Mine üle audioraamatule
Таким образом, каталонский Diputacio являлся чрезвычайно сильным институтом, обладавшим большими финансовыми ресурсами, и в начале XV века его очевидная привлекательность как бастиона национальной свободы побудила арагонцев и валенсийцев к созданию в своих странах аналогичных институтов. В результате к концу Средневековья все три страны были очень хорошо защищены от посягательств короны. В Diputacio воплощалось те взаимоотношения короля с сильными свободными гражданами, которые так трогательно выразил Мартин Арагонский в каталонских кортесах в 1406 году: «Кто из народов мира пользуется такими свободами и привилегиями, как вы, и кто так великодушен, как вы?» Та же мысль более строго выражена в знаменитой арагонской клятве верности королю: «Мы, которые не хуже тебя, клянемся тебе, который не лучше нас, принять тебя нашим королем и повелителем, если ты будешь блюсти наши вольности». Обе фразы, одна эмоционально, другая юридически, предполагает чувство взаимного согласия, которое было основой каталонско-арагонской конституционной системы.
Неудивительно, что гордость средневековых каталонцев своими конституциональными достижениями, естественно, побуждала их экспортировать свои институциональные формы на любые территории, которые они получали. И Сардиния (ее завоевание началось в 1323 году), и Сицилия (которая в 1282 году сама предложила корону Педро III Арагонскому) имели собственные парламенты, в значительной степени заимствованные у каталонско-арагонской модели. Как следствие, средневековая империя Арагонской короны была далека от авторитарного государства, управляемого железной рукой из Барселоны. Напротив, это была достаточно свободная федерация территорий со своими собственными законами и институтами, каждая из которых самостоятельно определяла субсидии, передаваемые королю. В этой конфедерации полуавтономных провинций роль представителя монаршей власти исполняла фигура, сыгравшая жизненно важную роль в будущей судьбе Испанской империи. Это фигура вице-короля, впервые появившаяся в каталонском герцогстве Афинском в XIV веке, когда герцог назначил своим представителем vicarious generalis, или viceregents. Вице-король – пост, полномочия держателя которой часто, но не обязательно ограничивались тремя годами, оказалась блестящим решением одной из самых сложных проблем, созданных арагонско-каталонской конституционной системой – проблемой королевского абсентеизма. Поскольку каждая часть федерации жила как независимая единица и король в заданное время мог присутствовать только в одной из них, он назначал на Майорке, в Сардинии или в Сицилии своего личного заместителя – alter ego, который в статусе вице-короля мог бы исполнять его приказы и председательствовать в правительстве страны. Таким способом территории федерации были связаны друг с другом и сохраняли связь с правящим домом Арагона.
Как следствие, на средневековую Арагонскую корону с ее богатым и деятельным городским патрициатом большое влияние оказывали его заморские коммерческие интересы. Она впитала в себя идеи договорных отношений между королем и его подданными, успешно реализованные в институциональной форме, и имела хороший опыт управления империей. Во всех этих аспектах она резко контрастировала со средневековой Кастилией. Если в начале XIV века Арагонская корона была космополитичной по своим взглядам и торговой по устремлениям, то современная ей Кастилия смотрела скорее внутрь себя, чем вовне, и была ориентирована больше на войну, нежели на торговлю. В основе своей Кастилия представляла собой скотоводческое кочевое общество, обычаи и поведение которого сформировались в ходе непрерывной войны – затянувшегося процесса реконкисты, завершившегося намного позднее, чем в Арагонской короне.
