© Анна Линина, 2017
ISBN 978-5-4485-1631-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Вьюги вышние горечь рассыплют вокруг,
Но и ласка в них есть, хоть они неутешны.
Дай мне руку, мой друг – только руку, мой друг,
И не бойся паденья – оно неизбежно.
Грустный ангел, чьим взглядом расплавятся льды,
Эти муки убьёт… и снега, тихо, нежно
Так целуют, истерзанных, наши следы,
Наши раны не тронув… Мы хрупки, небрежны.
Пусть метель достаёт свою виолончель,
Словно старая дева – в ней ясная свежесть;
Льётся нежность в зовущие горечь и хмель:
То щемящая жалость, то сети надежды!
Её чистым дыханием вьюга летит,
Словно светоч холодный, сияющий томно,
За всё то, что нестихнувшей скорбью горит,
И за то, что и солнце укуталось чёрным.
Загребу я в ладони тот девственный снег,
Тишину я приму, уж не чуя в ней жала;
И прощу злую плеть у духовных калек,
Что скупы на любовь, на добро или жалость.
Может, тоже давились тем слёзным огнём,
Застревающим в горле, не видя участья,
Не живя ни грядущим, ни прожитым днём,
И счастливых кляня – не надеясь на счастье.
Что ж, конечно, не зря, выпив яд до конца,
Цепенея от горя, обидной неволи,
Мы, беду не боясь, вскрыли наши сердца,
И разверзнули мрак, изнывая от боли.
Грустный ангел, вместивший заветы Христа,
Вновь склонился и вот, с состраданием нежным,
Всех убитых бедою – целует в уста,
Со слезами горячими… призрак надежды!
Потому что мечтая о доле другой,
Слышишь ты: пред тобой свищет саблями вечность,
Разжигает сердца – древний, вечный огонь,
Не геенны пустой, а святой – Человечность.
Пусть помилует Бог, ледяная заря,
Холодами пьяня, бьющий пульс успокоит.
Мы и слово «катарсис» любили не зря,
И слепа, и невинна молитва изгоев.
И огромные крылья раскроет заря,
Ссыпав снег ледяной, в лес худой и зелёный,
И увидит нас, светом слепящим горя,
Ангел всех прокажённых и всех оскорблённых!
Что ты шепчешь, трава придорожная,
Угасающим бликам зари?
Удлиняются тени тревожные.
Что ты плачешь, по ком, говори.
…Кто они, чьей тоскою глубокою,
как водой океан, мрак земной
полон, властью отравлен жестокою,
рока скорбных незримой рукой?
Может, тем, чья мольба так отчаянна,
тщетно силишься боль их унять?..
Или хочешь руками печальными,
с добротою девичьей обнять?
Огорченья развеять, как сказкою,
увядающих, блеск чей потух?
Успокоить мучения ласкою,
убаюкав страдающий дух?..
Может, хочешь дать силу скитальцам ты,
чары дев, открывая без слов,
и даримое нежными пальцами,
чтоб не мучил нег адовых зов?
Что ты шепчешь, трава придорожная,
Угасающим бликам зари?
Удлиняются тени тревожные.
Что ты плачешь, по ком, говори.
И почки вновь пушистые полезут —
Весна идёт, всю стужу растопив.
Что исцелит души моей порезы,
Холодный ветер рощ, молчащих нив?
Она теперь пуста, с дырой большою,
Сквозной, о чистый воздух, о поля!
Что делать с неумолкшею душою,
Когда поёт зелёная земля?..
То сердце – в землю клином журавлиным
Упало, ласки не узнав бальзам?
Не дождь во мгле – Марии Магдалины
Слезами помутнённые глаза.
Закат кровав… Твой шёпот слышу читкой,
Чужой всем ветер, брат ночных пустынь…
Что прячет ночь за чёрною накидкой?
День солнечный мне горек, как полынь.
Аида мраком стала дня палитра.
Нам тьма нужней, и в горе не до сна.
Молчите, птицы! ночи – для молитвы.
И марлею на раны тишина.
Весна… Но в кубок мой, как в гроб хрустальный,
Целительной и капли не плеснув,
Вы вечно здесь… Кого вы растерзали —
Слезами обесчестили весну!
Спи, боль моя; врачующая дрёма
Меня сейчас укачивать начнёт,
Утишив нож Афганского синдрома,
Как старица, лишь ласкою уймёт:
Пусть мрак меня преследует тлетворный —
Целебнейшей рукой стряхнёт беду.
Тесьмы нательной крест мой животворный,
И соловьи, умолкшие в саду.
И лес замрёт… и сонные коряги
Мне ангелы, где человек – как бес.
То время скорби… Опустите флаги
Веселия с поруганных небес.
Кровавой полосой заката
Горела ширь издалека,
Но тихой розовою ватой
В реке ласкались облака.
День был тяжёлый и постылый,
Тоскою, мрачностью объят,
Но кто-то в небе легкокрылый
На землю выплеснул закат.
Огонь восхода, словно грёзу,
Разжёг, тьме ночи вопреки,
Скрыл в алых всполохах берёзы
Взмахом архангельской руки.
