Mine üle audioraamatule
Мать плакала. Одной рукой она крепко сжимала угол футляра баяна, другой то и дело гладила меня то по лицу, то по плечу, и повторяла на разные лады только одно:
– Наконец-то!.. Наконец-то тебя заметили!.. Наконец-то… Наконец-то…
И снова плакла, заглядывая мне в глаза, как будто ожидая от меня похвалы или одобрения. Автобус летел по хорошо знакомой водителю разбитой дороге, почти не подбрасывая нас на кочках, иногда съезжая на обочину, и тогда видимая в лучах лунного света пыль становилась гуще, затягивая мутной пеленой силуэты редких пассажиров, разбросанных по салону.
Был апрель. Мы с матерью возвращались домой, в город, а эта сельская свадьба всё ещё стояла у меня перед глазами; и странный тихий жених, и этот улыбчивый человек, неверными шагами неожиданно подошедший к нам когда мы уже собирались уезжать, и эти разнузданные гости – всё это повторялось и повторялось и я не мог отделаться от мельчайших, ненужных мне деталей. Я встряхивал головой и невольно взглядывал на мать. И в этот момент она всхлипывала. Это взрывало меня; я её не узнавал. "Ей мало, – думал я, – что мы уже три месяца в контрах из-за её дурацкого переезда, так теперь она ещё вздумала изображать из себя любящую родительницу, которая только и делала что ждала этого предложения для своего чада!" И хоть всё было так неясно и мне казалось что роль матери здесь не главная, и что поскольку предложение было сделано мне, то я мог бы его не принимать, но тут было столько всего второстепенного, что и я, и мать тогда понимали: после этой свадьбы моя жизнь могла круто измениться. И, хотели мы этого или не хотели – сейчас нам предстояло это решать.
Теперь всё ушло и в наших разговорах с ней мы уже не вспоминаем тот день, не ссоримся, призывая друг друга к непонятным нам обоим вещам и, хотя положение дел не стало ясней, мы ни друг друга, ни кого-либо ещё, не обсуждаем как раньше. Теперь мы молчим, и, словно заключив договор о молчании, мы ждём момента когда его можно будет нарушить чтобы спустить, наконец, друг на друга всех собак. Нас сдерживает только одно: мы ждём какого-то события. Самого главного, последнего, того что скоро, вот-вот, завершит всё то, что началось в тот субботний день. И мы избегаем друг друга как будто боимся сболтнуть лишнее. Наша война с ней продолжается. Та война, котрая началась после того как мать круто изменила мою жизнь в третий раз.
1.
Родители меняют нашу жизнь, особенно в детстве, так устроено, от этого никуда не деться и я долго не переживал по этому поводу. Два первых случая когда мать серьёзно поменяла мою жизнь были давно, но и о них, наверное, тоже стоит рассказать. Мать сильная женщина, нас двое в семье и с тех пор, как умерла бабка, в нашем доме всё решала только она, а поскольку я не задумывался над тем, почему она поступает так, а не по-другому и не предъявлял к ней претензий, то она никогда и не задумывалась о последствиях того, что она делает. Так, например, я не переживал в детстве из-за того, что она беспрестанно переводила меня из садика в садик и у меня не было друзей, или из-за того, что она кормила меня чуть не одним только сладким, я всё это самое детство проходил в огромных красных прыщах.
Задумался я о том что и зачем делает мать только тогда, когда она отдала меня в музыкальную школу и тем круто изменила мою жизнь в первый раз. Для меня это был шок. Я не мог её понять. Я думал, детей отдают в такие заведения чтобы избавить их от "дурного влияния улицы" и мне было неясно от чего она меня избавляла; я не был двоечником, не состоял на учёте в детской комнате полиции, я был обыкновенным пацаном, как все во дворе: лазил по чердакам, играл зимой в снежки, летом в футбол, то есть не доставлял матери беспокойства и вдруг ей захотелось улучшить это положение, ей захотелось что-то ещё поменять. Она поменяла. В мою жизнь пришли вежливые преподаватели, тишина в коридорах, зеркала, множество стеклянных шкафов, которые, как у нас, в обычной школе, никто не бил. Я целый год не мог к этому привыкнуть, или, точнее, мне было это дико. Все эти дети из хороших семей, с которыми я никак не мог сойтись… Только у меня одного мать была, как говорили эти дети, "из простых". Но постепенно я привык ко всему этому и зажил совсем не тем, чем жил раньше. Я понял что в мире имеется что-то ещё кроме того, к чему я привык и что я уже знал.
