Ван Лаобин попросил Цай Юйчжэнь сломать деревянный мостик через речку, но Ван Цзякуань этому воспротивился. Цай Юйчжэнь было приготовилась разрушить переправу, однако тот стал махать палкой, убежденный в том, что голодный котяра обязательно появится на их берегу снова. «Я выжидаю», – объяснил он Цай Юйчжэнь.
Ван Цзякуань терпеливо ждал почти два месяца, пока наконец не дождался возможности отомстить. Однажды он увидел, как кто-то перебежал через мостик и стал на ощупь продвигаться к их дому. Ван Цзякуань не мог разглядеть лица человека, но в ярком свете луны прекрасно увидел, что тот был одет в белую рубаху. Ван Цзякуань трижды ударил палкой в окно, подавая условный знак Цай Юйчжэнь.
Человек в белой рубахе встал перед дверью и, оглядевшись по сторонам, заглянул в щель. Ничего там не увидев, он осторожно приблизился к окну, где находилась спальня Ван Цзякуаня, и, встав на цыпочки, вытянул шею, пытаясь разглядеть, что происходит внутри. И тут из темноты вылетел Ван Цзякуань. Замахнувшись палкой, Ван Цзякуань со всей силы ударил его по ногам, и тот, словно кузнечик, отскочил от окна и, не успев подняться, повалился на колени. Человек попытался встать и скрыться, но едва он добежал до угла дома, как Ван Цзякуань крикнул: «Отец, бей его!» И тут же из-за угла на голову беглеца обрушилась палка. Обхватив голову руками, он покатился по земле, после чего снова поднялся на ноги, но теперь он держал камень. Однако не успел он прицелиться в Ван Цзякуаня, как из кучи хвороста на него накинулась Цай Юйчжэнь. Она огрела его палкой по руке, и тот, выронив камень, от боли прижал ее к себе.
Общими усилиями эти трое плотно прижали человека к земле, достали фонарик и посветили ему в лицо. «Так это ты, Се Сичжу, – произнес Ван Цзякуань. – Ты больше не играешь в мацзян? Что тебя принесло сюда?» Се Сичжу пошевелил губами, промычав что-то в ответ, но Ван Лаобин и Цай Юйчжэнь ничего не разобрали.
Цай Юйчжэнь заметила, что растительность на лице Се Сичжу практически отсутствует, никаких шрамов от царапин на нем тоже не было. «Неужели все его раны уже успели затянуться?» – подумала она. Ван Цзякуань спросил: «Это он?» Цай Юйчжэнь замотала головой, давая понять, что она не уверена. Вдруг Ван Цзякуань вытаращил на нее глаза, да так, что казалось, они вот-вот вылезут из орбит. И тогда Цай Юйчжэнь закивала.
Цай Юйчжэнь и Ван Цзякуань перетащили Се Сичжу через реку и выбросили на отмель. Не сводя глаз с Се Сичжу, они стали отступать назад, разбирая мост через реку. Бревна и доски они сбрасывали прямо в воду. Из-за этих булькающих звуков Цай Юйчжэнь казалось, что их окружают утопающие.
С той самой ночи, как Цай Юйчжэнь изнасиловали, Ван Лаобину стало казаться, что он, Цзякуань и Юйчжэнь превратились в единое целое. В его памяти навсегда остался разговор, который состоялся той ночью у его кровати. «Я задавал вопросы, Юйчжэнь кивала или мотала головой, Цзякуань сообщал мне ее реакцию, втроем мы наладили общение между собой. Вот и вчерашней ночью мы общими усилиями одолели Се Сичжу. И пусть Цзякуань не слышит, я не вижу, а Юйчжэнь не разговаривает, мы его все-таки победили. Мы словно превратились в одного здорового человека. Выходит, если мы это одно целое, ударив Ван Цзякуаня, я ударю себя, если поглажу Цай Юйчжэнь, значит поглажу себя… Теперь, когда мост разобран, мы больше не будем общаться с бывшими соседями», – рассуждал Ван Лаобин.
В дни, когда заедала скука, Ван Лаобин садился на пороге дома и пускался в бесконечные фантазии. У него было много всяких мыслей, однако ни одну из них осуществить он не мог. Похоже, ему предстояло провести в размышлениях всю жизнь до конца дней. Как-то раз он сказал Цай Юйчжэнь, что будет доволен, если всегда сможет так же спокойно сидеть у своего дома и никто их больше не побеспокоит.
