Mine üle audioraamatule
– Лорд…
– Можете звать меня Джеймс, – неожиданно Кардиган показал себя с другой стороны. Не утонченным английским джентльменом, который посматривает на всех свысока, а своим парнем.
– Можете звать меня Григорий, и… То, что сейчас сделали вы, этому учат в английском дипломатическом корпусе? Сначала снисходить до собеседника, а потом неожиданно признать его равным – и все, тот считает вас хорошим парнем.
Лорд Кардиган несколько долгих мгновений смотрел на меня, а потом неожиданно рассмеялся. Как будто даже искренне.
– Никогда не смотрел так на труд своих воспитателей, Григорий. Но в ваших словах что-то есть. Кажется, мы оба смогли уколоть друг друга, можно снова переходить к делу, – я кивнул в ответ. – Тогда что вы имели в виду, говоря про тупик?
Кардиган вернулся к зацепившей его теме. Лорд… Что с него взять. Первым признал ошибку, не стесняется показать, что ему интересно. Кто-то принял бы это за слабость и наивность, а на мой взгляд… Выглядит как проявление действительно сильного характера.
– Давайте назовем ту политику, к которой сейчас склоняется Британия, неоколониализмом, – предложил я знакомый термин. – Свои тринадцать штатов вы все же упустили, ну или еще упустите, если те не остановят свое расширение на запад… Но всем остальным британский лев раз за разом напоминает, что его зубы и когти остры. Это позиция силы, которая принесет вам успех, и полмира склонится перед мощью единой короны.
– И Россия?
– Россия – нет, у нас свой путь, – я покачал головой. – Так вот вы создадите империю, но насколько она будет живуча? Это ведь не объединение, когда, как у нас, окраины становятся частью центра с равными правами – процесс, в результате которого все человечество могло бы стать чем-то целым. Как было до Вавилона и его башни.
Сам не знаю, откуда вылезло библейское сравнение. Похоже, шутки местной памяти, но лорд Кардиган лишь кивнул, принимая это как серьезный аргумент.
– Что же делает Британия? Вы создаете систему, в которой получаете все, пока находитесь на вершине. Но что будет, если вы покинете это место? Если его займет кто-то другой? Из-за его силы или вашей ошибки, неважно. Простит ли он бывшего лидера или постарается затолкать пониже, чтобы вы никогда больше не смогли подняться?
– Я понимаю риски, но в пути монархии по сравнению с республикой их не меньше.
– А я и не говорю про монархию. Моя речь о том, что стоит выше форм правления, о том, что мы еще, наверно, до конца не понимаем.
– Вы – социалист?
– Постойте, Джеймс, – я поднял руки, – давайте не будем вешать друг на друга ярлыки. В смысле ставить канцелярские штампы, как на какие-то типовые бумажки… С одной стороны, мне нравится общественная справедливость социализма, но я говорю про вещи, которые гораздо важнее. Про миссию всего человечества. Остаться в том котле разных языков или же попробовать преодолеть данное нам богом наказание.
– То есть вы, Григорий, считаете, что Россия лучше Британии, потому что объединяет народы, а мы создаем систему, где это объединение не нужно? Никогда не смотрел на этот вопрос с точки зрения Библии.
Лорд Кардиган попросил пару минут помолчать и подумать, я не стал ему мешать. Вот уж неожиданный разговор у нас получился. Когда начинал его, точно не думал, что мы закончим Ветхим заветом. Насколько я сам готов поверить в этот случайно родившийся образ? И случайно ли?..
– Григорий, мне пока нечего ответить на ваши слова, – наконец англичанин заговорил. – Но я буду думать над ними и передам их своим друзьям в Лондоне. А пока… Хотелось бы вернуться к нашей ситуации. Возможно, вы слышали о моем положении?
Я покачал головой, и лорд Джеймс, 7-й граф Кардиган рассказал, как после Балаклавы на него обрушилась всеобщая критика. Лукан и Раглан попытались свалить на него неправильную интерпретацию приказа и вину за потери. Бывшие друзья предали. Так, полковник Калторп принялся рассказывать, что Кардиган выжил только потому, что сбежал с поля боя. Лорд Пейджет из 4-го гусарского подтвердил, что не видел командира во время общего отступления, а Уильям Паулет и вовсе заявил, что тот на всей скорости пронесся перед ним в тыл.[2]
– Причем последний служит в свите Лукана и лично даже ни разу не обнажил свое оружие, – Кардиган сжал зубы.
