Mine üle audioraamatule
– А потом умер?
– Да, – Пирогов совершенно не стеснялся смерти пациента, словно смирившись с этой частью своего пути. – И так слишком часто. Пули и ядра гораздо опаснее, чем любое холодное оружие, и совершенно непонятно почему.
– Тут есть у меня одна теория, – я замер, вспоминая пару имен из прочитанных в последние дни научных журналов. – Томсон и Ренкин ввели понятие кинетической энергии, и если посмотреть с этой точки зрения, то все становится на свои места. Просто сила удара пули в разы больше, чем у холодного оружия. Естественно, что она влияет на организм, и нам просто нужно искать как! А не доводить до совершенства скорость ампутации.
Я вспомнил одно из достижений Ларрея. Семь минут на одну отрезанную конечность после Бородино. В тот вечер он сделал больше двухсот операций.
– А это интересно, – Пирогов тем временем ухватился за мою мысль. – Думаете, эта энергия влияет на пучки нервов?
– Мне кажется, что проблема больше в микроорганизмах, – я попытался вспомнить хоть что-то полезное. – Ведь уже доказано, что они постоянно живут в нашем теле. Есть те, что вредят, есть полезные… Что, если пуля, нарушая баланс организма, заставляет обычно мирные бактерии начинать нам вредить?
– Теория…
– Так я и не медик, а просто капитан, – возразил я. – Но разве это так сложно проверить? Тем более что доктор Гейнрих сейчас работает над препаратом, который сможет эти бактерии убивать.
– Слышал, но там очень далеко до практического результата, – Пирогов начал погружаться в себя. – Но что-то можно попробовать и сейчас. Первое, считать, что любая огнестрельная рана первично инфицирована. Второе, нужно пытаться вернуть организм в привычное состояние. Например, иссечением нежизнеспособных тканей. Да, если болезнь зарождается именно в них, то это будет эффективно. Третье, попробовать лечение раны открытым методом и наложение шва только после уничтожения инфекции.
Я сидел, слушал человека, который смог не откинуть, а принять новую информацию. Причем не только принять, но еще и систематизировать. Вот это склад ума… Надеюсь, мои смутные воспоминания помогут Пирогову спасти еще много жизней.
– Кстати, вас, говорят, ждали в Севастополе еще в сентябре? – я решил сменить тему разговора.
– А… – Пирогов только рукой махнул. – Хотел приехать, но кто же меня отпустит. А тут оказия… Великая княжна Елена Павловна решила отправить для поддержки раненых свою Крестовоздвиженскую общину сестер милосердия, и нужен был мужчина, который бы их сопроводил. Тут про меня и вспомнили.
Ну вот, я думал, что это Пирогов был главным и привез всех с собой, а оказалось, все совсем наоборот.
– И как вам сестры? Готовы они работать? – спросил я.
– Они-то? Ну да, вы не знаете, их же только в этом году организовали. Сто шестьдесят девушек приняли, каждая лично подавала прошение на имя Елены Павловны. В их рядах, конечно, есть 25 мещанок и 5 монашек, но все остальные – это жены, вдовы и дочери высоких чиновников и помещиков. Они знают, зачем едут в осажденный город, и знают, чья воля их прикрывает. Так что они не только готовы, но и совершенно не боятся. Когда мы были в Симферополе, один аптекарь пытался отказать в выделении лекарств – как потом оказалось, он их успел продать на сторону – так наши девушки его так застращали, что он не выдержал и застрелился.
Я чуть не присвистнул. Вот тебе и мирные дамы в коричневых платьях с белыми чепчиками. Такие действительно способны навести шорох где угодно, главное, направить их энергию в правильную сторону… Мы еще какое-то время болтали с Пироговым, пока повозка не доехала до госпиталя. Здесь Николай Иванович начал прощаться. Сказал, что хочется взять сутки, чтобы разобраться в ситуации, а потом звал в гости – снова обсудить медицину и некоторые мои «странные идеи».
Я был совсем не против. Главное, чтобы война не вернулась раньше времени.
Кирилл Вяземский ехал во главе конного разъезда. С момента заключения перемирия они начали уходить дальше от стоянки армии, стараясь держать под контролем все южное побережье Крыма.
– Поручик! – один из ускакавших вперед егерей замахал руками. – Посмотрите, там творится что-то невероятное!