Из деревенских с ними никто не общался. Ван Цзякуань и Цай Юйчжэнь на другой берег тоже не ходили. Цай Юйчжэнь считала, что, хотя их разделяла лишь небольшая река, душами они были бесконечно далеки друг от друга. «Можно сказать, что мы избавились от них раз и навсегда», – думала она.
Лишь Ван Цзякуань то и дело тосковал по миру людей. Когда наступила летняя пора, он, закатав штанины, переходил реку вброд, чтобы насобирать персиков. Обычно он отправлялся на другой берег поздним вечером, чтобы ни кто его не увидел. Больше всего ему нравилось срывать персики с того самого дерева, у которого фотографировалась Чжу Лин. Ему казалось, что эти плоды самые сладкие.
Примерно через год Цай Юйчжэнь родила резвого мальчугана. Когда новорожденный издал первый заливистый крик, Ван Лаобин не мог усидеть на месте. «Мальчик или девочка?» – спросил он Цай Юйчжэнь. Тогда Цай Юйчжэнь взяла мозолистую руку Ван Лаобина и осторожно положила ее на петушок между ножек малыша. Ван Лаобин щупал эту мягонькую нежнейшую плоть и не мог от нее оторваться, как, бывало, не мог оторваться от своей курительной трубки. «Я должен выбрать для него самое звучное в мире имя», – сказал он.
Целых три дня Ван Лаобин раздумывал над именем для внука. В это время у него пропал всякий аппетит, его словно подменили. Сначала он хотел назвать его Ван Чжэньго или Ван Гоцином, потом ему в голову стали приходить такие имена, как Ван Тянься, Ван Цзэдун и тому подобные, он додумался даже до Ван Баданя[3]. Перебрав кучу вариантов, Ван Лаобин наконец остановился на Ван Шэнли[4]. «У нас появился звонкий потомок, было бы здорово, если бы он мог и слышать хорошо, и видеть, и разговаривать, чтобы в будущем у него не было никаких трудностей, чтобы он во всем одержал победу и завоевал этот мир».
Утром, в полдень или под вечер в погожие дни можно было увидеть, как Ван Лаобин поднимает своего внука Ван Шэнли над головой и выкрикивает в сторону реки его имя. Иной раз малыш начинал поливать его сверху, но деда это отнюдь не смущало; играя с внуком, он весь растворялся в нем. В семье появился раскатистый хохот, который жил своей жизнью.
Между тем Ван Цзякуань не знал о том, что его отец уже подобрал малышу звучное имя. Он общался с ребенком по большей части посредством зрительного восприятия. Для него услышать смех сына было недосягаемой роскошью. Но когда Ван Цзякуань видел растянутый в улыбке ротик, излучающий счастье, он тотчас представлял, что сын издает какие-то звуки. Услышь он эти звуки, он радовался бы так же, как если бы в кармане у него появилась увесистая пачка денег. Поэтому Ван Цзякуань сам выбрал имя для сына и назвал его Ван Юцянь[5]. Ван Лаобин уже много раз запрещал Ван Цзякуаню окликать сына таким именем. Однако Ван Цзякуань не понимал, что от него хотят, он не мог услышать, как произносится имя Ван Шэнли, а потому продолжал называть сына Ван Юцянем.
Ван Шэнли потихоньку подрастал, при этом каждый день его называли двумя разными именами. Он запросто откликался на имя Ван Шэнли, которым его звал Ван Лаобин. Но при этом ему следовало откликаться и на имя Ван Юцянь, когда его звал Ван Цзякуань. Однажды Ван Шэнли спросил Ван Лаобина: «Почему ты называешь меня Ван Шэнли, а отец – Ван Юцянем? Можно подумать, что я – это два человека». – «Просто у тебя два имени, – объяснил дед. – Ван Шэнли и Ван Юцянь оба относятся к тебе». – «Мне не нужны два имени, – отозвался Ван Шэнли, – скажи папе, чтобы он больше не называл меня Ван Юцянем, мне не нравится имя Юцянь». С этими словами Ван Шэнли потряс кулачком в сторону отца и повторил уже ему: «Не зови меня больше Ван Юцянем. Мне не нравится, когда ты меня так называешь». Растерянный Ван Цзякуань, не понимая, что случилось, тут же спросил сына: «Юцянь, ты почему на меня замахиваешься? Ты хочешь ударить своего отца?» Ван Шэнли ринулся на Ван Цзякуаня, стал кусать его за руки и ругаться: «Я же попросил тебя не называть меня Юцянем, а ты все равно зовешь, я тебя закусаю».
