Mine üle audioraamatule
Майор был этому отчасти рад. Прежде он тяготился одиночеством, а теперь ему все больше нравилось быть одному.
Обычно он вечером читал газеты, просматривал почту. Но газеты, давно уже его только раздражали, а почты – мало и вся служебная. Поэтому полученное утром письмо он отложил, не читая, на вечер. Не торопясь, майор надел очки, рассмотрел конверт. По новому длинный, с адресом, отправителя, который теперь писался сверху и как бы навыворот – имя –фамилия, улица, город… То есть по сравнению с той почтой к какой он привык – все вверх тормашками. Он постоянно путался в этом новом порядке, портил конверты, потому и писать письма разлюбил, да и писать стало нечего, и некому.
«Уважаемый товарищ командир! – прочитал он, – Умоляю! Помогите вернуть сына. Я – мать рядового Охлобыстина. С большим трудом, я разыскала его. Он ушел в армию, фактически, добровольно, бросив техникум, и никому не сказав, что уходит в армию. Он просто пропал.
Дело в том, что я воспитывала его одна, а совсем недавно вышла замуж за очень хорошего человека, которого знаю много лет. Мы с ним вместе учились в школе. Но Коля, как-то по-своему истолковал мой поступок, и просто исчез. Наверное, я очень виновата перед ним. Наверно, это так. Но поймите, мне сорок пять лет, Коля вырос. Он, безусловно, скоро женится. Такова жизнь, и я не хочу висеть на нем обузой. Поймите мое состояние, на письма он не отвечает…»
– Ах, ты, засранец! – сказал майор, дочитав письмо, – Гуманоид – менеджер. На вид – тихий такой. Не даром сказано – тихие воды глубоки. Страдает ведь, поросенок!
Майор тоже рос без отца, и, как ему рассказывала мать, где – то лет трех – пяти, просил, чтобы ему купили папу. Он помнил – как ревновал мать. И каждого мужчину, который приближался к ней – считал своим врагом. Хотя как это «приближался»? Никогда рядом с ней никого не было.
– И, слава Богу. Я ее не с кем не делил. Мама всегда была только моя. Может быть, потому что жена оказалось неспособной заменить ее в душе, и полетело все кувырком, так и не сложилось.
Он пошел в казарму, где всегда тихо, где всегда закрыты ставни, потому – кто-то обязательно спал после ночного дежурства.
Охлобыстин сидел рядом с дневальным.
– Чего не спишь? – спросил майор.
Гуманоид шмыгнул носом и пожал плечами.
– Здорово болит? – кивнул майор на забинтованную руку солдата.
– Нормально.
– Пойдем – ко.
Он привел солдата к себе в комнату. Усадил за стол. Достал из шкафа бутылку коньяка.
– Я не пью, – сказал гуманоид, когда майор поставил перед ним стопку.
– Достойно уважения. Я, как ты заметил, тоже не пью. Согласен?
– Ну!
– А вдруг я по ночам? В одиночку?… А?
– Нет, – сказал Охлобыстин, оживляясь, – было бы заметно. И потом, если бы вы пили, то у вас бы целая бутылка, непочатая, в загашнике не сохранилась. Она ведь у вас давно.
– Почему решил?
– Рассуждаю логически. К вам никто не приезжал. Никто же из города коньяк не привозил. Значит, он у вас из дома.
– Молодец, – сказал майор: – Стройно. А теперь, хлопни эту стопку, как обезболивающее. Давай! А то руку то дергает, небось. Уснуть не можешь…
Охлобыстин, зажмурившись, неумело, как чай, выпил коньяк, выпучил глаза.
– Ну, как коньячок? – спросил майор, подавая солдату бутерброд.
– Нормально, – прокашлявшись, ответил тот.
– Теперь беги, одеялом закутайся, и спи. Утром рука болеть не будет. Раны – к ночи болят.
– Спасибо, товарищ майор.
– С тебя на дембеле – бутылка.
– Хорошо. А почему к ночи сильнее болит?
– Не знаю, – честно признался майор. – Может, какие то защитные силы организма включаются? Боль ведь это – звоночек, сигнал, что в организме что-то не в порядке.
– Так оно и днем не в порядке. Чего ж к ночи то?…
– Кто его знает… А ты как предполагаешь?
