Loe raamatut: «Подростки на краю пропасти, или Как живётся тем, кто будет взрослыми завтра»

© 2024, Adriano Salani Editore

© 2024-26, ООО «И-трейд»

Глава 1
Завтрашние взрослые

Фрейд утверждал, что «юность – это физиологическое заболевание», в то время как Всемирная организация здравоохранения определяет этот период как «… критический момент в жизни человека. Время, когда люди становятся независимыми личностями, формируют новые отношения, развивают социальные навыки и усваивают модели поведения, которые сохраняются на всю оставшуюся жизнь. Этот период может быть одним из самых сложных в жизни».

Если adultum (лат.) – это «тот, кто достиг уровня полного развития», то adolescens (лат.) – это «тот, кто развивается» и, формируя свою собственную личность, часто при этом бунтует и попадает в зависимости и контрзависимости. Подросток не просто ощущает свое состояние как нестабильное, но оно и на самом деле является таковым, особенно с точки зрения эмоциональной сферы и сферы отношений как с самим собой, так и с другими людьми и с миром, и не потому, что с ним что-то не так, а в силу эволюционной необходимости. Сегодня, как и в прошлом, подростковый возраст является фазой жизненного цикла, во время которой человек приобретает навыки и качества, необходимые для того, чтобы взять на себя обязанности взрослого человека (Charmet, 2022), но изменилась продолжительность этого периода (некоторые специалисты заявляют, что он длится вплоть до двадцати пяти лет, а то и дольше), а также мир, в котором живут наши дети: этот мир становится все более цифровым и виртуальным и все больше вытесняет реальный мир.

Это связано с эволюцией подходов к воспитанию, произошедшей за последние двадцать пять лет, как в контексте семьи, так и на уровне социума, с тенденцией к чрезмерной опеке над молодыми людьми и снятию с них ответственности (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone et al., 2012; Nardone, Balbi, Boggiani, 2020). По этой причине в последние годы подростков постоянно бросает из крайности в крайность: от хрупкости к наглости, от безответственности к самонадеянности, от уязвимости к агрессии, от непослушания к зависимости.

Период пандемии резко обострил эти явления, зачастую усиливая их до опасного уровня (Vicari, Di Vara, 2021). Но так же, как наблюдатель изменяет реальность, которую он наблюдает, и, в свою очередь, изменяется под ее влиянием¹, то же самое происходит и с подростком, и потому, если мы хотим определить его способ функционирования, чтобы понять, как сделать его наиболее эффективным, то мы должны погрузиться в его личный контекст, проанализировать его характеристики и понять, как молодой человек взаимодействует с ним как личность, как член семьи, группы и общества в целом.

Поколения подростков в новом тысячелетии

Поколение определяется как группа людей, которые, проживая один и тот же период времени и одни и те же события, разделяют друг с другом как способ проживания настоящего (наличие схожего опыта), так и способ понимания будущего (перспективы).

Наибольший интерес для нас представляют те поколения, которые к нам наиболее близки по времени: поколение Y или миллениалы (родившиеся между 1980 и 1994 годами), являющиеся детьми бумеров (родившихся между 1946 и 1964 годами), и поколение Z (родившиеся между 1995 и 2010 годами), то есть дети поколения X (родившихся между 1965 и 1980 годами).

Миллениалы, достигшие совершеннолетия в новом тысячелетии, представляют собой поколение перехода от прошлого к будущему. Будучи свидетелями зарождения Интернета и все более широкого распространения социальных сетей, они стали первым цифровым поколением, которое благодаря «сетям» в полной мере ощутило разрушение культурных, социальных и личных барьеров. Их описывают как предприимчивых, c открытым мышлением, граждан мира, которые любят исследовать разные культуры, языки, способы коммуникации и взаимодействия. Согласно последним наблюдениям (Twenge, 2023), от своих родителей – «бумеров» представители этого поколения унаследовали постоянную и жгучую потребность в немедленном получении внешнего признания, которое приносит им чувство личного удовлетворения и подпитывает их самооценку. Все чаще применительно к этой потребности у данного поколения применяется термин «нарциссический компонент». Их также определяют как поколение идеалистов и утопистов, которые борются за перемены к лучшему на планете, ведя за свои идеалы битвы, напоминающие сражения шестидесятых, что часто выражается в том, что их действия, предпринимаемые ими ради отстаивания и утверждения разумного идеала, нередко рискуют вызвать отвращение к самому идеалу. Вспомним, например, случаи осквернений произведений искусства во имя защиты окружающей среды или об агрессивности, с которой люди защищают свои права, считая их неоспоримыми и неотъемлемыми и отвечая насилием на насилие. Это поколение людей, вдохновленных какими-либо идеями, сторонников инноваций, искренне выражающих то, во что они верят, но действия которых не всегда конкретны, ощутимы или адекватно ориентированы на цель.

