и целесообразно решающий поставленные перед ним природой задачи, действуя предельно целенаправленно.
Никого не напоминает? Нас, например?
Но позвольте, а где же «дух» в этой машине?
При этом, согласитесь, всё происходит так, как и в нашей с вами жизни. Причём как на уровне индивидуума, так и на уровне всего человечества, расселившегося по континентам (Антарктиду в счёт не берём) и недавно обогнавшего муравьёв по совокупной живой массе…
Да, всё точно так же. А никакого нет, простите, руководства и центра силы!
Руководящий центр, центр силы и центр принятия решений – это лишь психологическая иллюзия. И в случае отдельно взятого мозга, и в случае конкретной человеческой «личности», и тем более если смотреть на человечество в целом всякая наша деятельность является результатом сложения множества сил, где мы – лишь точка, через которую эти силы проходят.
Всё это лишь разные подвиды «муравейников».
ФИЛОСОФИЯ В РАСТЕРЯННОСТИ
Проблема сознания, мышления, чувствования постоянно оказывалась в центре философии и философских споров.
Как нечто физическое (тело), находящееся здесь и сейчас, может охватывать своим сознанием прошлое и будущее?
Как оно может чувствовать, если это всего лишь тело, а мы знаем, как оно выглядит на столе патологоанатома?
Эти вопросы ставили в тупик многие великие умы.
Возможно, самой знаменитой иллюстрацией этого тупика является мысленный эксперимент блистательного философа, математика, учёного Готфрида Вильгельма Лейбница, предложенный им в 1714 году в работе «Монадология»:
«…Если мы вообразим себе машину, устройство которой производит мысль, чувство и восприятия, в увеличенном виде с сохранением тех же отношений, так что можно будет входить в неё, как в мельницу.
Предположив это, мы при осмотре её не найдём ничего внутри неё, кроме частей, толкающих одна другую, и никогда не найдём ничего такого, чем бы можно было бы объяснить восприятие»21 (рис. 13).
Рис. 13. Готфрид Вильгельм Лейбниц и его «бессмысленная» мельница.
Да, думающая машина кажется какой-то полной ерундой – Лейбниц прав.
И уж ему ли этого не знать, учитывая, что именно он создал в 1673 году механический арифмометр – первый настоящий калькулятор из цилиндра, разнообразных ручек и шестерёнок, который позволял выполнять операции сложения, вычитания, умножения, деления и даже извлечения корней и возведения в степень.
Итак, откуда может возникнуть «дух» в машине?
Да ниоткуда. Нужно чудо!
Первым паранаучное объяснение «духу» в нашем мозге изобрёл выдающийся французский философ XVII века и мультипрофессионал – математик, физик, физиолог и бравый вояка Рене Декарт[8].
Впрочем, чем бы он там ни занимался, большинству из нас он известен своей сакраментальной фразой «Cogito ergo sum», что буквально означает – «я мыслю – следовательно, я есть».
Основная идея этой формулы такова: сам факт моего осознания собственной мысли (любого моего психологического чувствования) означает, что есть этот мыслящий (чувствующий), чьё мышление я осознаю, а значит, есть он, то есть я. Следовательно – ура, мы существуем!
Красиво, ничего не скажешь. Но тут, как вы могли заметить, появляется и мыслящий, и тот, кто за этим мыслящим следит… А этот соглядатай в таком случае кто?
В общем, ситуация усложнилась. Но Декарт ограничился лишь указанием того сакрального места в нашем материальном мозге, где он контачит с духом.
Должна же быть какая-то область контакта между душой и телом, правильно?
Отрежь у вас ногу – вы сами никуда не денетесь, отрежь хоть все конечности – вы остаётесь, хотя количество вашего тела уже существенно уменьшилось! Так где же в нас с вами седалище души?
Аристотель считал, что орган души – сердце, а носителем души является органическая пневма крови (что бы это ни значило).
Декарт же решительно назвал седалищем «души» единственную известную ему непарную структуру мозга – шишковидную железу, или эпифиз (рис. 14).
Рис. 14. Гравюра, иллюстрирующая изыскания Рене Декарта, с демонстрацией шишковидной железы.
На самом деле, как мы теперь знаем, эта железа отвечает за выработку серотонина и мелатонина, обеспечивающих регуляцию циклов сна и бодрствования. То есть никакого божественного присутствия. К великому, признаюсь, и моему тоже – сожалению.