– Я-то, – солдат заерзал на стуле, – Боль – предшественница смерти. А ночь ее территория. Вот смерть через боль к человеку и приближается.
– Да, брат, круто завернул. Это чего-то совсем из иностранного кино… Ночь милый ты мой, территория сна. Это у нас служба такая, что мы как совы делаемся. А вообще то ночью спать положено, чтобы мозг отдыхал.
– А мне вот, например, всегда сниться то, о чем я днем думал.
Охлобыстин раскраснелся, глаза у него замаслились, и потому как он размахивал перевязанной рукой, майор решил, что боль приутихла.
– Ну, вот ты подумай о чем нибудь хорошем – и ступай спать… Мама то у тебя хорошая?
– Ну!… – вздохнул солдат.
– Вот подумай про нее и спи. Пусть тебе присниться, как ты на дембель домой придешь, а мама тебя встретит. А девушка то у тебя есть?
– Ну,… так… Были одноклассницы… И в техникуме…
– Вот пусть она с мамой тебя встретит. Они знакомы?
– Не – а.
– Непорядок. Ты девушке напиши – пусть к маме сходит. Навестит.
– Да ну!… Как это с бухты барахты?!
– Чего «да ну»… «Элементарно, Ватсон»! Берет коробку конфет, цветочки там, применительно, к случаю. Приходит. «Здрасти – здрасти». Я… – Как зовут?
– Ну, Лена.
– Без «ну»! Имей уважение. Я – Лена. Вам привет от Коли, с государственной границы. Достойно звучит?
– Ну!
– Результат предполагаешь?
– Угу
– Не «угу», а праздник в доме. Чайку попили, пообщались. Так?
– Надо подумать.
– Чего тут думать! Пока умный думает, у дурака семь сынов родиться! Завтра, а то и сегодня, если у тебя бессонница, сядь да напиши. А какие – то вопросы возникнут, а тебе письмо отредактирую – в свете предполагаемого результата. Ну, чтобы Лена, от выполнения своей миссии не отказалась…
– Не, не откажется.
– Ну, смотри, делай, как сам ситуацию понимаешь. И в таком порядке: задумал – выполнил, задумал – выполнил, а то, начнешь откладывать да собираться – все вдохновение в свисток уйдет! Будешь как тот паровоз – свистнул, загудел и… не поехал!
– Ладно.
– Не «ладно», а «так точно». Ты же солдат! Иди спать.
– Есть.
– Эх, ты гуманоид, – глядя ему вслед, подумал майор, – Менеджер – мамкин сын!
8.
Тревоги случались все реже. Все реже гнусавый голос сирены вырывал людей из сна, вбрасывал в машины, заставлял, задыхаясь, бежать по, осыпающимися под ногами, каменистым тропам и, клацая затворами, вглядываться в ночную темноту на сопредельной стороне. Все меньше шло нарушителей, пытавшихся преодолеть границу на свой страх и риск, минуя пункт перехода. По мосту мимо, гарантирующих безопасность, солдат в зеленых фуражках идти было и спокойнее и надежнее. Скоро старики и женщины из бесконечных колон, идущих в обе стороны, утром в Россию, вечером назад в Абхазию, уже здоровались солдатами, пытались совать им в карманы яблоки, мандарины, инжир… Майор с удовольствием и душевным успокоением все чаще слышал, казалось бы, забытое в дни ожесточения, прежнее обращение к солдатам: – «Сынок».
И все-таки без тоски, сравнимой только с постоянной ноющей зубной болью, не мог каждый день смотреть на людей, идущих через переход, отделенный крупносетчатой проволокой как клеткой. На своих, на родных людей идущих за этой решеткой будто там звери, будто там – животные. Совсем недавно один народ, одна страна… Была бы его воля или вдруг такое чудо – приказ, – он бы эту сетку зубами порвал!
Всегда, после того как он смотрел на этот переход, майор долго умывался над бочкой, остервенело, разбивая лед в бочке кулаком. Но и в ледяной воде – лицо горело.
– Конечно, – говорил Константин Иваныч, подавая ему полотенце, хотя его майор об этом никогда не просил, и в обязанности контрактника это не входило, просто он старик так выражал свое понимание и сочувствие: – Конечно стыдоба!… Вот именно! И вины нашей нет, не мы наворочали, а вот именно, что стыдно!