Более деятельным является поколение Z, рожденное на рубеже веков, которое также называют центениалами². Система ценностей этого поколения – «GenZ» – сориентирована на деятельность, созидание, творчество с целью оставить свой след. Полностью погруженные в цифровые технологии и живущие преимущественно онлайн, по крайней мере беспрерывно сочетая в своей жизни офлайн и онлайн, молодые люди поколения Z используют в среднем пять цифровых устройств (по сравнению с тремя у миллениалов), при этом для них визуальная форма намного важнее текстовой, все еще актуальной для миллениалов.

Самые молодые члены общества, чрезмерно вовлеченные в социальные сети, как это ни парадоксально, чувствуют себя намного более одинокими и изолированными. Так, для обозначения типа страха, связанного с этим явлением, нашими детьми часто употребляется термин Fomo (от англ. Fear of missing – страх что-либо упустить) (Przybylski et al., 2013). Основная социальная активность гиперподключенных людей заключается в постоянной фокусировке своего внимания на небольшом прямоугольном экране, который может сообщить им, что их оценили или отвергли, что, с одной стороны, заставляет их больше заботиться о своей физической красоте, делая их наиболее уверенным поколением в плане внешности, а с другой стороны, способствует повышению их психической хрупкости, о чем свидетельствует головокружительный рост случаев тревоги, депрессии, членовредительства и самоубийств (Twenge 2018).

Еще одним аспектом, который значительно отличает поколение Z от предыдущего, является ярко выраженный дух предприимчивости: в то время, как миллениалы ждут, когда их обнаружат, молодые люди поколения Z готовы первыми начать проявлять активность, особенно когда речь идет о том, что их инновационная деятельность может оказать непосредственное положительное влияние на жизнь людей, особенно в сфере защиты окружающей среды и защиты прав на свободное личное и социальное выражение. Социальные сети с их средствами, в первую очередь короткими и яркими видеороликами (Reels, TikTok), являются для них предпочтительным способом коммуникации, заключающейся в том, что с помощью приложений они создают истории в видеоформате, которыми немедленно делятся с другими. Центениалы, более активные, прагматичные и разочарованные, чем миллениалы, по-видимому, кажутся более взрослыми, чем предыдущее поколение, которое было более идеалистичным и оптимистичным. Вероятно, это также связано с тем, что они родились в трудный экономический период, что делает их более высокомерными и более жесткими в убеждениях. Индивидуализм, широко распространенный в современную эпоху, стимулирует у этих молодых людей сильное чувство независимости и стремление к реализации индивидуальных прав на фоне их высокой уязвимости и недостаточной устойчивости. С одной стороны, они демонстрируют открытость и терпимость к различиям, но в то же время для них характерна позиция идеологической нетерпимости; отношение к власти и фигурам, наделенным властью, стало более критичным и мятежным по сравнению с предыдущими поколениями, при этом такое отношение подкрепляется отсутствием видения будущего, и более 70 % молодых людей не знают, чем хотели бы заниматься «когда вырастут» (Financial Times).