– Если для вас это важно, – заметил я, – то я слышал историю о прорыве легкой кавалерии с нашей стороны. На самом деле там ничего невероятного… Леон Радзивилл узнал вас в лицо и приказал не убивать, а постараться взять в плен. Собственно, причина того, что вы живы – это ваш чин, но никак не ваша трусость. И то, что в итоге вам удалось пробиться назад, я бы считал показателем вашей храбрости и мастерства.
– Мне об этом не рассказывали, – Кардиган расслабился. – Спасибо, Григорий, что помогли сохранить веру в себя. Наверно, если бы не вы, я бы поддался давлению и вернулся в Лондон, но… Ваша храбрость, ваши изобретения, а теперь вот этот рассказ – все вместе это помогло мне принять решение.
– Какое? – осторожно уточнил я.
– Я слышал о вашем предложении, которое вы хотели разместить в «Таймс» через Рассела. Поиск людей, готовых вложить деньги в ваши летающие машины…
– Летающие инновационные машины, – поправил я.
– Да, они действительно словно пришли к нам из будущего. Так вот я хотел бы воспользоваться вашим предложением. Вложить деньги и сформировать отдельную эскадрилью из созданных вами летательных аппаратов. Эскадрилью, которая втопчет в землю все жалкие поделки, что сейчас пытаются запустить своими силами остальные.
Кардиган не выдал мне лишних деталей, но и общего намека оказалось достаточно. Как я и ожидал, враг не сдался. Попробовал воздушные шары – неудачно. Теперь делает свои аналоги «Ласточек» – интересно, сколько? Впрочем, учитывая подход британцев, наверняка много. Что ж, если я их разобью, а лорд Кардиган сможет показать эскадрилью из подобных аппаратов, то это гарантированно забронирует за Россией место лидера в освоении новой стихии.
В начале разговора с лордом я рассказал, почему мне не нравится выбранный Британией путь. Путь, когда ты забираешься на вершину и можешь остановиться. Зачем тратить силы и двигаться вперед, если можно просто сделать так, чтобы тебя не обогнали? Так вот я хочу двигаться. И если все сработает, то у меня появятся для этого все необходимые ресурсы.
Сегодня море штормило, а мы летали над побережьем, отслеживая все, что творилось в округе. Проблески бури отменили все намеченные ранее встречи: и мне, и остальным разом стало не до разговоров.
– Сколько? – спросил я у вернувшегося в строй Прокопьева.
Сам бы мичман летать не мог, но вот вторым пилотом – вполне. И эта возможность не лежать в палате, а делать что-то полезное для родного отряда, словно чудодейственное снадобье помогало ему с каждым днем чувствовать себя все лучше и лучше.
– Двенадцать транспортов выкинуло на берег, – доложил Прокопьев. – Еще… Да, все крупные суда целы, но три парохода и один линейный корабль стоят со сломанными мачтами.[3]
– Просигналь им, предложи нашу помощь, – я увидел ряды серых от дождя палаток на берегу. В каждой сейчас битком раненых, и раз уж у нас перемирие, то почему бы не…
– Ваше благородие! – возмутился Прокопьев. – Они же нас убивать пришли, а мы им помощь предлагать будем? Неправильно это.
– А мне кажется, наоборот, всегда полезно показать свою силу. А помощь в беде – это точно не слабость. Да и закончится война рано или поздно, настанет настоящий мир, и те, кого мы спасем, будут это помнить.
– Да не будут! – не согласился Прокопьев. – Вон мы сколько народов спасли от Наполеона, и что? Прошло полвека, и половина из них пришли нас воевать. А другая половина выжидает, но не из благородства, а из трусости. Хотят понять, точно ли нас задавят, не поднимемся ли мы снова.
– Я и говорю, благородство – это для сильных. Если ты слаб, тебе сядут на шею, если же силен…
– Что?