Кирилл ударил шпорами по бокам своего коня. Дома у него был конь, которому он дал имя, а этот, армейский – сколько их уже погибло под ним и сколько погибнет… Князь доехал до вершины холма и замер, пытаясь осознать, что же он видит. Английский корабль стоял на якоре у берега, а в воздухе парили десятки «Ласточек», взлетая с него, делая круг над берегом и возвращаясь назад. Смертельная карусель…
– Они что-то сбрасывают, – стоящий рядом егерь так разволновался, что забыл про субординацию. Что-то часто они в Севастополе стали о ней забывать…
– Это бомбы, – догадался еще один.
– Они не взрываются.
– Пустые ядра, пока без пороха, но как придет время, его просто добавят…
Все замолчали. Вяземский не знал, о чем сейчас думали егери. У него самого в голове крутилась только одна мысль: почему так не делал Щербачев… Хотелось бы сказать, что тот просто не додумался, но поручик видел, что при схожести форм английские «Ласточки» выглядят и летят куда как неловко. Определенно, капитан сводного отряда лучше разбирался во всех этих небесных делах.
А англичане неожиданно прервали свою карусель и засверкали фонарем, передавая сообщение. Кому?
– Что-то блестит! Там! – на этот раз егерь указал куда-то вглубь Крыма, и теперь Вяземский все понял.
Там был еще один отряд, который специально стоял в отдалении, чтобы перехватить любого случайного зрителя. Куда бы тот ни попытался уйти… Англичане оказались готовы к тому, что их заметит один из разъездов, и оставили на этот случай ловушку.
– Скачем навстречу! – принял решение Вяземский.
Он видел, что большую часть пути они смогут проделать, скрывшись от врага в балке. Да, наблюдатели с неба не дадут им затеряться, но, зная о возможностях «Ласточек» Щербачева, Вяземский на это и не рассчитывал. Им бы просто подобраться к врагу поближе, чтобы их дальнобойные ружья не смогли сыграть свою роль. А там рывок, натиск и верная сабля в крепкой руке – и они еще вырвутся на открытое пространство.
Он должен вернуться и рассказать. В отличие от остальных князь обратил внимание еще и на выложенный мешками контур крепости, над которым тренировались английские «Ласточки». Крепости, которую те собирались забросать бомбами. И Вяземский узнал ее – Керчь. Ключ от Азовского моря, от путей снабжения, без которых Севастополю не устоять.
Он просто не имел права умереть!
Сижу, жую, слушаю рассказы Ефима. От выпивки с татарами и матросами во время перемирия мой денщик перешил к выпивке с союзниками. Солдаты и офицеры строго придерживались линии фронта, а этот жук по собственной инициативе пролез в английский лагерь, и чудо… никто не обратил на него особого внимания. Или обратил, но не стал останавливать, а просто взял под присмотр. Но главное, для него даже языковой барьер не стал помехой в поисках компании и сборе информации.
– Ты же не знаешь иностранные языки? – еще раз спросил я у Ефима.
– Не знаю, – кивнул тот.
– И твои собутыльники не знали русский?
– Нет, но после второй бутылки это не имело уже никакого значения, – ответил Ефим и продолжил рассказывать.
Сейчас вот он делился сплетнями о некоем докторе Робертсе. Тот, мучаясь от диареи, был вынужден сдать мундир в стирку и отправился спать в одном нижнем белье. А ночью началась буря – его палатку просто сдуло, а самого доктора словно бабочку, вцепившуюся в одеяло, носило по всему лагерю. К счастью, его слуге вскоре удалось зацепиться за ногу своего господина и закинуть его под защиту стены в крупную лужу.[6]
Я бы предпочел какие-то другие, более полезные истории, но Ефим собирал то, что казалось интересным именно ему.
– Или вот еще! – искренне радовался он. – В палатке генерала Буллера обломался столб, и он застрял там как крыса в мышеловке. А когда выбрался, то был настолько без сил, что даже не пошел в дом, а еще несколько часов сидел под защитной насыпью вместе с лошадьми. А еще анекдот. Помните того репортера, что к вам приходил?
– Говард Рассел?
– Да! Он был уверен, что его палатка выдержит что угодно. Ночь, буря, его слуга кричит ему: «Вставайте, палатка падает!» Репортер отвечает: «Этот столб простоит века». И именно в этот момент тот хрустнул и обвалился!