Ван Лаобин услышал звук пощечины и понял, что ее отвесил сыну Ван Цзякуань.
– Шэнли, – сказал Ван Лаобин, – твой отец глухой.
– Что значит «глухой»? – спросил Ван Шэнли.
– Это значит, что он не может слышать то, что ты ему говоришь, – пояснил Ван Лаобин.
– А мама, почему она никогда не называет меня по имени? – спросил Ван Шэнли.
– Твоя мама немая, – ответил Ван Лаобин.
– Что значит «немая»?
– Это значит, что она не может говорить, – объяснил Ван Лаобин. – Твоя мама очень хочет с тобой поговорить, но не может.
Тут же Ван Шэнли заметил, как мама что-то нарисовала в воздухе его отцу. Тот кивнул и обратился к Ван Лаобину:
– Отец, Юцяню скоро пора идти в школу.
Тогда Ван Лаобин тяжело вздохнул и сказал:
– Юйчжэнь, сшей для Шэнли школьную сумку, летом отправим его учиться.
Ван Шэнли, словно встревоженный птенец, смотрел на деда, отца и мать, их странные жесты впервые напугали его. Он задрожал всем тельцем и громко расплакался.
Когда пришло лето, радостная Цай Юйчжэнь привела Ван Шэнли в школу. И в первый же день по возвращении домой Ван Лаобин и Цай Юйчжэнь услышали, как мальчик распевает дразнилку: «Цай Юйчжэнь немая, вышла за глухого и родила ребенка глухонемого…» Цай Юйчжэнь показалось, что в ее сердце впились сразу несколько сотен игл. Упав духом, она отвернулась и, словно раненая лошадь, надрывно заголосила. Она не ожидала, что первым, чему научится сын, станет эта дрянная песенка. Уж лучше бы он и вовсе не ходил в школу. Одна и та же мысль крутилась у нее в голове: «Я думала, что все уже давно позади, а оказывается, нет».
Ван Лаобин замахнулся на Ван Шэнли своей трубкой и пять раз ударил мимо, пока наконец не попал по Ван Шэнли.
– Дедушка, – спросил Ван Шэнли, – почему ты меня бьешь?
– Зря мы тебя растили, – отозвался Ван Лаобин, – ты оказался хуже, чем слепой, глухой или немой. Имя Ван Шэнли тебе не подходит, надо было назвать тебя Ван Баданем.
– Сам ты Ван Бадань, – огрызнулся Ван Шэнли.
Тогда Ван Лаобин его спросил:
– Ты знаешь, кто такая Цай Юйчжэнь?
– Не знаю, – отозвался Ван Шэнли.
– Она – твоя мама, а Ван Цзякуань – твой папа.
– Так, значит, эта дразнилка высмеивает меня и нашу семью, – догадался Ван Шэнли. – Дедушка, как мне поступить?
Ван Лаобин приложился к трубке и сказал:
– Это ты решай сам.
С тех пор Ван Шэнли превратился в молчуна и на вид ничем не отличался от своих родственников – слепого, глухого и немой.
Лао Хуан два раза в месяц ходил в парикмахерскую подстригаться и дважды в неделю – бриться. Кожа на лице у него была пористая, как апельсиновая корка, самому бриться было непросто. А так он приходил в парикмахерскую, усаживался в кресло и ожидал, когда острое лезвие ножа начнет мягко скользить по коже, разглаживая все неровности. Красота! Закрыв глаза и слушая звук сбриваемой щетины, он вспоминал, как раньше в деревне косили рис. Открыв глаза, он снова увидел перед собой милое личико немой парикмахерши Сяо Юй. Заметив, что постоянный клиент смотрит на нее, она подняла бровки и что-то пролопотала, как бы спрашивая, не больно ли ему. Лао Хуан широко улыбнулся и взглядом показал, что все в порядке и она может продолжать брить. За эти два года он часто думал, что Небесный владыка, должно быть, гнусный парень, раз он такую красивую женщину с золотыми руками сделал немой.