Однако, ставя перед майором миску гречневой каши с тушенкой, всегда добавлял: – Стыд не дым, глаза не выесть – в том, то и беда! Питайтеся, а то силов служить не будет!
Когда майор отнекивался, отодвигал еду, ворчал:
– Надо исть! Ешь не в сытость, а в пользу! Все же – офицер! Надоть быть в исправности! Солдаты ведь смотрят!
И майор ел, давясь кашей, через силу заталкивая ее в себя, не чувствуя вкуса, просто, как необходимое энергетическое топливо, но ложка в его руке дрожала и мелко постукивала о край алюминиевой миски.
Стараниями неугомонного полковника, который, будто некий ангел хранитель, как незримый добрый дух, отсутствуя телесно, постоянно давал о себе знать неутомимыми хлопотами, застава и пункт перехода оснащались и благоустраивались, обрастали подсобным хозяйством.
Откуда –то привели трех коров, пригнали десяток свиней. И теперь, к удовольствию дяди Кости, отходы из столовой не пропадали, а «мальцы», так именовал он солдат, пили молока «от пуза»!
– Служитя – радуйтися! – говорил он, – которые в Заполярье в болоте, каком не то, служат. В Тихом окияне от качки за борт блюют. На подводных лодках лысеют, а вы тута – в субтропиках, считайтя, как «синатории». Сюды путевки мильен стоят, а вы бесплатно живете, да еще и кормят вас – ешь – не хочу. А что гоняют – мама не горюй – так для вашей же пользы, чтобы, значит, салом не обрастали, в исправности находились. Домой вернетися – девки ахнут – рожа в дверь не проходит! Щеки со спины видать! Румянец – хоть прикуривай! Вот это солдат! А ваше дело служивое – тупое! Морда – лопатой, глаза квадратные. «Так точно, никак нет» и все дела.
– Если бы так… – посмеиваясь, старым как мир, прибауткам, думал майор, – Если бы все так просто.
Никакой дедовщины – бича нынешней армии, на заставе и в помине не было. Половина -контрактников, половина – срочников, национальный состав ровный – русские. В большинстве из маленьких старинных городов. Народ бедный, и к счастью еще цивилизацией не очень испорченный. Полковник раздобыл где-то и привез списанную хорошую библиотеку. К удивлению майора, солдаты жадно читали! Может быть, этому способствовало отсутствие телевидения. Полковник-то, видно, понимал, что, насмотревшись в комнате отдыха конкурсов красоты, школ секса, гламура – тяжело выскакивать с автоматом, по тревоге, в ночную темноту, в слякоть, в дождь, может быть навстречу ранению или смерти… Другая тут музыка нужна, другие мысли. Потому, что с удовольствием отмечал про себя майор, на большинстве пограничников, не снимаемые даже в бане, даже на гимнастических занятиях, православные кресты. Здесь граница. И держава за спиной, и смерть под боком…
Изменились и нарушители. Теперь, это были не местные жители, поверившие в границу и притерпевшиеся к ней, а нелегалы, что чаще всего шли в Россию без документов и неизвестно с какими целями. Попадались нарконоши, и прочий сброд. Отрадно – что попадались, стало быть, граница заперта.
Полковник появлялся неожиданно, как снежная лавина. За ним всегда следовал обоз из техники, стройматериалов, посылок, писем.
– Скоро, тут, вообще, двадцать первый век будет! – говорил он, радостно потирая руки. – Электроникой все оборудуем – муха не пролетит! – но наталкиваясь на печальный взгляд майора, всегда, со вздохом, добавлял: – Что ж теперь делать! Наша служба такая – провели границу – служи! Не мы ее проводили! Да и не от хорошей жизни она! Что теперь делать!
С майором у них сложились прекрасные отношения – полковник, каким то внутренним чутьем почувствовал, что ни интриги, ни карьерный рост майора не интересует.
– Я за вами как за каменной стеной. И со своей стороны, как говориться – всецело…. Ну, вы – военный человек, опытный, вы меня понимаете, – говорил он майору и опять уносился куда то «выбивать», «требовать», «выцыганивать».
– Все тип – топ!…
Кроме нескольких случаев.
Дозор обнаружил на контрольно следовой полосе следы босых ног.