Ефим аж фыркнул, представляя эту ситуацию. У нас под защитой каменных домов буря прошла без подобных курьезов. На передовой же помогли землянки, в итоге раненых в эту страшную ночь набралось всего пара десятков. В основном, с кораблей и с обморожениями.
– А «Принц», знаете, как утонул? – Ефим вспомнил еще один случай, и на этот раз было уже интересно.
– Его побило о скалы. По крайней мере так говорили те двое, которых мы с него спасли.
– Ха! – фыркнул денщик. – С берега все видели! Его якори не выдержали, капитан испугался и приказал рубить мачты. А те упали неудачно и повредили винт, вот и вся история. А вот капитан «Реституции», наоборот, не растерялся. Приказал сбросить пушки с верхней палубы, корабль стал легче, и машина смогла его вытянуть.
– И когда ты стал во всем этом разбираться?
– В чем? – искренне удивился Ефим. – Так люди говорят. Если это чушь, так чего с них взять, обычные работяги из Хаммерсмита и Уйтчапела. Я когда рассказывал, что меня есть свой дом и своя земля, они на меня так смотрели. Не верили, конечно, но что поделать, если они дурни.
– А у тебя есть своя земля? – удивился я.
– Ну, барина нашего земля, – пояснил Ефим. – Но ее мой дед обрабатывал, отец пахал, и я… Раньше думал, вернусь из армии, сразу перееду как свободный человек[7] в город. Но потом пожил-понял, что свое-то оно всегда ближе. Земля… Сказал и сразу чувствуешь, как она сжимается, течет между пальцами, ждет меня. Родная… Чья же она, если не моя?
И так искренне он это сказал, что у меня невольно мурашки по спине побежали. Раньше я не понимал, чего люди так возмущались в 1861-ом – ну, надо выплатить деньги за землю, но разве своя земля того не стоит? А платеж, разбитый на десятки лет, не сильно отличался от современной ипотеки. А тут вон оно как… Люди уже считали эту землю своей, и свободы они ждали, чтобы воспользоваться ей, а не чтобы платить. Не за чужое – за свое!
– А если тебе дать не просто свободу, – я внимательно посмотрел на Ефима, – но после службы еще и землю семейную официально на тебя переписать, забрать у барина… Как, на твой взгляд, ему должны компенсировать эти потери? Он ведь тоже эту землю от деда и отца получил, непросто будет от наследия отказаться.
– А чего тут непонятного? – для Ефима этого вопроса просто не существовало. – Барин землю получал, чтобы защищать ее, наставлять нас. А сейчас защита уже не нужна, с землей мы сами справляемся, значит, нужно государю ставить барина на какое-то новое дело. Где его разум и умение больше пользы принесут.
Это звучало даже разумно, вот только были у меня сомнения, что даже лучшие из русской аристократии легко откажутся от того, что считают своим… Ефим тем временем погрузился в мечты о своей земле и так расчувствовался, что вытащил из кармана тряпицу с зелеными зернами. Я присмотрелся – кофе. Как оказалось, его выдали англичанам без приспособлений для обжарки, и большинство его просто повыкидывали. А Ефим на всякий случай собрал… Я поднялся со своего места.
– Пойдем к хозяйке, попросим противень, покажу тебе, что с этим делать.
– Есть, ваше благородие, – Ефим разом оживился и снова погрузился в свои истории.
На этот раз он принялся рассказывать об адмирале Боксере, который отвечал за доставку грузов из Константинополя в Балаклаву. И многие о нем отзывались как о человеке, который «за всю жизнь не сделал ничего путного». Обидно, наверно, но, если верить слухам, собранным Ефимом, это было похоже на правду. Этот адмирал умудрился выстроить работу так, что никто никогда не знал, что за корабль и с чем должен прийти. А капитаны иногда мотались через море туда-сюда пустыми в рамках какой-то одной только адмиралу ведомой логики.
После такого стало понятно, что проблемы с логистикой есть не только у нас. Не было еще в принципе страны в мире, которая смогла бы преодолеть хаос нового времени. И ладно бы это проявлялось только в логистике. Ефим рассказал еще один случай.
Офицер-врач приходит к снабженцу.
– Вам необходимо заполнить соответствующий запрос, подать его по команде в штаб, а затем получить оттуда подписанный экземпляр.
– Но пока я буду этим заниматься, умрет еще несколько больных.