Реконкиста сочетала в себе множество вещей. Это был одновременно и крестовый поход против неверных, и череда военных экспедиций в поисках добычи, и процесс миграции населения. Каждый из этих трех аспектов наложил заметный отпечаток на жизнь Кастилии. Естественно, что в священной войне против ислама привилегированное положение занимало духовенство. Его задача состояла в том, чтобы пробуждать и поддерживать в народе воинственный пыл, внушая ему божественный характер миссии освобождения от мавров. В результате церковь в средневековой Кастилии обладала исключительно сильной властью. Особенно ярким воплощением пропагандируемого ею воинствующего христианства были три военных ордена: Калатрава, Алькантара и Сантьяго – крупнейшие порождения XII века, сочетавшие в себе военные и религиозные идеалы. Но в то время как идеалы крестоносцев давали кастильским воинам ощущение участия в священной миссии в качестве солдат Веры, они не могли задушить и более мирские инстинкты, вдохновлявшие самые первые походы против арабов – жажду добычи. В этих первых кампаниях кастильская знать убедилась в том, что истинной ценностью является добыча и земля. Более того, ее наибольшее восхищение вызывали такие военные достоинства, как мужество и честь. Так сформировалась концепция идеального hidalgo (рыцаря. – Пер.), как человека, живущего ради войны, способного совершить невозможное, благодаря одному лишь мужеству и постоянному усилию воли, который строит свои отношения с другими согласно строгому кодексу чести и с уважением относится к тому, кто завоевал богатство силой оружия, а не тяжелым ручным трудом. Этот идеал hidalguia был, по сути, аристократическим, но по стечению обстоятельств распространился на все кастильское общество, поскольку сам характер реконкисты, как миграции на юг вслед за сражающимися армиями, порождал презрение к оседлой жизни и стабильному достатку и внушал народу идеалы, схожие с идеалами аристократии.
Таким образом, реконкиста придала кастильскому обществу особый характер, в котором преобладал воинствующе религиозный и аристократический уклон. Но не менее важным и определяющим был характер экономической жизни Кастилии. На юге Испании сформировались огромные поместья и небольшое число городов, таких как Кордова и Севилья, живущих за счет доходов окружающей их сельской местности. Но прежде всего, реконкиста помогла обеспечить в Кастилии победу пастушьей экономики. В стране с такой сухой и бесплодной почвой, где часто существовала опасность грабительских набегов, разведение овец было безопасней и выгодней, чем земледелие. А отвоевание Эстремадуры и Андалусии открывало новые возможности для миграции овцеводства из Северной Кастилии.
Важнейшим событием, изменившим перспективы кастильского овцеводства, стало появление около 1300 года в Андалусии овец-мериносов из Северной Африки. Это событие совпало, а возможно, породило резкое увеличение спроса на испанскую шерсть. Кастильская экономика XIV и XV веков постоянно адаптировалась к тому, чтобы удовлетворять этот спрос. В 1273 году кастильская корона в поисках новых доходов собрала различные объединения овцеводов в одну организацию и предоставила ей существенные привилегии в обмен на денежные взносы. Этой организации, позднее получившей называние Mesta, доверили наблюдение и контроль над сложной системой путей, по которым проходила миграция овечьих стад по территории Испании с летних пастбищ на севере к зимним пастбищам на юге и обратно.
Стремительное развитие производства шерсти под контролем Mesta имело важные последствия для социальной, политической и экономической жизни Кастилии. Оно привело к возникновению более тесных контактов Кастилии с внешним миром и, в частности, с Фландрией – самым важным рынком сбыта шерсти. Торговля с севером, в свою очередь, стимулировала коммерческую активность вдоль всего кантабрийского побережья, превращая такие города Северной Кастилии, как Бургос, в крупные коммерческие центры и существенно способствуя экспансии кантабрийского флота. Но в XIV веке и в значительной части XV весь масштаб изменений кастильской жизни, вызванный европейским спросом на шерсть, оказался отчасти скрыт за более очевидными последствиями чумы и войны.
«Черная смерть» XIV века, хотя и имела для Кастилии не столь катастрофические последствия, как для Арагонской короны, вызвала как минимум временную нехватку рабочих рук. Кратковременный спад в экономике сопровождался социальными конфликтами. Аристократия уверенно брала верх в борьбе с короной. Разбогатев за счет милостей, которые они вымогали у короля, и доходов от продажи шерсти, магнаты в течение века укрепили свое экономическое и социальное положение. Этот период ознаменовался появлением таких крупнейших аристократических династий Кастилии, как Гусманы, Энрикесы и Мендоса.