– Пастухи, – сказал полковник: – Пастухи – абхазы. Искали скот. Босиком.
– Ступня – тридцать восемь – сорок сантиметров.
– И что?
– У вас, товарищ полковник, какой размер ноги?
– Сорок третий. И что?
– А длина стопы?
– Я же сказал – сорок три.
– Это размер обуви, а длина стопы? У меня вот размер сорок два, а стопа 23 – 24 сантиметра.
– И что?
Майор даже растерялся – как это пограничник не знает таких элементарных вещей? Не знает или делает вид, что не знает? Полковник так наивно хлопал глазами, так удивлялся, что майор уверился – конечно, знает, и прекрасно понял, к чему ведется этот разговор, но выкручивает себе удобную позицию. А раз так – продолжим игру в дурака.
– Рост у меня 176, а у этого пастуха, значит,… Пишем пропорцию. 24 относится к 176, как 38 к Х. Что получается? Получается, что рост этого Х – примерно, – 2 метра 80 сантиметров.
– Такого не бывает! Вы чего-то не то измеряли. Какой след? На снегу? Значит, обтаял, расплылся. След зафиксировали?
– Так точно. Гипсовый отпечаток сняли.
– Это медведь! Точно – медведь.
– Нет, не медведь! Собаки след взять отказались. Хвосты под себя, и отползают!
– Сам видел?
– Так точно.
– Это наши лейтенанты придумали! Уверен! От скуки!
– За восемнадцать километров, в горах, ночью? Да они тут, как на привязи. Людей некомплект! Они и в туалет то по очереди ходят, по расписанию! Спят по очереди, как на корабле!
– Э…– сказал полковник, – Вы, что лейтенантом не были? Бешеной собаке семь верст не крюк! – и стараясь не встречаться с взглядом майора, добавил тоном приказа: – Это медведь! Медвежьи следы. Так и в донесении отразите.
– Есть.
– Ну, а как о таком докладывать? Вот скажите вы мне! Вы же юрист! Это же бред какой – то! Следов таких много?
– Четыре случая точно, – сказал майор, – и два под сомнением…
– Ну, зачем это нам? Зачем? Пишите – медведь!
– Что личному составу делать при столкновении? – спросил майор, и тут же вспомнил, что подобный вопрос задавал ему Коля – менеджер.
– Как что делать! По уставу и обстановке! Стрелять! – и уже тише. – Ну, хотя бы в воздух, чтобы отпугнуть…
– А если это существо выстрелов не боится?
– Тогда в упор! Чего валандаться! Пушки детям не игрушки! Вот будет труп или там шкура, тогда и можно докладывать! А сейчас то зачем нам этот геморрой?! И без того голова кругом идет! Только все налаживается, хоть по чуть – чуть, – а тут этот большеногий! На хрена он нам?!…Только нам его и не хватало! Проверяйте утечку информации. Блокируйте.
– Есть.
Проверять письма – легко. Почтового ящика поблизости нет и почту возили скопом два раза в неделю в Адлер. Да и не особенно солдаты письма писали. Мобильных телефонов у них не нет, у компьютеров – офицеры…
Однако, каждый случай обнаружения следов, безусловно, солдатами обсуждался. И майор, рассудив, что так будет правильно, стал принимать в солдатских разговорах участие. Он скачал из Интернета все, что можно было скачать по проводу снежного человека, и многое прочитал ребятам. Вскоре, разговоры поутихли – новость приелась, и майор с удовольствием отметил, что большинство пограничников на беседах о бигфуте откровенно зевает. Если поначалу спорили о следах – что, мол, это такое?! Предлагали снарядить поиск, то теперь уяснили себе четко: есть бигфут, нет бигфута, а никак это на прохождении службы не отразиться, потому и стало неинтересно. И как завершение темы, услышал он крик сержанта:
– Задолбали вы меня с вашим большеногом! Чтобы я больше этого не слышал! «Гуманоид не гуманоид!» Сам ты гуманоид, мать твою…! Бигфут гребанный!
– А следы, товарищ сержант?…
– Да мне ваши эти следы!….– .далее на три минуты шли рекомендации того, где подобные следу могут быть употребимы и в каком качестве, причем упоминались разнообразные позы и части тела, а так же социальное положение, гастрономические пристрастия и состояние канализации…
– Ну что? – спросил майор гуманоида Охлобыстина. – Убедил тебя сержант в бесперспективности поисков снежного человека?