Я проучился в музыкалке четыре года. Учился я неплохо, наверное потому, что мне просто нравилось играть. Мне нравился сам баян, его вид, нравилось нажимать на красивые гладкие кнопки после чего инструмент издавал, опять же, красивый, глубокий звук. Мне оставался год до окончания и вдруг выяснилось что мать отдала меня учиться музыке слишком поздно – в обычной школе я уже заканчивал девятый класс. Тут надо было выбирать: или бросать музыку, или заканчивать и ту и другую школы и мать сказала: "Иди-ка ты в колледж." "Ну, ладно, – подумал я, – если она так хочет, пускай." И так она изменила мою жизнь во второй раз. Но на этот раз мне надо было уже не привыкать к новому, а наоборот, возвращаться к старому и отвыкать от того, к чему я было привык; я был недоволен. Возвращаться к тому, что было – труднее чем идти к чему-то новому, к тому же, мать всё решила сама, не спрашивая меня.
Я поступил в колледж и заставил себя об этом не думать, "смирился" как потом сказал об этом мой лучший друг Диман. Вообще, я очень бесконфликтный человек и быстро смиряюсь со всем, чем бываю недовлен, за это мои товарищи везде, куда я ни попадаю, обычно считают меня лохом, но я так не считаю, я думаю, что это просто данная мне от природы способность уживаться со всем и быстро ко всему привыкать.
Я снова попал в ту среду, откуда ушёл. Возвращаться в неё из-за различия интересов с товарищами, как я уже сказал, было непросто, но мать стала организовывать мне подработки (играть на свадьбах), всё началось случайно: сначала дни рождения её знакомых, потом свадьбы; один, потом другой раз. Потом пошло. Баян, в конце концов, оказался нужен и с музыкой я не расстался, и то, зачем мать отдавала меня в музыкальную школу, мне, вроде бы, стало понятно: она хотела чтобы я смог обеспечить себя в будущем лишним куском хлеба; моё недовольство забылось и на то время пока я учился в колледже (аж два с половиной года), всё, вроде бы, опять заняло свои места.
Все были довольны, и я и клиенты, и мать, всё было в порядке. Но этой зимой мать изменила мою жизнь ещё раз. Она вышла на пенсию и обменяла нашу квартиру на квартиру другом городе и это произошло мгновенно, как моментально происходит то, за что моя мать берётся. В один из дней она заявила мне что надо готовиться к переезду. Мне это было совсем не надо – весной мне светила армия, Диман нашёл и мне и себе временную работу и я, само собой, хотел до службы немного погулять. С жильём проблемы не было, общагу мне давали. Я мог бы перевезти мать и вернуться, но выяснилось, что хоть я и прожил с ней восемнадцать лет, но для того, чтобы узнать её этого было мало; я думал, она пойдёт мне навстречу, но она устроила мне страшный скандал.
– Поедешь! – кричала она. – Я твоя мать и я лучше знаю что тебе нужно!
И так как я с ней не соглашался, она достала липовую справку о своей тяжёлой болезни и отнесла её в военкомат. Мне дали отсрочку. Теперь в армию меня могли забрать только через год и оставаться в городе своего детства было бы глупо – меня уже не устраивала временная работа а искать постоянную надо было там, где мы собирались жить. И тут я впервые не как обычно взглянул на свою мать. Я вдруг посмотрел на неё не как ребёнок, а как ей, матери, равный, как взрослый, и понял что я уже имею своё мнение, отличное от её, и не просто недоволен тем, что она делает, а я теперь против неё настроен и после переезда мы с ней оказались совсем в других отношениях. А случилось это из-за того, что я, наконец, задумался о том кто я у нас в семье и попытался это понять.
2.
Я вдруг почувствовал себя в ловушке. С одной стороны, мне не надо было ни о чём заботиться, ни о чём думать, я был всем обеспечен, я мог даже высказывать свои мелкие претензии по тому или другому поводу, мать требовала от меня только одного: ни в каких серьёзных вопросах не возражать ей и я это и делал, но от меня при этом и не зависело ничего, ни в чём, даже в мелочах. Вот это-то положение теперь и раздражало меня, не давало мне покоя. Меня раздражало всё и, помню, меня бесила даже расцветка моего собственного шарфа поскольку мать покупала его без меня.
Я несколько раз пытался сказать ей напрямую о том, чего я хочу, а хотел я от неё самого простого: чтобы она прислушивалась ко мне, или, по крайней мере, чтобы она хотя бы начала это делать, обратила бы, наконец, внимание не только на свои желания, а и на то, чего хочу я. Но каждый раз она махала на меня руками и уходила от разговора. И вот тогда-то и началась наша с ней война.