Впрочем, в предположении Декарта всё-таки что-то есть…
Информация о свете, которую мы воспринимаем глазом, через множество переходов по мозговым структурам и в самом деле докатывается до эпифиза, который, узнав про свет, начинает вырабатывать серотонин, и в результате мы бодримся.
Если же вокруг нас становится темно, то серотонин в эпифизе начинает перерабатываться в мелатонин, и мы засыпаем. Но как только в шишковидное образование снова придёт информация о свете, железа начнёт восстанавливать серотонин.
В общем, со светом в каком-то смысле шишковидная железа и в самом деле находится в контакте. Однако это точно не тот Божественный Свет, о котором грезил Картезий.
Представить себе, что «мельница» или «муравейник» может думать (переживать, представлять, чувствовать), казалось философам невозможным. Предельный абсурд!
Уверен, впрочем, что так кажется не только мудрейшим людям прошлого, но и подавляющему большинству моих читателей. Куда легче списать всё на какой-нибудь загадочный эпифиз…
Вы эпифиз видели? Если нет – посмотрите. И всё на этом. Через него наш дух наблюдает за всем, что мы думаем, понимаем, чувствуем, в общем – над чем рефлексируем. Это же так логично!
И разве задались вы естественным вопросом, который должен был возникнуть у вас, когда вы смотрели знаменитый эпизод «Людей в чёрном», где герой Уилла Смита обнаруживает в голове инопланетянина другого инопланетянина?
Нет, не задались? А следовало бы, потому что, если чьей-то головой управляет существо со своей головой, то и в его голове, по идее, тоже должен быть кто-то, кто управляет тем, кто управляет управляемым, – правильно?
В голове инопланетянина – инопланетянин, у которого в голове свой инопланетянин, который, по нисходящей, управляется инопланетянами всё меньшего и меньшего калибра… Один, и ещё один, и ещё, и до бесконечности – нескончаемая матрёшка.
Эту дурную бесконечность в 1991 году системно разоблачил в своей знаменитой книге «Объяснённое сознание» выдающийся философ современности Дэниел Деннет.
Он чётко формулирует эту проблему: если мы с вами на самом деле маленький человечек внутри «картезианского театра», где нам показываются наши собственные мысли, переживания, воспоминания, то что за человечек сидит уже в нашей голове?
Посмотрите на рис. 15, как художник визуализирует «картезианский театр» Картезия – Деннета.
Деннет сокрушается: «Убедительный образ "картезианского театра" продолжает давать знать о себе – как у дилетантов, так и у научных сотрудников – даже после того, как этот призрачный дуализм был осуждён и изгнан».
Впрочем, в отличие от Деннета, меня это совершенно не удивляет. Наоборот, мы и не можем мыслить по-другому!
Рис. 15. «Картезианский театр».
Действительное положение дел, то, как дела обстоят на самом деле, – это чистейший бред и безумие с точки зрения нашего бытового сознания.
Пытаясь представить реальность такой, какова она в действительности, мы чувствуем, как почва уходит у нас из-под ног!
Вы понимаете, что эта книга и вы сами, покоящиеся, как кажется, на месте, где я вас с этим рассуждением застал, на самом деле несётесь сейчас с огромной скоростью вокруг земной оси, вокруг солнечной оси, вокруг оси нашей галактики?
Вряд ли вы это чувствуете или способны ощутить траекторию этого – вашего – движения. Но это так.
А понимаете ли вы, что книга, которую вы держите, или даже вы сами – предельно пустотный волновой объект?
Если вас с книжкой сжать как следует в чёрной дыре, то оставшееся от вас «мокрое место» нельзя будет рассмотреть даже под микроскопом – столько в вас пустоты!
Ну нет, конечно, так вы тоже о себе не думаете. Вы думаете, что в вас много лишнего (ну, большинство из нас так думает), а вовсе не что мы слишком пусты.
Реальность контринтуитивна, а значит, и непредставима. Поэтому если мы что-то не можем себе представить – это ещё не значит, что этого нет.
Это, конечно, не значит, что всё, что мы не можем представить, существует, но об этом тут и речи не идёт.
Как же найти выход из этой бессмыслицы? Что ж, мы, мне кажется, подошли к самому важному вопросу: когда мы говорим о «муравейнике» или «мельнице», что мы имеем в виду, утверждая, что они «не могут думать» (чувствовать, переживать и т. д.)?
О чём мы, собственно, говорим?