– Никак нет.
– Почему?
– Да есть он! Есть! Только с ним поступают неправильно! Не надо его пугать! Не надо на него охотиться. Надо идти на контакт. Мягко. Не нарушая его ареала… Просто идти навстречу и обязательно без оружия. Тут же война была! Он же наверняка знает: оружие – может убить! Надо идти без оружия.
– Так ведь страшно. А если он и вправду под три метра?
– Надо страх преодолевать! Ему, может, тоже страшно! Наверняка – страшно! А человек – разумный, значит, человеку надо себя преодолевать. У человека интеллект – ему легче. Человек – венец природы, а это, скорее всего, примат какой-то неопознанный. А если он существо разумное, еще один вид человека, – тогда то, что бояться? Разумный же!
– Вот тогда то и самое бояться надо, изо всех силов, как следует! Ежели он еще и разумный – тогда самый страх и есть! – вздохнул дядя Костя. – Бойся быка спереди, коня – сзади, а человека, мил ты мой, со всех сторон.
***
Странные следы, обстановка всеобщей неуверенности в том, что будет завтра, что происходит в России, переведут ли часть пограничников в миротворцы, и пошлют дальше разводить грузин и абхазов, полыхнет ли опять война в Абхазии, и не переметнется ли она сюда в эти, традиционно, курортные, места – держали майора, да всех офицеров в состоянии постоянного, томительного, тревожного ожидания. Все время казалось,. что вот – вот и произойдет, вот-вот начнется… Но, что?
– Живем тут как в ночь на 22 июня в Бресте, – сказал как-то майору лейтенант.
– Бог с вами, голубчик. Там через речку фашистская Германия была, а у нас дружественные абхазы – половина граждане России…
– Не в этом дело! Может, инопланетяне, какие прилетят! Бигфуты эти с гор посыплются, вообще апокалипсис начнется…
– Апокалипсис – в переводе – откровение. Вы имели в виду Армагеддон – конец света. И насколько мне известно, Армагеддон – название конкретной долины в Палестине, где должна произойти последняя битва с дьяволом…. Так, во всяком случае, по телевидению объясняли.
– Какая разница! Тревожно как – то. Не по себе! Просто – конец света.
– Конец света – когда Чубайс электричество отключает! – резюмировал дядя Костя. – А у нас дизелек имеется. Везде – конец света, а мы – чух-чух –чух – и заработало!
«Значит это не только мое предчувствие» – думал майор, бессонными ночами ворочаясь на своем топчане, и в сотый раз перебирал в уме – все ли сделал, все ли предусмотрел. Граница закрыта, с местным населением контакт установлен, связь с тылом прочная. Но перед глазами вставали следы на контрольной полосе. Не выдумка – гипсовые отливки хранятся в штабе – и сон как слизывало! Положено – доложить наверх! Он доложил! Он исполняет приказ! Но ощущение, что сейчас он сталкивается, с чем – то таким, что не укладывается ни в рамки устава, ни в рамки приказа, ни даже в какие-то пределы объяснимого не проходило, а усиливалось. Майор понимал что вести себя следует как- то иначе, не по уставному. Но, как?
Иногда бессонной ночью ему хотелось выскочить на крыльцо и закричать в темноту гор –
– Эй! Кто там ходит по горам! Выходи! Выходи! Стрелять буду! Выходи, кто бы ты ни был!
Но через минуту этот порыв он объяснял себе всеобщей усталостью, постоянным, многолетним стрессом. Боязнь за солдат, за мальчишек – срочников, вроде «гуманоида – менеджера», коих еще двадцать душ, да сорок контрактников – в основном семейных, крепких мужиков, которых дома ждали жены и ребятишки, боязнь потерять авторитет в их глазах, а то и вовсе прослыть сумасшедшим, заставляли его действовать, незаметно, как бы, исподтишка. Хотя, что можно утаить на заставе, где каждый – как голый на арене – отовсюду виден и чуть не насквозь?
Майор трижды прочесывал район, где обнаружились странные следы, но ничего кроме заломов на деревьях и странных царапин на высоте двух – трех метров, не обнаружил. А все это можно истолковать как угодно. И уж, во всяком случае, как, пожалуй, по-своему справедливо, настаивал полковник – докладывать наверх – нечего. Майор так не считал, но подчинялся, предполагая, что в штабе, да и в России, вообще, сейчас не до них…
9.