И начал её я. Я только пожалел о том, что не начал эту войну раньше, но всё было так, как было и надо было воевать, а вот как добиться своих целей в этой войне и что было для этого нужно, я не знал. Сначала при недовольстве матерью я просто замыкался в себе и подолгу не разговаривал с ней, но она над этим только смеялась. Потом я стал возражать ей, во всём и стоял на своём твёрдо, до конца, стоял даже тогда, когда и сам понимал что был неправ. И это поначалу сработало, мать поддалась, я часто даже видел её растерянной, но скоро она поняла в чём дело. Она пришла в себя и продолжила делать то же, что всегда, то есть мною руководить, наши отношения опять накалились и мы стали уже не спорить, а просто кричать друг на друга. Мало-помалу наше с ней общение стало похоже на скандалы, на те скандалы, от которых раньше, чуть только чувствовал их приближение, я старался убежать. Теперь я от них не бежал. Как мог, я сопротивлялся своей матери и даже ночью, лёжа в постели, я мысленно с ней спорил, но сколько я ни бился, ничего в наших отношениях с ней не менялось, потому что мать в этих скандалах в конце концов всегда одерживала верх.
Мне это стало понемногу надоедать и я уже начал жалеть о том, что затеял свою войну. Я перестал высыпатьсяя, клевал носом на работе, ходил постоянно с чумной головой и уже доходило до того, что стал терять интерес ко всему. В общем, прошло месяца два и я почувствовал что сдаю. Тем более, что я видел: на мою мать эти скандалы действовали как прохладный душ на человека в жару, она после них как будто оживала – из молчаливой и угрюмой она неожиданно превращалась в болтливую и весёлую, и мне всё больше казалось что её ничто и никогда не возьмёт. Я был готов сдаться. Но тут-то и случилась та свадьба, и появился тот дирижёр. Не знаю почему, но у меня он доверия не вызывал; наверное потому, что был навеселе и постоянно улыбался. Но я забыл об этом когда увидел как он подействовал на мою мать. Он начал говорить и она сразу же преобразилась, как будто собака, которой хозяин сказал: "Фас!" Тогда я понял, что отдавая меня в музыкалку она хотела не только обеспечить меня лишним куском хлеба, она хотела видеть меня на сцене. Мне надо было этим воспользоваться; занятия музыкой профессионально должны были заставить её меня уважать.
Мне надо было прийти к дирижёру через два дня. Это был для меня очень хороший шанс и я пришёл, но мне, как это говорят, хотелось и кололось. Хотелось чтобы хотя бы прекратились скандалы с матерью и, одновременно, не хотелось ничего менять в своей жизни. Я долго стоял возле огромной двери в просторном подъезде. "А может, – в какой-то момент подумал я, – всё как-нибудь обойдётся?" Я помнил о том, какой ласковой мать была со мной все эти два дня… "Ну, ладно, – опять подумал я. – Там будет видно."
Я постоял ещё и нажал на кнопку звонка.
За дверью была тишина. Потом я услышал шаги и дверь открылась. Меня встречал дирижёр. Я посмотрел на него и, честно сказать, даже не сразу узнал. Он был совершенно трезв и не удивился моему приходу; похоже было на то, что он, действительно, ждал меня.
– А, вундеркинд! Заходи.
Я осторожно вошёл. Прихожая была подстать двери, тоже огромная.
– Ну, что? – сказал дирижёр, – Ты надумал?
Я знал что нужно ответить, но не ответил, мне не хотелось чтобы он чувствовал себя хозяином положения – я мог в любой момент отказаться от своей затеи.
– Пойдём в мой кабинет.
Мы с ним прошли в его кабинет. Он сел в широкое кресло.
– Садись, – он указал мне на стул.
Я сел. Мы оба молчали. Его кабинет хорошо подействовал на меня, здесь были всё книги и ноты, но я ждал когда он начнёт, мне хотелось поскорей приступить к делу. Чего он от меня хотел?
– Ну, что? – сказал дирижёр. – Тебе нужно будет поступить в институт. В противном случае я не смогу тебя к себе взять.
"Учиться?! Мне?! Опять?! Я только три месяца назад закончил колледж и снова?!" Учёба – было то, о чём я даже не хотел вспоминать! Ну, нет!.. Но и скандалить с матерью мне тоже больше не хотелось. Опять мне надо было учиться! Вернее, учиться или нет – мне нужно было теперь выбирать. Ну почему он не мог взять меня к себе в оркестр без всяких условий?! Я очень расстроился, но главное, я не знал что сейчас нужно ответить ему.
Владимир Петрович (так звали этого человека) молчал.
– Свидетельство об окончании музыкальной школы, надеюсь, у тебя есть? – спросил он меня вдруг.
Ещё не лучше! Внутри у меня похолодело. Я знал что этот вопрос будет, но почему-то думал что дирижёр мне его не задаст. Свидетельства у меня не было. Тогда, наверное, я и сделал свой первый осознанный вывод: все те дела, за которые я берусь, мне надо обязательно доводить до конца.
Я нервничал. Мне не сиделось на стуле. Это был самый опасный момент, теперь меня просто-напросто могли не взять!
– Свидетельства у меня… нет, – промямлил я и вдруг почувствовал что хочу оправдываться, рассказать ему как со свидетельством это всё получилось.
– Ну, хорошо,– сказал дирижёр. – С этим я дело как-нибудь устрою…