НЕВОЗМОЖНАЯ ПРОБЛЕМА СОЗНАНИЯ
В далёком уже 1995 году австралийский философ Дэвид Чалмерс опубликовал статью «Лицом к проблеме сознания»22, а уже через год развил представленную в ней идею о «трудной проблеме сознания» в книге «Сознательный разум».
Чалмерс предложил разделить все проблемы сознания на две категории – множество «лёгких» и одну «трудную».
«Лёгкие» проблемы, по Чалмерсу, это те, что можно исследовать естественно-научным путём – благодаря чему, например, мы (наш мозг) можем способны воспринимать то, что мы воспринимаем, как мы интегрируем информацию, как узнаём о своих психических состояниях, фокусируем внимание и т. д.
Эти проблемы являются «лёгкими», потому что в конечном счёте для их решения нужно просто указать механизм, который способен выполнять соответствующую функцию.
И пусть пока многие «лёгкие проблемы сознания» далеки от своего разрешения – учёные пока не открыли соответствующие механизмы, с философской точки зрения они решаемы, а потому и не так интересны.
«Трудная проблема сознания» – это нечто другое, и она единственная в своём роде. По сути, это вопрос о том, как физическая система (мозг) способна порождать субъективный опыт. Грубо говоря, почему мозг порождает сознание и как именно он это делает.
Чалмерс утверждает, что даже после того, как наука решит все «лёгкие» вопросы сознания, «трудная проблема» не исчезнет и будет сохраняться даже после того, как будет объяснено выполнение всех соответствующих функций.
Почему так? Потому что, утверждает Чалмерс, даже поняв мозг от и до, мы не сможем ответить на вопрос, почему существует нечто, означающее «быть чем-то»[9].
То есть наш субъективный опыт всегда будет ускользать от естественно-научного познания, оставаясь той самой «трудной» философской проблемой.
Вопрос Чалмерса о природе сознания трудно назвать новым, однако же его публикации стали самым настоящим яблоком раздора в стане философов сознания и вообще в области нейронаук.
Подход Чалмерса с энтузиазмом восприняли такие философы, психологи и нейробиологи, как Джозеф Левин, Колин Макгинн, Нед Блок, Франсиско Варела, Кристофер Кох и другие.
Однако значительная часть мыслителей выступили категорически против – среди них уже известный нам Дэниел Деннет, Массимо Пильюччи, Томас Метцингер, Кейт Фрэнкиш, Станислас Деан, Бернард Бааре, Анил Сет, Антонио Дамассио.
Последние, и не без оснований, утверждают, что «трудная проблема сознания» Чалмерса – лишь иллюзия, которая полностью растворяется, как только вы объясняете все те проблемы, которые сам Чалмерс назвал «лёгкими».
Прекрасное обоснование этому Дэниел Деннет даёт в свой знаменитой книге «Сознание объяснённое». Но, как оказывается, для того, чтобы получить доказательство, нет необходимости в тех головоломных мысленных экспериментах («насосах интуиции»), которые использует Деннет.
Майкл Грациано – профессор психологии и нейронаук Пристанского университета – неплохо справляется с этой задачей, используя предложенную им же «Теорию схемы внимания» (Attention schema theory, AST).
Суть теории достаточно проста и вместе с тем невероятно изящна.
Любому специалисту по мозгу известен феномен «схемы тела» (я сам неоднократно рассказывал о нём в своих книгах).
«Схема тела» – это корковая модель нашего тела, отражающая его структуру, границы, диапазоны подвижности и степени свободы отдельных его частей. Когда вам надо пролезть через узкое пространство, вы заранее знаете, получится это у вас или нет.
Откуда такая информация? Из «схемы тела».
И вот Майкл Грациано определяет «схему внимания» как некое подобие «схемы тела»: примерно так же, как «схема тела» помогает нам принимать правильные решения относительно нашего тела, так и «схема внимания» помогает нам управляться с собственным субъективным опытом.
Само внимание Грациано определяет как способность мозга в каждый конкретный момент времени сосредотачивать свои ресурсы на небольшом фрагменте реальности, чтобы добиться большей глубины обработки соответствующей информации.
То есть принцип работы внимания – это способность вывести на передний план одну часть информационного поля, а другую в этот момент увести, так сказать, в тень, в состояние умолчания. И это касается не только внешних сигналов, но и нашего нажитого опыта.
Все мы знаем, что наше внимание может быть захвачено внешним стимулом. Например, громкий звук, прозвучавший где-то рядом, заставит вас вздрогнуть и оглядываться по сторонам. О том, куда направлено ваше внимание, расскажут нам ваши движения, включая, конечно, и движение глаз.