Почта исхитрилась, постаралась – новогодние письма и посылки привезли точнехонько 31 декабря утром. Солдаты толклись у газика, откуда сержант вынимал ящички и передавал счастливцам. Майор, точно знал, что ему то ничего не будет. Давным – давно жена заявила:
– Я не знаю, что тебе дарить! У тебя же там все есть. Вас же снабжают! – и выслала деньги. То есть, получилось, что уделила ему часть из того, что он ежемесячно пересылал домой. Потому он и написал кратко: «Денег не шли». Прежде письма писали дети, рисовали картинки. «Повесь эту картинку на стенку! И смотри на нее! Я тебя люблю!» – писала дочка. И действительно картинка долго висела у него над тумбочкой, даже когда его переводили на другое место службы, картинку он забирал собой.
Но дети выросли, и письма писать перестали. Зачем писать, когда, в случае экстренной необходимости, можно вызвать майора на переговорный пункт. Сын, иногда присылал книги, а дочь вышла замуж и ей, разумеется, стало не до писем.
И все-таки, когда приходила почта, он глубоко – глубоко в душе, стыдясь этого, все-таки ждал, что какое-нибудь письмо, ну хоть открытка – придет, однако чудес не происходило.
Он смотрел, как получают посылки солдаты. Его служебная задача – смотреть, как получают, не присылают ли спиртное, как делятся или не делятся с однополчанами содержимым, не отнимают ли посылки «старички». Поэтому он приказал поставить у газика стол и солдаты, потроша обшитые холстиной ящики, вываливали оттуда, конфеты и всякие сласти «на общак», который предполагался за праздничным новогодним столом. Как правило, в посылках набор был стандартным – сгущенка, конфеты, твердокопченая колбаса, сигареты, кассеты с музыкой.
Иногда в, хитро запаянных банках из под сгущенки, пересылали спирт. Не вдаваясь в подробности, майор приказал достать два ящика сгущенки и тут же обменивать присланные банки, на точно такие же казенные. Банку на банку.
Константин Иваныч, считая эту предосторожность не лишней, заметил, что банку достаточно в руки взять, чтобы определить содержимое по весу.
– … И еще кисет, и две пачки махорки! – услышал майор, – Привет от девочек третьего класса нашего детдома!
– Об чем регочите? – спросил он хохочущих солдат.
– Охлобыстину носки мамаша прислала! Прям – валенки домашней вязки! Образца 41 года! Как на фронт бойцу – красноармейцу в окопы.
Красный менеджер – гуманоид стоял с раскрытой посылкой.
– Отставить смех, – сказал майор сухо, – Во- первых, мне не дорог твой подарок – дорога твоя любовь! Во- вторых, если это интересно, могу отдельную лекцию прочитать про носки и портянки, и доказать, что портянки носят не от хорошей жизни, а по бедности. Носки для любой местности, особенно шерстяные, особенно толстые, для ноги в сапоге – кайф!
– Казаки, – встрял дядя Костя, – портянок не носили, завсегда в носках – чесанках, домашней вязки.
– Вот именно, – сказал майор, – так что, оказывается, мама это знает! А некоторые сержанты, чей оптимизм, совершенно необоснован, – нет! Говорят, папуасы жутко веселились, когда Миклухо-Маклай показал им зеркало.
– Поняли!? – довольно хихикнул дядя Костя, – Книжки читать надо! Пупуасы!
Вечером, когда майор, разувшись, как всегда, сидел на крылечке с кружкой чая, подошел Охлобыстин.
– Товарищ майор, разрешите обратиться.
– Вольно. Присаживайся. Чаю хочешь?
– Не-а. Спасибо.
– Ну, обращайся. Чего хотел?
– Я – это… Это вам, к новому году. Мама четыре пары прислала, мне столько не сносить….
– Почему это не сносить! Тебе еще до дембеля топать и топать!
– Я вас очень прошу! Очень! Это вам.
– Спасибо. Вот и я на новый год с обновкой. А Константин Иванычу то подарил? Ты говоришь, их у тебя четыре пары?