– Возможно, станут равняться, – задумался я. – Правда, те же Меншиков и Дубельт вот говорят, что я слишком молод и иногда мечтаю, чтобы мир стал лучше, чем он может быть.
– Значит, не подавать сигнал?
– Все равно подавай. Лучше мы потом пару лишних англичан и французов убьем на войне, чем сейчас бросим без помощи, пока у нас мир.
– А ведь правильно, – согласился Прокопьев и неожиданно процитировал строчки из евангелия от Матфея. – Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас… Мы же не столько им, сколько своей бессмертной душе помогаем?
Все для него разом стало просто и понятно. Я, правда, имел в виду совсем другое – иногда забываю, как в это время серьезно относятся к Библии и вере, но будем считать, что в итоге мы договорились. Правда, англичане все равно от нашей помощи отказались. Сначала игнорировали сообщения, потом, когда я снизился, все же просигналили «нет». Ну, это их выбор.
Я скомандовал разворот – ветер еще больше усилился, и держаться на границе моря и суши стало слишком рискованно.
Сегодня мы монтировали на гондолу «Севастополя» винт. Мы как раз вернулись с дежурства, когда меня перехватил Тотлебен, с нетерпением ждущий первого прогона. До этого у главного инженера по обороне города совсем не было свободного времени: пользуясь перемирием, он тратил каждую минуту, чтобы дорастить и усилить каждый погонный метр укреплений… Ни у него, ни у кого-либо в Севастополе не было иллюзий, что враг остановится без хотя бы еще одного решительного натиска.
Впрочем, нет… Даже при такой загрузке Эдуард Иванович выделял хотя бы пару минут в день и заходил на стройку первого из «Китов». Очень уж ему нравилось, как растет этот гигант. В процессе сборки и доработки креплений шара и гондолы размеры несколько раз менялись, но общая сигарообразная форма и пропорции сохранялись. Пять к одному, как в будущем.
– Все же не могу поверить, – Тотлебен шел рядом и махал руками, словно ему не тридцать шесть, а шестнадцать. – Летающая машина, а длина, как у брига! Сорок метров – невероятно!
– Что важнее, – я невольно и сам замахал руками, – мы сможем поднять на нем почти семьдесят пудов! А отработаем технологию, и следующий «Кит» будет перевозить в десять, в двадцать раз больше!
Я уже без запинки переводил килограммы в местные меры веса. Вот и сейчас тонна с хвостиком превратилась в пуды, а я даже не обратил внимание. Больше следил за телегой, на которой везли винт и вал, отлитые и отшлифованные на станках так и не запущенного пароходного завода. Впрочем, с крупными деталями было не так уж и сложно – больше времени мы потратили на подшипники. Тут их уже знали, но о какой-то точности при изготовлении и речи не шло. В итоге волевым решением я заказал в десять раз больше шаров и колец, отобрав из них самые похожие. И вроде бы получилось: люфта не было, по крайней мере, при холостой работе. А что будет с нагрузкой да на дистанции – это будем смотреть как раз сегодня.
Помимо нас к мастерским ЛИСа подтянулись и другие зрители. Знакомые и незнакомые – и как только все разузнали.
– Капитан Щербачев, – поприветствовал меня Корнилов.
– Григорий Дмитриевич, – Нахимов просто обнял как старого доброго друга. Ну да, мы вместе летали, считай, члены одного боевого братства.
– А подскажите, почему ваш винт такой необычной формы? – рядом с адмиралами оказался незнакомый мне ранее капитан второго ранга. Хотя… Я вспомнил, что видел его пару раз издалека, а уж слышал – и того больше. Григорий Иванович Бутаков, командир отряда пароходофрегатов, тоже смог воспользоваться плодами перемирия и выбраться на берег.
– Да, Григорий, – присоединился к вопросу Нахимов. – Обычно же винт прямой, а у тебя лопасти как будто завернутые. Это не будет мешать?
– Наоборот, – вместо меня ответил Тотлебен. – Мы проводили эксперименты, пробовали разный угол наклона или вовсе без него. И такой винт толкает корабль гораздо сильнее, чем обычный.
– Корабль? – напрягся Бутаков.