К середине XV века некоторые из этих аристократических домов уже обладали огромными богатствами и престижем. Знаменитая наследница Ленор де Альбуркерке, известная как rica hembra (богатая женщина. – Пер.), могла проехать через всю Кастилию от Арагона до Португалии, не покидая пределов своих владений. Имея в своем распоряжении такие огромные ресурсы, магнаты обладали возможностями для извлечения наибольшей политической выгоды, в то время как власть короны катастрофически слабела из-за наследственных споров и младших ветвей. Ничто не могло сдержать магнатов еще и потому, что города на севере Кастилии были недостаточно развиты и не могли противопоставить им достаточно сильную – как в Арагонской короне – буржуазию, способную составить реальный противовес амбициям аристократов.
Таким образом, политический хаос, царивший в Кастилии XIV века, заметно контрастировал с общественным порядком, гарантированным тщательно продуманной системой управления, преобладавшим в Арагонской короне. Конечно, у кастильцев, как и у арагонцев, имелся свой представительный институт – кортесы Кастилии, которые достигли вершины власти в XIV–XV веках. Но между ними и кортесами Арагонской короны существовали существенные различия, не позволившие им стать такими же эффективными, как их арагонские аналоги, и, в конце концов, фатально подорвавшие их власть. В отличие от арагонских королей, у кастильских королей не было обязательства собирать кортесы с определенной периодичностью, и никто в Кастилии – даже дворяне и священнослужители – не имел права присутствовать на этих собраниях. Несмотря на то что уже с середины XIII века существовало правило, согласно которому король Кастилии, если он желал получить дополнительную субсидию, иначе servicio, обязан был обратиться к кортесам, власть, которую они могли бы иметь благодаря этому, заметно ограничивалась правом короны использовать альтернативные источники дохода. Кроме того, она ограничивалась льготами, освобождавшими от уплаты налогов дворян и духовенство, оставляя городских представителей бороться с короной в одиночку. Но еще важнее то, что кастильским кортесам, в отличие от парламента Арагонской короны, не удалось получить законодательную власть. Теоретически при принятии законов требовалось получать согласие кортесов, но право разрабатывать законы принадлежало короне. Кортесы имели право составлять петиции, но они так никогда и не смогли превратить это право в законодательную инициативу, отчасти из-за нехватки их собственного единства, отчасти из-за их неспособности следовать правилу, чтобы рассмотрение жалоб предшествовало выделению субсидий.
Все это делало перспективы Кастилии весьма туманными, и в начале XV века, похоже, ничто не могло рассеять этот туман. Кастильские короли, с их сомнительными правами на трон, стали пешками в руках магнатов; кортесы, где отсутствовало единство, были неэффективны, правительство – неработоспособно; общественный порядок рухнул, и страна погрузилась в смуту. С другой стороны, в Арагонской короне проблема престолонаследия благополучно разрешилась между 1410 и 1412 годами, и второй король новой династии Альфонсо Магнанимус (1416–1458) возглавил новый этап имперской экспансии, которая дала каталонцам и арагонцам надежный плацдарм на итальянском полуострове. Будущее каталонско-арагонской федерации казалось настолько же светлым, насколько темным оно виделось для Кастилии. Но видимость оказалась обманчивой. За мрачным фасадом гражданской войны кастильское общество менялось, а экономические сдвиги, которые несло с собой развитие торговли шерстью, придавали этим переменам энергию и устойчивать. Если бы удалось установить в стране мир и обуздать аристократию, у Кастилии был бы шанс повернуть свои огромные резервы в новое, плодотворное русло. Вместе с тем в Арагонской короне видимость оказалась более обнадеживающей, чем реальность. Новые заморские завоевания XV века не являлись подтверждением благополучия в ее собственном доме. Напротив, теперь каталонско-арагонская федерация вступила в период кризиса, преодолеть который она смогла бы не скоро. И этот кризис стал залогом того, что в королевской унии Фердинанда и Изабеллы ведущую роль с самого начала взяла на себя Кастилия.