– Да! Конечно! Я это… Спасибо вам…
– За что?
– Вообще….
– Тогда, пожалуйста. «Вообще». Кушайте на здоровье. А маме то, что в ответ пошлешь? Надо что-нибудь экзотическое изобрести.
– Ну, вот инжир сушеный, перец тут такой есть «паприка».
– Замечательно.
– А можно еще варенья наварить, – сказал, возникая, как из неоткуда, дядя Костя, – Сахару у нас теперь навалом, а мандаринов, вообще, девать некуда.
– А что из мандаринов варенье бывает?
– Ха! – сказал старик, – да еще какое!
– Да как же я наварю?
– Да в кастрюльке!
– В смысле как пошлю-то! Банок – нет, да и побьются стеклянные-то банки.
– На что в стекле то посылать! Вот ума то нет! Ты в мешочки полиэтиленовые расфасуй, и в сухофруктах размести. Вдребезги ящик разбить надо, чтобы варенье то в такой упаковке разлить!
– Жалко к новому году не успею….
– Как это? Вот именно, что ежели не к Рождеству, то к русскому новому году, к старому то есть – как раз! Очень даже оригинально. Давай, бежи на кухню, чисти мандарины. Растворяй в кастрюльке сахар – на килограмм стаканчик водички. Сироп делай! Апосля сиропом сахарным зальем! Конфетка будить! Там у меня два ящика мандарин отборных – девать некуда! Чисть побольше – и другие ребята, небось, захочут домой презент сделать, а не то так и сами съедим. Хороший парень, – сказал дядя Костя, глядя вслед, Охлобыстину, полетевшему на кухню, как на крыльях: – Чувствительный.
– Сержант докладывал – он стреляет хорошо?
– Что ты! Как гвозди вбивает! Пулю в пулю содит! С любого положения! Вот ведь какой талант ему! Так то физически слабоват, а стреляет – я те дам!
– Характер.
– Да вот и то ж! Другие тыр – пыр в молоко, а он – бац – и убил! Сразу.
– Кого убил?
– Покуда – мишень. Солдат-то ведь не задумывается – попал в яблочко и рад, а в натуре то – убил! Мало, что того, кто в тебя целил, а и всех его детей не родившихся, и внуков, и правнуков… На спуск нажал – попал! Энтот, ладно, рухнулся, и Слава Богу, мог ведь и он в тебя, а за ним то поглянь – просека из людей. Про родителев, вообще – молчу! В них то за тыщу верст пули попадают. Похороночка придет – вот она и есть- пуля смертная! Грохнутся отец-мать без памяти, и душа – вон! А и оклемаются – все душа то убита. Вона, как у нашего Бочуа. Живет человек, а внутри выгорел весь! Тем и жив, что другим людям помогает, округ себя, – старается облегчению им изделать, а так бы уж окочурился давно, не то руки бы на себя наложил…
– Смотри, Охлобыстину такое не скажи.
– А что такого? Дураку – понятно…
– Дураки – они разные. Этот вот возьмет да и задумается, а там и стрелять перестанет. Сам же сказал: он – чувствительный.
– Так вот и то ж… Не нонешний он какой-то.
– Откуда ты Константин Иваныч знаешь, какие они нонешние? Они нонешние – все разные.
– Так вот и то ж… Жалко их мне! Спасу нет – жалко!
– Так вот и то ж… – усмехнулся майор.
Вечером следующего дня он обнаружил на столе в своей комнатушке литровую банку мандаринов в сиропе. Попробовал и поставил на полку. Майор к сладкому был равнодушен.
– Что вы налетели, как мухи на дерьмо! – услышал он вскоре крик сержанта, – Помешались все с этим вареньем! Липкие все, как гандоны…. Жвачка, а не бойцы! Прекратить это варево гребаное, мать перемать!….
В конце января пошел дождь, и зима кончилась. Опять потянулись слякотные дни, с ветром и почти постоянным дождем, и ночи с небольшим морозцем, способным только чуть затянуть хрустким ледочком лужи, да наморозить ледяной блин в бочке, над которой умывался майор.
10.
– Да, ваш это… Ваш, – сказал Бочуа, закрывая разорванное тело брезентом, – вот и документы его и рюкзак его, – что делать будем?
– В смысле?