– Да, – на этот раз я смог ответить сам. – Мы решили допустить, что воздух по своим свойствам частично подобен жидкости. И, так как не могли сразу летать, экспериментировали с винтами в воде. Изгиб лопасти увеличивал нагрузку на двигатель, но при этом он захватывал больше воды и сильнее толкал корабль.
– А мы сможем поставить подобные винты на наши будущие корабли? – Корнилов задал самый главный вопрос.
– Я бы на этом настаивал, – кивнул я. – Только в идеале бы довести до конца эксперименты. Например, есть подозрение, чтоб винт с двумя лопастями будет эффективнее привычного с тремя, но он в то же время будет давать большую нагрузку на металл. И чаще ломаться. На корабле, где надежность важнее, я бы, например, ставил тройные винты. И не один, а группами, чтобы ни одно случайное повреждение не могло полностью лишить вас хода. А с летательными аппаратами – как только появится возможность, будем переходить на двойные. Там, в небе, конечно, тоже риск никуда не денется, но вес и сила импульса поважнее будут.
– Далеко вы смотрите, – задумчиво кивнул Бутаков.
А тем временем из мастерской выкатили на рельсах платформу – вроде той, что мы делали для пушек Руднева. На ней зафиксировали гондолу будущего дирижабля, а потом и саму платформу прикрепили к огромной толстой пружине, что мне удалось найти где-то в дальнем углу севастопольских складов.
– Итак, позвольте рассказать, что вы сейчас увидите, – я выступил вперед. Наверно, было бы проще провести первый чистовой запуск в тишине, но… Гудящий в воздухе интерес – это не только мои нервы, а еще и возможности с заказами. – Перед вами гондола будущего «Кита». В ней уже установлены два паровых двигателя, которые сейчас соединяют с общим валом…
С неприятным скрежетом вал встал в пазы – захотелось броситься вперед и посмотреть, что же там такое случилось. Но на месте за всем приглядывал Леер, и он тут же повернулся и показал жестом, что все хорошо. Значит, просто что-то зацепили… Я выдохнул, а тем временем вал уже по-жесткому соединили с двигателем. Встали на свои места заклепки, подшипники, винт.
Дмитрий Александрович тоже показал, что у него все хорошо.
– Запускаем котлы, – я отдал новую команду, и через минуту вверх взлетели первые клубы дыма.
Теперь нужно было ждать около десяти минут, чтобы набралась нужна температура. И это еще не долго – с учетом множества узких трубок мы быстрее нагревали воду, превращая ту в пар, чем это происходило в обычных котлах. Тем не менее, я нервничал, и только когда Генрих Антонович подал сигнал, что давление достигло нужного показателя, позволил себе выдохнуть. Немного – все еще только начиналось.
– Запускаем двигатель!
По моей команде открыли заслонку, и пар ворвался в цилиндры, наполняя воздух перестуком поршней, а вместе с ними закрутился и винт. Вокруг сразу же загулял ветер, и пришлось прокричать предупреждение, чтобы никто из зрителей не подходил слишком близко. К счастью, они и не пытались: все замерли и просто смотрели, словно ощутив напряжение момента.
– Тянет… – рядом раздался как будто удивленный голос, я даже обернулся на Тотлебена.
– Да я привык, что винты ставят сзади, а тут спереди, но он все равно работает, – пояснил инженер.
– Когда будем запускать «Севастополь», конечно же, повернем винт, – кивнул я. – Сейчас же, для теста, так просто удобнее.
Я не стал рассказывать, что сейчас тестировал не только и не столько дирижабль, сколько еще и тягу для нового поколения «Ласточек», которые взлетят уже с паровым двигателем на борту. А платформа с гондолой тем временем все больше и больше тянулась вперед, растягивая удерживающую ее пружину. Вот они пересекли черту, дальше которой у нас не получалось продвинуться во время тестов с пороховыми ускорителями. Даже первое поколение парового двигателя давало больше тяги, чем спрессованная пороховая смесь. И никаких ограничений по времени!
– Заглушить двигатель! – я отдал новую команду, которую не столько услышали, сколько увидели.