Неожиданное ослабление Арагонской короны в течение XV века стало в значительной мере результатом ослабления Каталонии. Для Валенсии этот период был своего рода золотым веком, но для Каталонии он ознаменовался чередой несчастий. Поскольку преимущественно каталонцы обеспечивали огромные достижения конфедерации в период высокого Средневековья, эти несчастья не могли не ослабить Арагонскую корону в целом, и она оказалась плохо подготовленной перед лицом многочисленных вызовов, неизбежно сопровождавших объединение двух корон.
Каталонский кризис XV века рассматривается, прежде всего, как политический кризис, вызванный передачей трона в 1412 году чужой кастильской династии. Утверждается, что новые короли не понимали стремлений и не симпатизировали политическим идеалам и институтам каталонцев. В результате XV век ознаменовался концом того тесного сотрудничества династии и народа, которое было характерной особенностью Каталонии в период ее величия. Сам факт того, что Альфонсо Магнанимус предпочитал жить в Неаполитанском королевстве, отошедшем к нему в 1443 году, говорил о разрыве между каталонцами и династией, после чего они еще сильнее почувствовали себя отверженными.
Такая традиционная интерпретация во многом достойна похвалы, поскольку в преимущественно монархических обществах королевский абсентеизм действительно порождает серьезные проблемы. Кроме того, нельзя отрицать, что имперский настрой Альфонсо V, династический по духу и милитаристский по форме, резко отличался от торгового империализма предшествующих времен и, поощряя беззаконие в Западном Средиземноморье, вступал в прямое противоречие с торговыми интересами барселонской олигархии. Политика династии и купечества больше не совпадала, и это само по себе стало трагическим отклонением от традиций прошлого.
Но основной предпосылкой для совпадения политики короля и купечества было экономическое оживление и экспансия XIII – начала XIV века. К XV веку все это осталось в прошлом. Конец экспансионистской фазы каталонской экономики неизбежно имел последствия для политической системы. Таким образом, политический кризис XV века в Каталонии следует рассматривать – как это делают современные историки – в более широком контексте экономической рецессии и социальных волнений позднего Средневековья.
Кризис в Каталонии разразился на фоне не знавшей пощады повторяющейся чумы. Голодный 1333 год стал первым «плохим годом», но чума впервые опустошила принципат между 1347 и 1351 годами. За эти годы «черная смерть» унесла значительную часть населения, и без того доведенного до края из-за имперских авантюр недавнего прошлого. Если для Кастилии ее нашествие было страшным, но коротким, то для Каталонии оно стало началом долгой череды страшных напастей. Несмотря на то что первые потери удалось компенсировать с поразительной скоростью, после дующие волны эпидемии – 1362–1363, 1371, 1396–1397 и за тем периодически на протяжении всего XV века – раз за разом подрывали жизненные силы страны. Население, составлявшее в 1365 году 430 000, к 1378 году уменьшилось до 350 000, а к 1497 году до 278 000, и восстановить его численность до значений, предшествовавших «черной смерти», удалось только во второй половине XVI века. Неудивительно, что такая огромная убыль населения, более страшная, чем в Валенсии или в Арагоне, расстроила экономическую жизнь принципата и резко повлияла на его способность приспосабливаться к новым экономическим условиям пострадавшего от чумы мира.
Первым и самым очевидным последствием чумы стал кризис в сельской местности. Рук не хватало, хозяйства были заброшены. Начиная примерно с 1380 года стали возникать столкновения крестьян с землевладельцами, которые, как и все другие лендлорды Европы в конце XIV века, были решительно настроены воспользоваться своими правами над вассалами в полной мере, поскольку феодальные сборы падали, а стоимость рабочей силы быстро возрастала. На протяжении XV века крестьянские волнения сделались повсеместными. Вооруженные бунты, убийства и поджоги – все это использовалось классом, исполненным решимости освободиться от узаконенного рабства, которое воспринималось особенно горьким теперь, когда людей не хватало, и выжившие могли надеяться на экономический выигрыш. Этот класс, носивший в Каталонии название крестьян remenca – крестьян, закрепленных за землей, – составлял почти треть населения принципата, но, безусловно, не был однородным классом. Некоторые из крестьян remenca были достаточно богатыми, другие отчаянно бедными, и, в конечном итоге, интересы этих двух групп не совпадали. Но поначалу всех их объединяла решимость завоевать свободу от «шести дурных обычаев», которым они были подвластны, и взять себе брошенные угодья, которые они видели повсюду вокруг себя. Собираясь вместе, крестьяне оказывали эффективное сопротивление власти тех, кто правил в сельской местности, и подталкивали принципат к пропасти гражданской войны.
