Loe raamatut: «Невинно и неотвратимо»

Font:

* * *

А во-вторых, меня любили пчелы

«Поговори как флейта и как лес…»

Поговори как флейта и как лес
как заливное озеро над лугом
как плачущая луковка небес
как первая ночевка у подруги

я тень твоя я тьма твоя я тмин
на ржавом теле молодого поля
поговори – отсюда до седин
до солнца до пыльцы до вакуолей

У клевера дыхания займи.
(Он родственник, он тоже мотыльковый.)
Так зарастает просека людьми,
так обреченный выглядит здоровым.

Так я гляжу – из платья, из глуши
дворцовой/парковой – а черт с ним —
изначальной.
Поговори со мною. Подыши
одним коротким воздухом зеркальным.

«И если я тебя умру…»

и если я тебя умру
и если докурю
я стану веткой на ветру
короной фонарю

я стану хмель и бергамот
гнедая пустельга
ты мой аргон ты мой азот
а я всего лишь а —

из этих ниточек пошит
Губанов например
я пронесу тебя как щит
несет госпитальер

и если шепот если крик
и есть ли тишина
во мне живет твой черновик
и чисел племена

«А во-вторых, меня любили пчелы…»

А во-вторых, меня любили пчелы,
их свадебные крылья трепетали,
когда мы виделись.
На солнечном рассоле
я выросла счастливой и высокой.

Пчелиный ливень в ящиках бездонных
по крошкам собирал меня и брата.
Я выросла счастливой… На ладони
лежит пчела и пробует проснуться.

Пчела, пчела, какой-то был экзамен,
но мы его, наверно, пропустили.
Теперь ты смотришь сложными глазами,
и осень не прощается с тобой.

Но разве осень помнит, что мы живы,
что «человек» не означает «улей».
Ни вереска – ухабины, ушибы, —
ни клевера. – Пожалуйста, проснись!

«У меня так много к тебе, так мало…»

У меня так много к тебе, так мало,
что порой затапливает корабль,
выбегают шлюхи из пены перьев,
выбегает вышколенный оркестр,
вот лимонный сок для прекрасной дамы,
вот плывут ракушки ее корсетов,
как грибные панцири насекомых,
как беззубый маятник темноты.
И скользит дельфином майорский мостик,
и белеет лед на предплечьях палуб.
– Ты хотела этого?
– Я хотела.
И уносит радио океан.

«Однажды ты дал мне столько любви…»

Однажды ты дал мне столько любви,
что я не умела ее носить,
я только смотрела, как носят другие,
жалела изодранные края.

Однажды ты дал мне столько любви,
что я держала ее за дверью,
купала, взвешивала, сушила,
роняла розовый поводок.

Однажды ты дал мне столько любви,
что я проснулась в четыре тридцать,
и стрелки внутри у меня сломались.

Теперь я не знаю, откуда вечер
приходит в сломанные глаза.

Миньона

Я тяжкую память твою берегу…

Осип Мандельштам

Не леденцами поцелуев
щека была удивлена.
Ты спрашивал меня большую,
а отвечала лишь она —

дичок, крушинница, трехлетка,
пират, сластена, мушкетер.
– Ты любишь вафельки? Я – редко.
Пойдем по радуге во двор.
(Мне тридцать семь! Какие шутки!)

– Смотри, как Рыжик цапанул!
Пойдем туда, где жарко/жутко,
где круглолицые маршрутки
везут хоть в Ялту, хоть в Стамбул.

(Меня морозит!)

– Видишь лужу?
А лужи нет, у ней дела.
Вот так придумываешь ужин,
глядишь – ни ужина, ни мужа,
и жизнь прошла.

«Красивый польский мальчик говорит…»

Красивый польский мальчик говорит,
и я теряю голову, на вид
мне тридцать шесть,
мне тридцать шесть и шесть.
(Куда она укатится – Бог весть?)
Пусть катится сквозь Польшу и поля,
мой лоб – всего лишь медная земля,
затылок – огороды и холмы,
я – полый шар небесной глубины.
Я так пуста, божественно пуста,
прости меня – кудрявый я кустарь,
чумазое досталось ремесло —
и головы утеряно весло.

«Если ты мне сегодня не снился…»

Если ты мне сегодня не снился,
значит, ты снился кому-то другому.
И это совершенно непостижимо,
как летающая тарелка в зубах терьера,
как поцелуй в эсесовской форме,
как водитель маршрутки,
цитирующий Сервантеса.

Если ты мне сегодня не снился,
значит,
какая-то,
кто-то,
какой-нибудь
или котейка персидской породы
прятались в клетках твоей рубашки,
совершали наглое воровство.

Если ты станешь не сниться дальше,
я удивлюсь/позвоню/привыкну
совсем,
навсегда,
а может быть, до субботы
(тогда я отправлюсь в парк, где вчера бывали,
и обниму его охлажденный звук).

«Мой акварельный друг…»

Мой акварельный друг,
душа твоя – песок,
вокруг звенят ковры и движутся верблюды,
и если бы ты мог,
да, если бы ты мог,
пришел бы и увез
куда-нибудь отсюда.

То тихо расстрелять, то высечь провода,
то праздник опоздал, то дедушка не вышел.
Вокруг такой мороз, что долгая вода
слезает по щеке и падает на крышу.

И в этом простота, валежник, пустельга,
на Воробьевых пар и колкие скамейки.
Душа твоя – песок,
не в этом ли беда,
не оттого ли лжет в смартфоне батарейка?

«Ты странный…»

Ты странный
(я люблю тебя),
ты странный.

И в этом столько
– стук печатных губ.

И в этом столько
– солнечный паук
из мушек собирает оригами.

Ты стра —
Ты – нный.
Ты снился на субботу
(Матрена Скотница,
Игнат Козлобород).

Ходил вокруг меня, как водят вальс,
как водят 5-Б смотреть на мертвых.
(Замрите, дети, Коля, не шуми,
представьтесь, дети, это аллозавр.)

Алло, алло —
и странствия,
и страх.
Алло, алло —
стекло для лаборанта.

Какой ты странный —
хочется сказать,
но всюду блеск окаменевших капель.

«Липки»

Делить снотворного таблетку,
во сне пить кофе с молоком,
смотреть, как нежные соседки
следят за каждым сквозняком.

Где сердца лепетал разведчик?
Чьего коснулась я плеча?
Бродить по квадратуре речи,
не целоваться по ночам.

И спорить, спорить от избытка,
нести кристальную херню.
О пятидневная ошибка!
Руссо, Камю.

Потом за завтраком – убийца! —
от мяса отчищать нагар,
спешить туда, где слог струится
и колосится семинар.