Тут вошел еще один клиент, выбрал кресло и сел. Немая издала свистящий звук, похожий на электромагнитные волны, пронизывающие воздух. Лао Хуан сделал жест, показывая, чтобы Сяо Юй ускорилась, чтобы не упустить клиента. Немая покачала головой, мол, ничего страшного, и ласково проворковала что-то вошедшему.
Два года назад, когда Лао Хуана перевели сюда, в отделение полиции района Ю’ань города Ганчэн, он по привычке стал присматривать себе приличную парикмахерскую, чтобы продолжить наслаждаться бритьем. Лао Хуану было уже пятьдесят – возраст, когда «познают волю Неба», и, помимо работы, ему требовалось, чтобы чьи-то умелые руки помогали ему брить лицо. Он опробовал многие парикмахерские и в результате остановился на этой, расположенной позади парка горы Бицзяшань. Место, конечно, на отшибе. Впервые там оказавшись, он еще издали заприметил убогую деревянную вывеску, на которой была наклеена надпись: «Парикмахерская. Немая Сяо Юй». Он насторожился: в таком месте открывать парикмахерскую, подумал он, да много ли людей сюда придет? Оказалось, что хозяйка парикмахерской, Сяо Юй, хорошо знала свое дело, и у нее было много постоянных клиентов. Она завоевывала их своей тщательностью и аккуратностью и, сколько бы ни было посетителей, всегда выполняла свою работу на совесть, старательно подстригая и брея каждого точными, выверенными движениями, как гравер, вырезающий иероглифы для печати на каменной заготовке. Пришедших она никогда не старалась во что бы то ни стало удержать, каждый сам решал, оставаться ли ему ждать или уходить.
Сяо Юй обработала лицо Лао Хуана присыпкой, смела состриженные волоски полотенцем, потом взяла его за подбородок и еще раз внимательно осмотрела. Только после этого работа считалась выполненной. Вошедший молодой человек хотел было занять место Лао Хуана, но Сяо Юй губами показала ему, чтобы тот пропустил вперед одного старичка.
Лао Хуан не торопясь спускался с горы и, услышав, как шумит ветер, невольно поднял голову. Уже стемнело. Пыльный вечерний воздух был практически непроглядным и довольно плотным. В некоторых домах на горных склонах зажгли свет. Неподалеку располагался сталеплавильный завод, поэтому воздух здесь был очень пыльным, и ночи из-за этого делались еще гуще. В темноте огоньки на горе светились багрово-красным оттенком.
Беспорядочно расставленную мебель в кабинете гармонично дополняла стойкая вонь полицейских носков. Молодые сотрудники любили поиграть в баскетбол и кабинет использовали вместо раздевалки. Раньше команда их отделения чаще проигрывала, чем выигрывала, но в этом году, с приходом в отделение Сяо Цуя, невысокого парня, умевшего вдохнуть жизнь в игру и выходившего на поле в качестве защитника, победы их команды участились. Теперь молодежь играла в баскетбол с еще большей отдачей. Лао Хуан постоянно смолил в кабинете, иногда он выкуривал по целой пачке: ему казалось, что сигаретный дым перебивал вонь от носков.
В тот день поступил вызов. Сразу несколько машин выехали в Ганчэнскую четвертую среднюю школу ловить правонарушителя. Вообще-то должны были поехать молодые полицейские, но все они ушли играть в баскетбол, и Лао Хуану пришлось отправляться самому. Четвертая школа находилась в поселке рядом с городом. Полицейских не хватало, поэтому этот район приписали к отделению полиции района Ю’ань. Там располагался коксохимический завод, и от этого воздух там был очень сильно загрязнен, а нрав у людей свиреп, и правонарушения совершались довольно часто. В этот раз в полицию обратились несколько молодых преподавателей из четвертой средней школы. Они пожаловались на одного ученика из третьего класса, у которого взыграли гормоны, и он постоянно тискал одноклассниц. Поначалу учителя пытались воздействовать на него разговорами, заставляли писать объяснительные, делали выговоры и даже оставляли под присмотром в школе. Половое созревание у этого ученика наступило довольно рано, а вот умом он еще не вырос, зато с каждой жертвой храбрости все прибавлялось. В тот день после обеда он влез в комнату общежития к одинокой учительнице музыки и принялся тискать дремавшую на кровати женщину. Преподавательница была симпатичная и притом незамужняя. Этот поступок вызвал всеобщее возмущение, и учителя-мужчины сразу вызвали полицию.