Расплавил боль, как солнце прорубь,
Но в жалобной тиши лесной
Вдруг замер в скорби, словно голубь,
Над сокрушённой головой.
Давлел угрюмым чадом грозным
Труб заводских железный гнёт.
Но благовоний туберозы
Из сада он принёс мне мёд.
Он закачал вечерний ветер,
Что мой унёс тяжёлый вздох.
В бору жёг огоньками свечи,
Чтоб заблистал зелёный мох.
Хотел порез утишить каждый,
Укрыв прозрачной лик полян
Туникой мглы, холодной, влажной,
Чтоб снежной дымкой был я пьян.
Над высью чисто-голубою
Как патоку, пролил он свет,
Чтоб горький вопль успокоить,
Где затиханья боли нет.
Блестящей кистью с долгим, грозным,
Тяжёлым воевал он днём;
И кожу белую берёзы
Облёк он розовым огнём.
И пламень тот имеет силу
Гасить сердечный и другой,
Лихой огонь неугасимый,
Жестокий, ярый и немой,
Другой, что так к нему ревнивый,
И грудь дотла мою согрев,
Печали чадом сиротливым
В отчаяния омут вверг.
…Когда же хваткой мёртвой, прочной
Мою дремоту боль сожмёт,
Спасительной чадрою ночи
Меня он с грустью обернёт.
Ты сражённый печалью могильной,
А душа – сколько боли прошла —
Словно агнец, немой и бессильный,
Вся отмыта, как снег, добела.
Только раны разили и тело,
Струны хрупки у грешной души.
Боль – тиран, что царит без предела.
Как худую тоску задушить?
Отгремело, отжгло, отболело.
И ты жив. Всё в безличии дня,
Словно белый фарфор, разлетелось…
Как мертвец – ты глядишь на меня.
Глаз погасших луч солнца не тронет,
Как руно золотое, горит —
Но ты там, где кричат или стонут,
Задыхаясь от горьких обид.
Где молчит сильный колокол звонкий,
Где беда обрывает полёт.
И луч света, и нежный, и тонкий
В тот эфир никогда не войдёт.
Но смотри: новый день наступает,
Не окрашенный чернью годин.
Каждый звук тебе напоминает,
Что ты Бога возлюбленный сын.
Что, весенней играя капелью,
В блеск алмазный сливаясь, горя,
Солнце дня над твоей колыбелью
Улыбаясь, блистало не зря.
Так подруга, избыв твою муку,
Искупив неживую зарю,
Станет явью, кладя в твою руку
Материнскую руку свою.
Схлынет всё; новый день наступает,
И уже ты не будешь один.
Каждый звук тебе напоминает,
Что ты Бога возлюбленный сын.
Дни страшных тревог,
Печалей смертельных,
Как слёзы солёных…
Без песен и сил,
Ты стонешь – но Бог
Подаст драгоценных
Камений – и больше,
Чем ты их просил.
Ты когтя сатира,
Насмешек притонов,
Любви – раскалённей
Костров, что коптят,
Боишься, но мир
Больных, отрешённых,
Убитых, сражённых, —
И раненых ряд.
Пусть голову скорбно
Положишь на плаху,
Под коготь сатира,
Под жала стрелы,
Боль – жуткая песня,
И риза монаха,
Песнь стрел, тьму пронзивших
Духовной золы.
Зола ядовита,
Но души людские
Как солнце в ущелье,
Слетятся во мрак,
И мёртвые стены
Холодной пещеры —
Как нежное сердце,
В тебе воскресят.
И сердце положишь —
Разбухшее горько,
Кровавою птицей,
Напрасно большой,
Но феи слетятся —
Сколь вынести сможешь,
И не обратиться
В мерзавца душой.
Истерзан, измучен,
От дикости боли
Ты диким стал, витязь,
Не зная добра,
В эфире летучем
Сквозь звёзды увидишь,
Пав в омут зелёный —
Святого Петра.
А было так пошло
Твоё утешенье,
Ужимкой бездушной
Ночей-ворожей:
Есть низких и прошлых
Грехов отпущенье,
Ведь мёртвые руки
Не держат ножей!..
Летят безжалостные дни,
Впитав всю горечь мироздания.
Как жаркий костерок – угли
Зажжёшь ты светоч сострадания.
Пусть вечный лёд сковал ручьи.
Черства судьба – но сердце чистое.
И ласки нежные твои —
Лаваша мякоти душистые.
Пусть жизнь спокойною течёт,
Как после бури – безмятежная.
Огнь жилок, что под кожей бьёт,
Ладоней поцелую нежно я.
Блаженных слов напиток пью,
Согревшись вдруг душой оленьею.
И брошу голову свою
Тебе на сильные колени я.
И тьма золою в серебре
Притихла чёрною, превратною.
Твоя любовь – как в декабре
Огня дыханье благодатного.
Мир полон боли, рок жесток,
Скорбь сжала хваткою удушливой.
Тем жарче губ священный ток
Средь злого холода бездушного.
Где дух мой, онемев, продрог,
Был острыми изрезан стёклами,
К погибшей ты – иль всё же Бог? —
Губами прикоснулся тёплыми…