Но внимание может быть и внутренним (Грациано называет его «скрытым вниманием»), когда вы осмысляете свой опыт, знания, психологические состояния – как бы прислушиваетесь к себе, к своим мыслям, к своим представлениям о реальности. Это именно то, чем мы занимаемся в состоянии «блуждания».
Таким образом, наше внимание работает как с входящими сигналами, так и с информацией, заключённой в нашей «памяти» (вспоминаем две плоскости ввода, которые мы обнаружили, анализируя схему функциональной системы по Петру Кузьмичу Анохину).
«Схема тела» следит за тем, как наше тело вписывается в окружающий нас мир и функционирует в нём. А «схема внимания» – за тем, куда направлено наше внимание и как сочетается то, что мы воспринимаем извне, с тем, что мы имеем сказать по этому поводу изнутри.
Чтобы мы не запутались, Грациано постоянно подчёркивает: «Схема внимания – это комплекс информации, описывающий внимание: не предмет, на который оно направлено, а само внимание»23.
Это важное уточнение, особенно когда мы переходим от «внимания» к «сознанию». И в самом деле, тут часто возникает путаница: люди говорят о сознании, имея в виду содержание сознания, а не сознание как таковое, не состояние сознания. Но это разные вещи.
То, что является содержанием моего сознания, – это то, что я воспринимаю здесь и сейчас (нечто извне), или мои актуализированные воспоминания (нечто изнутри). А то, что я держу их в фокусе своего внимания и осознаю, – это уже состояние сознания.
Но чем тогда внимание отличается от сознания?
Что вы можете сказать о сознании, кроме того, что осознаёте нечто?
То, что вы осознаёте, – это содержание сознания, поэтому говорить об этом бессмысленно.
А что с самим опытом сознания?
Я спрашиваю человека:
– Ты в сознании?
– Да, в сознании, – отвечает он.
– А что это значит? – спрашиваю я снова.
– Это значит, что я сознаю себя, мир вокруг меня, своё состояние, – подумав, скажет он.
Но ответа на самом деле не прозвучало, прозвучала тавтология, которую мы уже разбирали в первой главе: если убрать всё, что относится к содержанию сознания – «себя», «мир вокруг меня», «своё состояние», – то останется одно только – «сознаю».
То есть обладать сознанием – значит нечто осознавать. Ну, небогато и вряд ли подойдёт для толкового определения.
Выход из тупика Грациано находит, как я уже сказал, изящный, и сейчас вы поймёте, почему я так долго говорил о его «схеме внимания»…
Итак, вспомним, что внимание может быть направлено вовне, когда мы познаём с его помощью окружающий мир[10], и может быть «скрытым» – когда мы обозреваем просторы своих воспоминаний, знаний и представлений.
Так вот, сознавать что-то, по Майклу Грациано, – это значит навести фокус нашего внимания на какой-то внешний или внутренний стимул и плюс к этому (и теперь самое интересное!) с помощью «скрытого внимания» актуализировать наши представления о «сознании».
Все же мы имеем некое представление о сознании – пакет усвоенных нами знаний о нём.
Например, то, что «сознавать что-то – это значит думать об этом», что «сознание – это высшая психическая функция» или «высшая форма отражения действительного мира», что «сознание – это субъективная реальность, внутренний мир человека» и «делает человека вершиной эволюции», что «люди могут сойти с ума, оказаться в аффекте и не осознавать то, что они делают», и т. д., и т. п.
В зависимости от того, в каком обществе вы воспитывались, вас и оснастили определенным арсеналом «знаний» о сознании. Но всё это – набор красивых, а иногда и не очень, слов.
На самом деле наше внимание или просто что-то держит в своём фокусе, или делает то же самое, но ещё и подсвечивает в этот момент наш модус «знаний о сознании», и тогда мы не просто внимаем чему-то, но и осознаём, как нам кажется, что мы чему-то внимаем.
Так что про «вершину эволюции» – это, конечно, совсем мимо. Вниманием, по Майклу Грациано, обзавелись уже крабы и осьминоги. А всё, что мы добавили в эту копилку, – это мифические представления о какой-то особой функции под названием «сознание».
Собственно в этом, судя по всему, и состоит «трудная проблема сознания», ведь трудно же (я бы даже сказал, что и невозможно) решить проблему, которой нет.