Парня поймали легко. Всю дорогу он трясся, как жалкий слюнтяй, но по прибытии в участок вдруг резко переменил тактику и стал заявлять, что он не виноват и его подставили. Он поднял ор: «Где доказательства? Какие у вас есть доказательства?» Очевидно, паренек вырос на гонконгских фильмах, а гонконгские фильмы, вместе с пропагандой секса и насилия, одновременно зарождают в зрителях какое-никакое правовое сознание: они как сумасшедшая нянька, кормящая детей то ложкой сахара, то ложкой дерьма. Но ему было невдомек, что полицейских больше всего раздражают как раз вот такие дешевые фразы из кино. Один из полицейских не сдержался и уже было направился к нему, чтобы проучить, но Лао Хуан остановил его и сказал:
– Сяо Кунь, у тебя что, еще есть силы? Пойдемте-ка сначала поедим.
Пока компания во главе с Лао Хуаном была в столовой, команда молодых полицейских как раз вернулась после баскетбола. Они уже к тому времени поели: после игры на сталеплавильном заводе, где они играли с тамошней второй командой, они остались там на обед, ну и, поднимая тосты, немало выпили. Лао Хуан еще ел, когда услышал звук заезжающих во двор автомобилей, – это полицейские возвращались после игры. Лао Хуан тут же забеспокоился, казалось бы, без особой на то причины, и только вернувшись в кабинет, он понял, почему встревожился.
Но было уже поздно. Подвыпившие полицейские, вернувшись, увидели в камере крепкого, здорового мальца, похожего на первоклассную боксерскую грушу, и у них зачесались кулаки. Парень все кричал, что его несправедливо обвинили, а полицейские стали подтрунивать:
– Да по твоему виду сразу понятно, что ты негодяй, кто же это тебя несправедливо обвиняет?
И тут малец, не подумав, брякнул, что они действуют противозаконно. Полицейские, все еще подшучивая, сказали, мол, много ты понимаешь, парнишка! А пацану эта фраза была на руку: он как будто в темноте нащупал выключатель и включил свет, – и, ухватившись за нее, закатил истерику.
Как раз в это время вошел заместитель начальника отделения майор Лю:
– Что вы тут все хихикаете? – приструнил он молодых полицейских, и те сразу притихли. Пацан посчитал, что его слова возымели действие, и в воцарившейся тишине завопил с еще бо́льшим воодушевлением.
– За несколько десятков лет работы я еще никогда не встречал таких распоясавшихся юнцов, – сквозь зубы про говорил майор Лю. – Если это безобразие сейчас же не прекратится, это может плохо кончиться.
С этими словами он бросил взгляд на двух практикантов, и те сразу его поняли: подошли к пацану и отвесили ему по оплеухе. Один ударил слабо, а второй надеялся, что после окончания обучения его распределят работать в отделение полиции района Ю’ань, и поэтому, не щадя сил, бил наотмашь из стороны в сторону. Практикант бил так, что у него рука заныла и помутнело в глазах, а голова у парня была большая, круглая, и с каждым ударом она все больше напоминала ему упругий баскетбольный мяч. Практикант отрывался от души, так что стоявшие рядом и наблюдавшие за происходящим молодые полицейские стали засучивать рукава. У Сяо Цуя тоже застучало в висках и глаза налились кровью.
Как раз в тот момент, когда у практиканта заканчивались силы и еще несколько ребят готовы были прийти ему на смену, в комнату вошел Лао Хуан. Он громко окликнул:
– Сяо Цуй, Сяо Сюй, Ван Цзиньгуй и Сяо Шу! Срочно выйдите, есть дело!
Молодые полицейские, подчинившись служебной иерархии, безропотно пошли следом за Лао Хуаном. Выйдя из кабинета, они стали подниматься по лестнице. Лао Хуан не проронил ни слова, пока они не добрались до открытой площадки на верхнем этаже. За ним еле плелись молодые полицейские. Лао Хуан, по-прежнему молча, вытащил пачку сигарет и раздал по одной, а потом каждому поднес зажигалку. Молодые полицейские закурили, постояли на воздухе, и у них прояснилось в головах; даже говорить ничего не нужно было, они и так поняли, что хотел сказать Лао Хуан.