Перестук цилиндров и шелест лопастей винта начал стихать. Мы потом еще запустим их на полную мощность от начала и до того момента, пока что-нибудь не сломается – надо же понимать, на сколько часов полета я смогу в будущем рассчитывать, какие вылезут детские болезни, что еще мы не учли – но все это уже можно будет сделать без посторонних глаз. А пока…
Я вышел вперед и поклонился всем, кто следил за испытаниями. Тем, кто участвовал в подготовке, кто изобретал все, что работало сегодня, от самого двигателя до самых обычных креплений, на которые мы установили его в корпус гондолы, или же труб, по которым отводили в сторону дым и пар. Если бы не пароходные мастера, которых когда-то собрал еще Лазарев, сколько бы мне пришлось ломать над подобными нюансами голову, а эти… Просто пришли и сделали.
Когда обычные зрители разошлись в стороны и рядом остались только высокие гости, Корнилов по-дружески помахал рукой, предлагая подойти и продолжить разговор.
– Григорий Дмитриевич, – на этот раз он говорил совсем не тем казенным голосом, что раньше. – А теперь рассказывайте все. Я ведь помню ваши прошлые показы, и сколько вы всего утаили. Так в чем был подвох сегодня?
– Разве тут можно было что-то утаить? – удивился Бутаков.
– Я думаю, Григорий Дмитриевич бы справился, – Нахимов в меня верил.
– Так что? – буравил меня взглядом Корнилов. – Был подвох или нет?
– Был, Владимир Алексеевич, – выдохнул я, а адмирал улыбнулся, довольный, что сумел меня просчитать. – Подвох в двигателях. Заставить сразу пару работать одновременно на одном валу мы так и не смогли. Слишком сложно состыковать давление в разных котлах, чтобы они не мешали друг другу, а давали дополнительное усилие.
– Но зачем тогда их два? – спросил Бутаков.
– А чтобы враг, когда ему утекут эти сведения, помучился, – я широко улыбнулся. – А у нас в итоге просто будет несколько валов и винтов. Просто к первому тесту все не успели собрать, вот и решили устроить такую вот диверсию.
– Ха! Ну вы даете, Григорий Дмитриевич! Диверсию! – Нахимов довольно врезал мне по плечу. – И между нами… Возьмете в первый полет?
– Мы планируем подниматься в воздух через неделю. Вот доломаем полностью эти паровые машины, соберем новые с учетом ошибок, тогда и полетим. Я вас приглашу, Павел Степанович.
Нахимов довольно улыбнулся, а Корнилов только рукой махнул.
Полететь нам, правда, пришлось раньше. Пятого ноября разразилась настоящая буря, по сравнению с которой та, что была первого числа, показалась детской шалостью. Ветер бросался на берег так, словно собирался опрокинуть скалы. По улицам грохотал град и летала черепица, а за окном было видно, как поднимаются огромные валы, готовые перехлестнуть через самую высокую мачту. Даже в Большой бухте кораблям приходилось непросто, что уж говорить про союзные суда в Балаклаве и особенно у Евпатории.
Когда на следующий день непогода немного успокоилась, я сразу же поспешил к дому Волохова. По пути мне попалось несколько еле переставляющих ноги команд, что ночью удерживали наши корабли на плаву. Не лучше выглядели и адмиралы, когда я к ним заглянул – кажется, ни один из них не спал, и сейчас, несмотря на окончание бури, пришло самое тяжелое время.
– Затопленные корабли на траверзе бухты раскидало, – Корнилов был мрачнее тучи. – Александр Сергеевич уже спрашивал об этом и, уверен, до конца дня потребует возобновить преграду.
– Нам придется подчиниться приказу, – Нахимов старался не смотреть на своего старшего товарища.
– Капитан, сейчас не время и не место! – первым меня заметил Истомин и собрался было выставить с совещания, но я не дался.
– Я заказал мины! – выпалил я. – Десять дней тому назад, сразу после Инкермана. Князь Меншиков дал добро и пообещал, что нам привезут три сотни морских зарядов конструкции Нобеля и Якоби. Так что, если мы сможем их дождаться, корабли не надо будет топить.
– Сколько их ждать? Не раньше февраля, – задумался Истомин, разом забыв, что еще недавно пытался меня прогнать. – Враг может напасть и раньше.