Но, несмотря на чуму и крестьянские волнения, в конце XIV – начале XV века в городах наблюдались впечатляющие признаки коммерческой активности и роста богатства. Многие из самых величественных общественных зданий Барселоны датируются именно этим временем. Однако фундамент барселонской экономики был не таким прочным, как раньше, и испытывал все большее напряжение. Между 1381 и 1383 годами произошло падение ведущих банков Барселоны. Финансовый кризис серьезно ослабил положение города как рынка капитала, и итальянским финансистам стало легче занимать места главных банкиров королей Арагона. В частности, Генуя, ловко воспользовавшись возможностями, появившимися после падения каталонских финансов, с успехом превратилась в финансовую столицу Западного Средиземноморья. Но постепенно генуэзцы стали вытеснять каталонцев не только с рынка капитала. Конец XIV и XV век были периодом ожесточенного конфликта между каталонцами и генуэзцами за контроль над торговлей специями, тканями и зерном, конфликта, исход которого определял, кто будет хозяином всей системы торговли в Южной Европе. В то время как война в Средиземноморье продолжалась в течение всего XV века, генуэзцы одержали быструю и прочную победу в другом регионе. Это была Центральная и Южная Испания, где торговая экспансия кастильцев предоставила удачливому претенденту шанс сорвать исключительно богатый куш. Развитие торговли шерстью в Кастилии создавало коммерческие возможности, которыми каталонцы, ведущие войну на многих фронтах, воспользоваться не смогли. Вместо этого в Кордове, Кадисе и Севилье обосновались генуэзцы, установившие прочный альянс с Кастилией и обеспечившие себе контроль над экспортом шерсти из южных испанских портов. Получив этот плацдарм, генуэзцы обрели прекрасную возможность шаг за шагом внедряться в стратегические пункты кастильской экономики и, таким образом, проложили себе путь к будущему участию в прибыльной торговле между Севильей и кастильской колониальной империей. Неудивительно, что преобладающее влияние генуэзцев в значительной степени определило развитие Испании в XVI веке. Если бы в борьбе за право войти в коммерческую систему Кастилии победили не генуэзцы, а каталонцы, история объединенной Испании пошла бы иным путем.
Однако при тех обстоятельствах, которые сложились в позднем Средневековье, нет ничего удивительного, что каталонцы упустили эти возможности в Кастилии. Они повсюду испытывали все возрастающее давление, и им приходилось бороться за выживание. Конкуренты теснили их на традиционных средиземноморских рынках; привычные торговые связи рвались из-за растущего пиратства, причем некоторые пираты были родом из самой Каталонии; текстильное производство, страдавшее от ограниченности внутренних рынков Арагонской короны, стагнировало и приходило в упадок. В атмосфере усиливающейся неопределенности и ненадежности многие торговые олигархи оказались не способны сориентироваться и начали терять свои предприятия. Начиная с 1350 года появляются признаки быстрого роста инвестиций в землю и ренту за счет торговли. Высшие классы Каталонии избавлялись от крупных торговых предприятий, превращаясь в рантье.
Примерно с 1450 года испытывавшая все большие трудности торговля в принципате пошла на убыль. Одновременно с этим наблюдались экономическая рецессия и коллапс, вызванный вспышками крестьянских волнений, и быстрое ухудшение отношений между высшими классами Каталонии и королем, который из своего роскошного дворца в Неаполе требовал все больше и больше денег на реализацию имперских амбиций. Власть хозяина Средиземноморья Альфонсо Магнанимуса в самой Каталонии становилась все слабее и слабее. В то время как он пытался управлять принципатом посредством своих вице-королей, реальная власть в стране все больше переходила в руки Generalitat. Но сам этот институт был инструментом олигархии, и, хотя олигархия с нарастающей горячностью настаивала на договорном характере политического устройства Каталонии и выступала против монархии, становившейся одновременно все более авторитарной и все более слабой, она подвергалась растущему давлению снизу.