В субботу Лао Хуан проснулся, взглянул в зеркало и подумал, что щетина еще недостаточно длинная. Но дел особых не было, и он решил опять сходить в парк Бицзяшань. Подойдя к парикмахерской Сяо Юй, он обнаружил, что дверь заперта. Он немного подождал, но Сяо Юй не появлялась. Лао Хуан зашел в магазинчик неподалеку купить пачку сигарет, а заодно узнать у хозяина, во сколько открывается парикмахерская.
– Эта немая себе на уме, хоть у нее и индивидуальное предприятие, но работает она как госучреждение, с понедельника по пятницу, а в субботу и воскресенье у нее обязательный выходной, – усмехнулся хозяин магазина.
– Ведь в выходные клиентов должно быть больше! И чем только она думает?! – удивился Лао Хуан.
– Да ее не заботят гроши, что ей приносит парикмахерская, – сказал хозяин магазина. – Она хочет зарабатывать большие деньги, чем и занимается.
С этими словами он вскинул руки вверх, жестами изображая бьющий родник. Лао Хуан сразу понял, что этот жест означал «Пивоварню». Так называется находящаяся под запретом, но все равно продолжающая существовать азартная игра, в которой берут тридцать два пронумерованных шарика для пинг-понга, помещают их в жеребьевочный барабан и таким образом дурачат народ, не знакомый с теорией математической статистики. Сколько ни запрещай эту игру, сколько ни устраивай облав, а она все равно возвращается и процветает, прямо как грибок на ногах.
Позвонил Сяо Цуй, пригласил Лао Хуана в ресторан на утку по-пекински. Подойдя к ресторану, он увидел, что часть одного иероглифа на вывеске отвалилась, и вместо «Печеная утка по-пекински» получилось что-то вроде «Е*еная утка по-пекински», но хозяин ресторана не обращал на это внимания. Сяо Цуй пригласил Лао Хуана выпить пива в благодарность за то, что в тот день он удержал его и не позволил распускать руки. У арестованного пацана на следующий день начался бред и поднялась температура, его отвезли в больницу. Жар спал, но бред не отступал. Уж слишком тяжелая у практиканта рука, наверное, он сильно повредил ему голову. Майор Лю настаивал, что пацан изначально был беспросветно тупым, знал только «темно да рассвело» и больше ни на что не способен. Он выписал родителям пацана штраф, и те смогли забрать его домой.
Утка была удачной, у Лао Хуана и Сяо Цуя разыгрался аппетит, они заказали еще и нарезанный клубень лотоса в маринаде. Наевшись, Сяо Цуй сказал:
– Мы с приятелем собираемся съездить в Парчовую пещеру, поехали с нами? Машину мы арендовали.
Про пещеру Сяо Цуй вычитал в одном туристическом журнале. Лао Хуан тоже полистал журнал – фотографии Парчовой пещеры действительно выглядели очень заманчиво – и согласился:
– Раз уж и машина есть, то и я с вами!
На следующий день Сяо Цуй заехал за ним ближе к полудню, и они отправились в путь.
– Это Юй Синьлян, – представил водителя Сяо Цуй. – Раньше мы были соседями, а сейчас он работает на сталепрокатном заводе, изготавливает переводные рычаги. В детстве все пацаны нашей улицы подчинялись Юй Синьляну и вместе с ним устраивали драки с ребятами из других районов. Мы всегда выходили победителями!
Юй Синьлян, улыбаясь, обернулся к Лао Хуану, и Лао Хуан увидел его простоватое лицо и лоб с залысинами. Сяо Цуй объяснил, почему они так припозднились:
– Вчера вечером мы пошли в прокат автомобилей и взяли новенькую машину марки «Чанъань», модель «Улин». У Юй Синьляна права есть, но он редко водит, поэтому, когда парковался у дома, забыл, что там навалена куча битого кирпича, и врезался в нее со всего размаха. В результате разбилась фара и еще в одном месте образовалась большая вмятина. Юй Синьлян тут же отогнал машину на свой завод, там в цеху вмятину выправили.