– Ничем не могу вам помочь. Я должен получить заполненный запрос.
– Еще одна такая ночь будет последней для многих моих людей.
– Я действительно не могу ничего поделать. Мне нужен этот документ, чтобы выдать вам печку.
– Ради всего святого, дайте мне ее на время. Я готов взять на себя полную ответственность за ее сохранность.
– Мне искренне жаль, но я не могу этого сделать…[8]
И так далее. Мы тем временем дошли до кухни. Хозяйки не было, но я сам нашел противень, Ефим закинул дров в печку, и через полчаса мы уже готовы были жарить кофейные зерна.
– Я тут еще одну историю вспомнил, – денщик принюхался, и едкий горьковатый запах словно прочистил ему мозги.
– Давай, – я неожиданно понял, что собранные Ефимом сплетни сделали удивительное дело. Наши враги стали еще и обычными людьми.
– Капитан Клиффорд сидел с книгой Чарльза Доккенса «Трудные времена»…
– Диккенса, – поправил я Ефима.
– Хорошо, Диккенса. Значит, он был дикий, а не из доков, – задумчиво согласился тот. – Так вот он сидел, читал ту книгу, а потом неожиданно сказал, что автору было бы неплохо приехать в Россию. И написать продолжение «Трудные времена в Крыму».
На этот раз я не выдержал и все-таки расхохотался. Действительно смешно, и, пожалуй, вот этот анекдот можно будет рассказать на приеме у Волохова.
Ночь пролетела незаметно, и на весь следующий день я пропал в мастерских, готовясь к новому полету «Севастополя». И дел было выше крыши. С каждым днем эксплуатации проблемы росли как снежный ком. Кажется, поверив, что мы можем летать сколько угодно, я погорячился. И если трудности с двигателями и газом пока удавалось решить, то вот проблема жесткого купола для дирижабля встала в полный рост.
Если первые часы благодаря плотности наполнения баллонов мы еще могли его удерживать, то потом все шло наперекосяк. Пробовали сохранять плотность за счет помпы и воздуха, так дирижабль тянуло вниз. Ограничивать полеты по времени? Терялась сама суть и смысл путешествий по воздуху. Временный выход предложил Тотлебен. В Севастополе были лущильные станки по патенту Генри Хамфри, и можно было сделать в достаточном количестве фанеру, чтобы покрыть нашего первого «Кита». Сначала я отнесся к этому скептически, но эти машины оказались довольно продуманными и современными: подвижный суппорт, закрепленный нож, обжимной и поддерживающий ролики, и все это от парового привода.
Я сразу же выделил паровую машину из тех, что уже успели собрать Леер и Достоевский, и процесс пошел. Тотлебен привел мастеров по дереву: часть встала на заготовку материала, а другая принялась обшивать «Севастополь». И новая проблема: даже при минимальной толщине фанеры всего в пару миллиметров дополнительный вес перевалил за восемьсот килограммов. И от былой грузоподъемности не осталось и следа. Немного удалось выправить ситуацию, сняв старый кожух из ткани и пересобрав саму гондолу. Теперь и она была частично из фанеры.
– Итого 550 килограммов загрузки с учетом веса на команду, – подвел я итоги через два дня. Хуже, чем хотелось бы, но точно лучше, чем было раньше.
– Значит, вы готовы к вылету? – Тотлебен, включившийся в работу наравне со мной, вытер пот.
– Готовы, – решился я.
Можно было бы еще много чего доводить до ума, но после рассказов Ефима о ситуации в английском лагере я прекрасно представлял, что очень скоро что-то подобное может ждать и нас самих. Нет, городу точно нужны были дополнительные припасы! Корабли Новосильского тоже уже привели в порядок, так что в ночи можно будет и выступить. Я как раз придумал нижний сигнальный фонарь, за светом которого эскадра могла бы следовать за мной даже в полной темноте.
Вот только поспешить оказалось нельзя. Стоило мне прийти к адмиралам, как меня обрадовали, что сегодня вечером именины великого князя Николая Николаевича, так что все дела нужно отложить. И что самое обидное, никто даже не понял, почему я возмутился. Действительно, дело и именины – очевидно же, что важнее… Тем не менее, эту привычку мне еще было не сломить. Пришлось подстраиваться: отдавать приказы о переносе старта, готовить костюм, а потом остужать голову, гуляя по городу оставшиеся до приема пару часов.