В то время как крестьяне объединялись в «синдикаты» и снова бросали вызов привилегированным классам сельской местности, начались выступления жителей против доминирования этих классов в городах. В Барселоне, в частности, разгорелась ожесточенная борьба между двумя партиями: Biga и Busca. Состав этих партий до сих пор далеко не ясен. Biga была олигархической партией городских рантье и крупного купечества; Busca, по-видимому, состояла из производителей тканей, мелких торговцев-экспортеров и ремесленников, объединенных в гильдии, хотя в 1450-х годах она в значительной степени носила характер истинно народного движения. В 1453 году люди из Busca, считавшие себя предназначенными установить в Барселоне справедливость, получили власть и стали систематически изгонять своих оппонентов с муниципальной службы. В то же самое время они пытались справиться с экономическим кризисом с помощью таких мер, как протекционизм и девальвация денег, тем самым угрожая глубинным интересам традиционной олигархии.
Дворяне и городской патрициат встали на защиту своих интересов против растущей угрозы свержения их власти. Однако противоборствующих сил было не две, а три, поскольку монархия тоже участвовала в борьбе. Вице-король дон Гальсеран де Рекесенс поддержал remenca против олигархов, и в 1455 году король, к которому крестьяне обратились за помощью, отменив «шесть дурных обычаев», объявил remenca свободными. Кортесы, собравшиеся между 1454 и 1458 годами, отреагировали так бурно, что на следующий год королю пришлось отменить свой декрет, но это отступление только подтолкнуло олигархию к продолжению своей непримиримой политики. Король, в свою очередь, подтвердил свой декрет. На следующий год король умер, и преемником стал его брат Хуан II, который в определенной степени уже считался сторонником дела remenca. Поскольку олигархия готовилась порвать с новым королем, она сочла, что 2 декабря 1460 года ей представился прекрасный повод в виде ареста Хуаном II своего амбициозного сына от первого брака Карла, герцога Виана, с которым у него давно были натянутые отношения. Ареста герцога Виана и его смерти в 1461 году, сделавшей наследником трона его сводного брата Фердинанда, оказалось достаточно, чтобы в Каталонии вспыхнуло восстание. Generalitat, вставший на сторону герцога Виана, отказался хранить верность королю и готовился к войне.
Таким образом, гражданская война 1462–1472 годов была прежде всего борьбой между монархией и правящим классом, приверженным договорной системе правления, которая, будучи замечательной изначально, все меньше соответствовала социальным и экономическим вызовам времени. Однако это была не просто борьба монархии с олигархией. Параллельно она включала в себя борьбу между Biga и Busca и борьбу крестьян против землевладельцев, пытавшихся восстановить старые порядки. Это была борьба за социальное и политическое главенство в принципате и одновременно борьба за то, какая политика будет использоваться для преодоления экономического кризиса. Наконец, это был – или в скором времени стал им – международный конфликт, поскольку Generalitat предлагал корону по очереди Энрике IV Кастильскому, коннетаблю Португалии и Рене Анжуйскому, в то время как Людовик XI ловко повернул эту ситуацию в свою пользу, аннексировав в 1463 году каталонские графства Серданья и Руссильон.
В 1472 году после долгой и запутанной борьбы победу одержал Хуан II. Он воспользовался ею сдержанно, даровав амнистию своим врагам, и поклялся хранить законы и свободы Каталонии. Но, несмотря на отказ мстить своим противникам, он не сумел умиротворить страну, и определенные политические и социальные аспекты продолжали от него ускользать. Когда, старый и уставший, он в 1479 году скончался, его сыну досталась разоренная войной страна, лишившаяся двух богатейших графств и не решившая ни одной из своих проблем. Каталонская договорная система управления пережила революцию, но Фердинанду предстояло снова заставить ее работать.