Лао Хуан невольно стал беспокоиться за своих молодых товарищей:
– Как же вы вернете машину?
– Пустяки, – сказал Юй Синьлян, – мы поедем на сервис, а там такие компьютерные технологии – в миг восстановят лаковое покрытие, побольше пройдутся по месту прогиба, даже черт ничего не заметит!
Лао Хуан увидел в зеркало заднего вида смущение на лице Сяо Цуя. Машину арендовал именно он. А Юй Синьлян не торопился выезжать из города, он направился в район неподалеку от завода и позвал еще нескольких приятелей с собой, сказав Сяо Цую:
– Сяо Цуй, мы все тут голодранцы, а тут такой редкий случай – машину взяли, давай прихватим с собой товарищей!
Сяо Цуй, конечно, согласился, но лицом совсем поник. Сколько занимает дорога до Парчовой пещеры, Сяо Цуй не знал. Юй Синьлян позвонил своему приятелю, и тот неуверенно сказал, что около трех часов пути. Хотя Юй Синьлян и ехал быстро, до Парчовой пещеры они доехали только через пять с половиной часов. Уже почти стемнело. Билеты оказались по двести юаней с носа. Это значительно превосходило ожидания Сяо Цуя. Опять же с ним было еще шестеро человек. Юй Синьлян сказал:
– Ничего страшного, мы с приятелями подождем, а вы с Лао Хуаном идите!
Сяо Цуй и Лао Хуан переглянулись, не зная, как поступить. Пригласить всю компанию – так это больше тысячи юаней. Но и заставлять людей ждать снаружи три часа, пока они осмотрят пещеру, тоже никуда не годилось. Они посоветовались и решили не ходить, а возвращаться в город. Ведь и обратный путь не близкий.
Машину вели по очереди и вернулись только к половине первого. Юй Синьлян испытывал угрызения совести и настаивал на том, чтобы пригласить всех на лапшу с бараниной. Сидеть в душной машине было так же утомительно, как идти пешком, да к тому же за пятичасовую дорогу они успели хорошенько проголодаться. Все согласились с предложением Юй Синьляна и поехали к подножию горы Бицзяшань. Ресторан оказался закрыт. Юй Синьлян постучал по двери, требуя, чтобы хозяин ресторана разжег печь и приготовил им восемь порций лапши с бараниной.
Лао Хуан ел быстро. Эта привычка у него выработалась в семидесятые годы, когда он служил в железнодорожных войсках. Он умял миску лапши вместе с бульоном в два-три приема и вышел на улицу покурить. Ночи в районе горы Бицзяшань темные, звезды еле-еле видно. Вдруг он заметил огонек на вершине горы. По прикидке Лао Хуана, примерно в том месте находилась парикмахерская Сяо Юй. Потом он усмехнулся: как же это может быть Сяо Юй? Сегодня ведь воскресенье, она отдыхает.
Шлак сразу заметил, что Лао Хуан из «резиновых башмаков», хоть и постаревший, но все равно «зеленый башмак». Шантрапа Ганчэна прозвала полицейских «резиновыми башмаками»: офицеров полиции – «желтыми резиновыми башмаками», а рядовых сотрудников полиции – «зелеными башмаками». Возможно, эта кличка осталась от предыдущих поколений: сейчас в полиции носят не резиновые башмаки, а кожаные ботинки, но было время, когда и резиновые башмаки не все могли себе позволить носить. А у полицейских было трудовое страхование, и у каждого – пара внушительного вида резиновых башмаков, в которых можно было в дождь везде ступать, не боясь промочить ноги. Шлак еще по прическе Лао Хуана стал подозревать, чем тот занимается: хотя волосы у него были коротко пострижены, от постоянного ношения фуражки они приобрели особую форму. Конечно, не каждый, кто носит фуражку, «резиновый башмак». Шлак определил это по глазам Лао Хуана. Поначалу казалось, что взгляд у него вялый, не цепкий, но иногда он мельком взглядывал в лицо человека, впиваясь в него зрачками, как лезвием бритвы. В тот раз Шлак как раз зашел в парикмахерскую Сяо Юй и встретил там Лао Хуана. Перед уходом Лао Хуан мельком, как распознающим штрихкод сканером в супермаркете, скользнул взглядом по Шлаку, считывая информацию о нем. Тот взгляд Шлак долго обдумывал и пришел к выводу, что Лао Хуан «резиновый башмак».