По пути вспомнил, что так и не воспользовался приглашениями полковника Хрущева и доктора Пирогова. Сейчас можно было исправить одно из этих упущений, и я на мгновение замер перед собором святых Петра и Павла. Там тоже шла своя жизнь. Что-то пел церковный хор, толпились обычные горожане, ставя свечки за здравие и упокой своих родных. Обычная жизнь, которая благодаря нашему упорству и мужеству, пусть на время, но вернулась в мирное русло.
Я принял решение и взмахнул рукой, подзывая одного из замерших в ожидании окончания службы возниц.
– К стоянке Волынского полка, – я запрыгнул в коляску.
– Есть, ваше благородие, – по-военному ответил крупный мужик, видимо, бывший солдат, и уже скоро мы катили в сторону третьего бастиона.
Раньше мне бы пришлось выйти где-то за километр и дальше идти пешком, сейчас же благодаря перемирию меня прокатили прямо до позиций. И там оказалось довольно людно. Я узнал того самого поручика, который меня приглашал. Рядом с ним стоял полковник Хрущев – если бы не более темные волосы, его прическу можно было бы спутать с прической Меншикова. На груди полный набор Анны, Станислав и Владимир 4-й степени. А повоевать ему пришлось…
От полковника мой взгляд скользнул вниз и остановился на лежащем у его ног теле, над которым склонились еще две знакомые фигуры. Гейнрих и Пирогов – значит, хорошо, что не поехал в госпиталь…
– Ну, что вы скажете? – ветер донес до меня голос Хрущева. – Этот человек без формы, но он атаковал наш разъезд.
– Не спешите, Александр Петрович, – ответил Пирогов, продолжая неспешно осматривать тело.
– Но это ненормально! – Хрущев принялся ходить из стороны в сторону. Сразу стало понятно, как он заслужил свои награды: сидеть на месте этот человек просто не умел. – В него выстрелили, а он просто взял и попытался уйти. Поручик Жаров кричит ему «стой», шашкой перед лицом машет, а он прет, словно смерти не боится!
– Возможно, этого человека опоили опиумной настойкой. Она может давать подобный эффект, – предположил Гейнрих, а я сразу задумался, кому же мог понадобиться подобный исполнитель.
– Не было никакой настойки, – отмахнулся Пирогов. – Обычный шок от пулевого ранения. Классическая картина. Бледность кожных покровов и слизистых оболочек, холодный пот, гусиная кожа, низкая температура тела и слабый нитевидный пульс. Ну и, конечно, падение мышечного тонуса, апатия при сохраненном сознании.
– Но сейчас он лежит без движения, а тогда шел. При одной и той же ране как такое возможно? – это включился в разговор уже полковой доктор.
– У шока есть две фазы. Первая – фаза возбуждения, в которой организм словно перехватывает контроль и пытается убраться подальше от места, где ему сделали больно. Все это без участия сознания, которое закрывается в кокон от окружающего мира. Именно это вы видели при задержании этого человека. И вторая фаза – то, что мы наблюдаем сейчас. Это фаза угнетения, когда сил спасаться нет, и тело переходит в максимально пассивный режим.
– Но почему так происходит? – спросил Гейнрих.
– Наш организм очень разумен, коллега. Получив тяжелое ранение, он пытается спасти то, что ценнее всего – мозг и сердце. Остальное тело словно исключается из цепочек питания кровью и нервной деятельности, и, если в скором времени не удастся вывести больного из подобного состояния, он умрет.
– И этот умрет? – вопрос задал уже знакомый поручик. Видимо, он и есть тот самый Жаров, что проводил задержание.
– В обычной ситуации я бы дал именно такой прогноз, но… – тут Пирогов обернулся на мои шаги и улыбнулся. – Но благодаря одному молодому человеку у меня появилась новая теория, которая, надеюсь, сможет помочь.
Еще не закончив говорить, Пирогов поднялся на ноги и принялся раздавать распоряжения о подготовке к операции. Крахмальная повязка для фиксации перелома, эфир для анестезии, спирт и йодовый раствор для дезинфекции. Саму операцию было решено проводить в медицинской палатке, и посторонних туда не пустили. Тем не менее, даже увиденного оказалось достаточно, чтобы оценить уровень Николая Ивановича. Разве что у меня был только один вопрос.
– А почему не гипс, а крахмал?