– Давай думать, как тебе будет лучше…
– Какое тут может быть «лучше»! – вырвалось у майора с досадой, – Вон, его будто наизнанку вывернули!
– Ты не понял. Как лучше оформлять!
– Да все я понял! Врать не люблю и не умею!
Они сели на скамейку под зарешеченным окном комнаты, где содержались задержанные. Через стену от камеры, за соседним раскрытым окном в штабе дежурный орал, диктуя сообщение по рации: «На сопредельной территории абхазской милицией обнаружен изуродованный труп, предположительно, по найденным в вещах погибшего документам, корреспондента газеты «Зори Кавказа» Бабченко..» Какое, на хер, опознание! У него головы нет! Да! Вот именно оторвана! И весь ливер наружу! Весь порван на куски…И выпотрошен… Может маньяк какой, может Ритуальное убийство! Да! Ри-ту- аль-но- е…
– Что он так надрывается, – сказал Бочуа, – До Москвы ему все равно не докричаться,
а здесь в округе на сто километров, обо всем уже каждая собака брешет… Можно не орать.
– Ты тоже думаешь, что ритуальное? – спросил майор абхазца.
– Нет таких ритуалов! Взаправду, будто голову оторвали…
– А раньше такие случаи или подобные были?
– Ничего подобного – никогда!
– Было, – внятно сказал низкий хриплый голос.
– Майор и Бочуа вздрогнули и подняли головы. За решеткою блином белело лицо задержанного утром нарушителя.
– Я, по крайней мере, один случай своими глазами видел. Видел, – повторил он, – видел, как голову он ему оторвал и печень жрал….
– Кто он? А? Кто это такой он?
– Не знаю. По виду человек, а присмотришься – зверь.
– Погоди-ка – сказал майор, – айда в кабинет…И под протокол…
– Не боишься? Ночь ведь уже, – сказал майору Бочуа.
– Чего боюсь?
– По закону ночью допрашивать не положено… Права человека… Сам знаешь. Прицепится какой нибудь правозащитник бандюков… Пойдет вонь!
– Я – воробей стрелянный, – сказал майор. – Это же не допрос, а так – разговор. Какой допрос, если, к примеру, присутствует частное лицо. Ты. А Константин Иваныч нам американский кофе организует из гуманитарной помощи! Сахар то привезли?
– Вам бы касторки, не то скипидару, а не кофею! Чего нельзя было жмурика этого Бабченко на вашей стороне закопать? На кой вы его сюда приволокли?! Теперь понаедут следователи, пойдут ковыряться…
– Вот и хорошо, – сказал майор, – может до чего – нибудь и доковыряются… Дело то не шуточное… Можно сказать – триллер!
– А где его держать?! Пока они приедут, он у нас тут провоняет все! Холодильника то нет! То есть, имеется, но маленький, пищевой…
– Хорошо, – без тени улыбки, сказал Бочуа, – как только поймаем того, кто Бабченко разорвал, сразу попросим, чтобы в следующий раз рвал на кусочки помельче, а то они в холодильник не лезут…в пищевой.
– Тьфу, тебе в рыло! Что ж я в пищевой холодильник стану покойника совать! Ну, ты сказал!
– Тогда нюхай! – закончил беседу майор.
– Ах, ты ё…. взвился дядя Костя, и пошел, перекладывая «из матери в мать». Но, чайник с кипятком, три стакана, банки с кофе и сахаром, все же, принес. Попыхтел и неожиданно попросил:
– Товарищ майор, погляньте в бумагах, как этого Бабченко звали?…
– Тебе на что?
– Как на что! Отходную прочитать. Панифиду. Не собака, чай… Понесла его, дурака, нелегкая, снежного человека ловить…. Словил вот! В обе руки!
– Он крещеный? – спросил Бочуа.
– А какой же! – вздохнул дядя Костя, – Так то на вид – чистый комсомолец, тольки староват, но крест под рубахой виднелся, как он нам лекцию то читал… Вот не спас крест- ат…
– Бабченко Иван Алексеевич, – сказал майор, просматривая протокол задержания – Прямо как Бунин.
– У Бога отечеств и фамилиев – нет. Иван, значит. Новопреставленный убиенный или умученный раб Божий Иоанн. Надо отпеть, хоть, как человека, дурака-то этого. Видать безвредной жизни был человек…