Напротив дома, где располагалась парикмахерская немой Сяо Юй, находилось каменное здание старой постройки, на его черепичном водостоке красовалась надпись «1957 год». Штукатурка здания потемнела. Шлак со Шкуркой снимали там квартиру на втором этаже. Шлак сидел у окна и поглядывал, что происходит в парикмахерской немой Сяо Юй. Выражение лица у него было задумчивое. Шкурка сказал:
– Братан, сделай лицо попроще! О чем ты там все думаешь?
Они с Шкуркой сняли эту квартиру в прошлом году. Шлак не собирался сходиться с женщинами, но в парикмахерской напротив все мелькала перед глазами Сяо Юй, и со временем он стал обращать внимание на ее грацию. А потом осознание собственного одиночества ударило ему в голову, как низкосортная водка. И он впервые пошел к ней постричься. Сначала сделал прическу с пробором, затем подстригся «под ежик», а потом и наголо, да еще и побрился и заплатил стоимость четырех стрижек. Сяо Юй была не дура, сразу поняла, что у него на уме.
Он приходил еще несколько раз, и наконец однажды они заперли парикмахерскую и отдались друг другу. Оказалось, что в постели Сяо Юй была очень горяча, она вертелась как рыба, только что пойманная в сети. В перерывах Шлак хотел «поговорить» с Сяо Юй, то есть пообщаться жестами. Сяо Юй не знала жестовый язык, никогда не учила его и жестикулировала по своему усмотрению, а когда встречалось что-то незнакомое, начинала импровизировать. И Шлак в результате что-то улавливал. Сам он был неразговорчив, но общаться с Сяо Юй ему понравилось. Иногда, когда он изобретал способ передать какое-то сложное понятие, ему начинало казаться, что у него очень развито воображение.
Шкурка пинком с грохотом распахнул дверь. Сяо Юй этого не услышала, она ведь была глухонемой. Шкурка тащил на спине плетеный баул и сразу увидел их обоих, абсолютно голых, сидящих на старом, изодранном диване в облаке пыли и перьев. Шлак толкнул Сяо Юй, и только тогда она заметила, что кто-то вошел, и плотно прикрыла свои отнюдь не большие груди одеждой.
– Шкурка, тебя стучаться не учили? – с упреком спросил Шлак.
– Приятель, да у вас так все культурно, тише мышей, как же мне было услышать? Давайте еще раз попробуем! – захихикал Шкурка. Он ловко бросил мешок на землю, закрыл за собой дверь и легонько постучал.
– Ты пока покури, Сяо Юй одеться надо, – крикнул Шлак.
Сяо Юй оделась, но вставать не хотелось, и она взяла полистать какой-то старый журнал об электронике. Шлак показал ей самоизобретенными жестами: мол, ты что, читать умеешь? Иероглифы знаешь? Сяо Юй вытянула губки, взяла ручку и на столе написала иероглифы от одного до десяти, а потом еще старательно вывела свое полное имя: «Юй Синьхуэй». Шлак улыбнулся и подумал, что она, наверное, только эти тринадцать иероглифов и знает. Шлак поднял ее с дивана, указал через дорогу и хлопнул по изящным бедрам, давая понять, что пора возвращаться в парикмахерскую.
Шкурка раскрыл мешок. Внутри лежали две связки медной проволоки, пять стальных шаров для шаровой мельницы и один большой строительный гаечный ключ. Шлак посмотрел на него искоса и ухмыльнулся:
– Братан, да ты просто разнорабочий!
– Еле удалось упереть! Сейчас на заводе проверки идут, воровать трудно.
– Не говори «воровать». Ты «работаешь разно-рабочим». Разве это то же самое, что воровать? Вон, смотри-ка, вон старый гаечный ключ подобрал, или вот кусок мусора, чтобы немного заработать.
Шкурка изменился в лице:
– А, конечно, понимаю, что у тебя от рождения великий талант банки грабить. Но пока что ты ни один банк не ограбил и живешь на мои деньги. Украл ли я, подобрал ли я – какая разница? Я-то не торчу целыми днями дома и не завожу себе подружек.