– Ему тоже досталось от шторма, – возразил я. – Сколько англичанам и французам потребуется времени, чтобы восстановиться? Чтобы после Балаклавы и вчерашней ночи прийти в себя? А если они все же рискнут дать бой… Пусть у нас не будет затопленных кораблей, но бастионы-то на месте. Пушки – тоже. Порох – сухой! Мои ракетчики и пилоты тоже в случае чего выполнят свой долг. Так что, разве мы не справимся?
Повисло молчание.
– Мне нужна информация о повреждениях флота врага, – наконец заговорил Корнилов. – Причем нужна сегодня!
– Разъездам потребуется пара дней, чтобы все узнать, – возразил тихо стоящий в стороне генерал Моллер.
– Либо сегодня мы точно будем знать о потерях врага, – покачал головой Корнилов, – либо Меншиков не захочет рисковать.
– Может, «Ласточки» смогут справиться быстрее? – посмотрел на меня Нахимов.
– «Ласточки» сами не долетят до Балаклавы и тем более до Евпатории, – я покачал головой. – А вот «Севастополь» сможет.
Не хотел показывать дирижабль раньше времени, но если один его полет поможет спасти остатки наших линейных кораблей, то пусть. Проведем последние тесты прямо в воздухе.
Ветер еще не утих. Иногда налетит рывком, словно пугая, а потом исчезнет без следа.
Из-за этого внутри ангара «Севастополя» казалось, что кто-то колотит по стенам. Не самое приятное ощущение, когда баллон дирижабля заполняется водородом. С ним проблем оказалось не меньше, чем с паровыми машинами или подшипниками – еще повезло, что у Волохова уже были хранилища для светильного газа, которые он нам выделил. Ну, и его мастера, которые по методу Лавуазье нагревали воду, пропускали пар через раскаленный металл для получения нужного нам газа.
Когда я впервые увидел конструкцию, даже вздрогнул. А потом вспомнил, что встречал что-то подобное в будущем. Осажденный Ленинград, полки аэростатического заграждения, входящие в систему ПВО города, и маленький завод, который как раз таким образом и получал водород. Дорого, совсем не экономно, но тогда другого выхода не было – аэростаты заставляли самолеты немцев летать выше, где их было проще сбить, еще и прицельному бомбометанию из пикирования мешали…
И у нас сейчас выбора тоже не было.
Баллоны внутри дирижабля заполнялись один за другим, превращая провисшую ткань в плотные стенки. Вот «Севастополь» оторвался от земли, и теперь его удерживали только специальные тросы, которые мы закрепили на проведенных по бокам ангара рельсам. На них мы удержим его тут, на них же и выведем наружу.
Тест паровой машины, тест двигателя и винта, спуск и набор газа из дополнительных стальных баллонов – мы проверили все, что только возможно. И лишь после этого я отдал приказ команде дирижабля занять свои места. Пилот – Григорий Щербачев. Как же просился на это место Степан, но я спросил, готов ли он отказаться от «Ласточек» ради этого, и казак не смог сказать «да». Механик – Михаил Михайлович Достоевский. Пришлось взять одного из своих инженеров. Не хотелось ими рисковать, однако в первом полете мне будет нужен рядом именно тот, кто сумеет не только заменить готовые узлы, но и найти проблему, о которой мы пока можем даже не подозревать.
– Как же это невероятно! – место у окна занял Павел Степанович Нахимов. В этом полете не адмирал, а навигатор.
– Матросы на месте, – а это доложил Димка Осипов. Молодой мичман так и не нашел себя в «Ласточках», как его друг Лешка Уваров, не полюбил ракеты, как Сашка Алферов. Но вот громада «Севастополя», который он излазил снизу доверху еще во время постройки, прямо-таки покорила парня. И вот вместе с двумя нижними чинами он вошел в первую команду.
Надеюсь, я все предусмотрел.
– Вывести «Севастополь»! – чтобы отдать приказ, я подошел к окну, дождался взмахов руками от Лесовского и только потом вернулся к штурвалу. Мне притащили его с затопленного «Трех святителей». Как сказал Ильинский, который все это и провернул – на удачу и чтобы продолжить славные боевые традиции.
Первый полет был уже близко. Тарахтящая паровая машина на платформе Руднева медленно тащила нас навстречу солнечному свету.