– Пирогов считает, что гипс слишком тяжелый и неудобный, – пояснил Гейнрих. – Так что нам всем пришлось от него отказаться. В некоторых вещах Николай Иванович не терпит возражений.
– А что вы думаете про усыпление больных с помощью эфира? – спросил местный доктор. – Я слышал, что в Америке был такой дантист, Уильям Мортон, так он пытался использовать закись азота. Говорил, что даже шесть раз успешно проводил с ней операции, но потом устроил публичный показ и… Парень, которого он обезболил, стоило только его коснуться, вскочил на ноги и убежал.
Я только головой покачал. Закись азота же вполне рабочий инструмент: не идеальный, но точно лучше хлороформа или кокаина, которые скоро начнут использовать. А из-за нестандартной реакции конкретного организма ее просто взяли и вычеркнули из практики на десятки лет.
Тем временем Гейнрих принялся рассказывать об успехах Пирогова в применении эфира, а я аккуратно сместился в сторону. Все же я пришел сюда не на случайного раненого посмотреть, а к полковнику Хрущеву.
– Александр Петрович, – я тихо поздоровался. – Вы несколько дней назад приглашали меня на разговор.
– Григорий Дмитриевич? – Хрущев прищурился, не сразу узнав меня. Впрочем, мы же раньше лично и не общались. – Если честно, не помню такого. Не скажу, что у меня нет вопросов по вашим изобретениям, но…
– Несколько дней назад поручик из вашего полка приносил приглашение. С такой еще интересной эмблемой, – я огляделся по сторонам в поисках Жарова, но того уже и след простыл.
– Жаров? Вот зараза! – Хрущев выругался и закрутил головой. – Обещал же, что бросил эти свои столичные дела!
Я пока ничего не понимал, но тут точно творилось что-то необычное. Несколько человек по приказу полковника попытались найти Жарова, однако тот исчез не только с позиции, но, кажется, и из города ушел. Только через полчаса все немного успокоились, и заглянувший на огонек Дубельт отвел в сторону меня и Хрущева.
– Возможно, это просто шпионские игры, а возможно, и что-то большое, поэтому попрошу вас быть предельно серьезными, – начальник третьего отделения и сам выглядел усталым и осунувшимся.
– Вы говорили, что не стоит сильно карать за увлечения юности, – Хрущев продолжил какой-то их старый разговор.
– И пока у меня не появится доказательств обратного, я именно так и буду считать, – Дубельт никак не отреагировал на упрек. – Тем не менее, мы не можем игнорировать опасные сигналы. Григорий Дмитриевич, может быть, вы заметите что-то полезное со стороны… – он посмотрел на меня, дождался кивка, а потом неожиданно перепрыгнул на тридцать лет назад. – Это началось в 1822 году, когда Александр I издал высочайший рескрипт об уничтожении масонских лож и всяких тайных обществ. Как было сказано, «закрыть и учреждения впредь не дозволять».
Спокойный голос генерала жандармов начал погружать меня в перипетии прошлого. Царский указ… Кто-то его исполнил, как «Великая ложа Астреи», названная в честь древнегреческой богини справедливости. Кто-то, как декабристы, затаился и принялся ждать своего часа.
– После 1825 года и расследования известных событий даже мода на тайные собрания прошла, но в последнее десятилетие что-то изменилось, – Дубельт потер лоб. – Петрашевцы при всей их безобидности стали знаком того, что царский указ, который мог стоить Романовым трона, может быть нарушен. Не исключено, что поэтому Николай Павлович до последнего давал раскручивать это дело… Потом все опять затаилось, но мы искали, и в Санкт-Петербурге периодически мелькали слухи о неких салонах, где любят обсуждать речи Герцена, Огарева или даже каких-нибудь Заичневских и Чернышевских.
Я неожиданно замер. Раньше при словах о Герцене я вспоминал разве что его «Колокол» и собрание литераторов, но теперь… Четыре имени, названные разом, всколыхнули в памяти совсем другую цепочку. Ведь с идей именно этих людей началась «Земля и воля», плавно перетекшая в «Народную волю», которая так же неспешно перешла от хождений в народ к терактам. Можно ли вычеркнуть эту страницу из нашей истории? Нужны ли стране десятки лет взрывов и убийств? Помогли ли они хоть немного? Учитывая итоги и течение русско-японской и первой мировой – сомневаюсь.
Должен быть и другой путь! Не такой кровавый.