Влияние виртуального мира выражается по-разному, но является одинаково тревожным фактором у обоих поколений. Так, миллениалы потерялись в коммуникации, мессенджерах, типа WhatsApp, где текст все чаще заменяется смайликами, словно мы находимся на первом этапе истории человечества, когда люди общались с помощью наскальных рисунков (Galimberti, Vivarelli, 2021). Навыки общения и построения взаимоотношений у молодых людей все больше ухудшаются, что делает для них личное общение «лицом к лицу» все более сложным, и, если принять за аксиому, что эмоции есть отношения, то можем сказать, что Интернет отдаляет молодых людей от их эмоций (Galimberti, 2007): словарный запас молодых людей, необходимый для выражения всего многообразия их чувств, сокращается до небольшого количества слов и возможность выражения нюансов теряется (Galimberti, Vivarelli, 2021). Мы полагаемся на синие галочки доставленных сообщений, на демонстрацию «истории», на изменения в «статусе» для оценки нашей личной и социальной привлекательности, в то время как центениалы создают и проживают романтические отношения чисто в виртуальной форме, как будто физический контакт не является необходимостью или потребность в нем можно удовлетворить за счет воображения. Проблема отсутствия реального контакта состоит в невозможности прожить опыт, формирующий характер человека, в сравнении себя с другими, опыт, который включал бы в себя как одобрение со стороны других людей, так и отвержение ими, смущение от необходимости предъявлять себя, смелость переходить от слов к делу, от образа, созданного в видеопрезентации себя, к раскрытию себя в реальности «без фильтров». Интернет – это также витрина, на которой можно выставлять напоказ интимную часть своей жизни, выходя за рамки скромности, с убеждением, что для того, чтобы быть заметным, нужно показать себя и получить одобрение другого, которому человек представляет себя не таким, какой он есть, а таким, каким он хочет казаться, чтобы понравиться другим (Galimberti, 2007; Coin, Banzato, 2021). Чего при этом не хватает, так это конструктивных эмоциональных переживаний, которые, будучи однажды пережитыми и воспроизведенными, трансформируют полученный опыт в способы действия и взаимодействия, которые будут восприниматься как естественные и, следовательно, будут составлять личный когнитивно-эмоциональный стиль человека, то есть собственно его личность (Nardone, Bartoli, 2019).

Хотя устанавливать виртуальные отношения и довольно просто, проживать их – совсем другое дело. Вспомним, например, феномен «бомбардировки любовью» (англ. love bombing), представляющий собой щедрую демонстрацию внимания и нежности, которые на самом деле имеют целью контролировать другого человека и манипулировать им. Объект такой «бомбардировки», изначально пораженный таким вниманием, стремительно – учитывая повышенную скорость развития таких отношений за счет особенностей технических средств коммуникации – попадает в зависимые отношения от источника внимания, который таким образом обеспечивает себе преданность, уважение и подтверждение исключительности отношений со стороны любимого человека. Сталкинг продолжается взаимной слежкой в социальных сетях за страницами партнеров, их друзей и подписчиков, тех, кто ставит им «лайки», комментирует их посты или истории или даже просто просматривает их. Шпионаж, нередко с использованием поддельных профилей, отнимает много времени, которое люди могли бы провести вместе или занимаясь чем-то другим. Любовные фантазии часто перерастают в постоянные попытки найти потаённый смысл в опубликованных историях, которые могут означать все или ничего, и чей истинный смысл, если таковой вообще существует, вероятно, никогда не будет постигнут, поскольку обсуждение ведется не с любимым человеком, а с друзьями или подругами, с которыми делятся скриншотами историй или чатов. Каждый выражает свое мнение, которое посредством бесконечных текстовых или устных сообщений неизбежно влияет на потенциальных получателей. Расстояние между виртуальными любовниками увеличивается; недосказанное и необсужденное создает пробелы в общении и отношениях, которые подпитываются не столько тем, каким один человек хотел бы видеть другого, сколько тем, каким он считает другого, исходя из того, что тот публикует в социальных сетях.

Хотя эта фаза взаимоотношений воспринимается благоприятно представителями цифрового поколения, которые легко и просто пользуются смартфоном и прочими гаджетами, для миллениалов, представителей поколения Y, она остается гораздо более сложной, поскольку отсутствие или редкость прямого контакта воспринимается ими достаточно тяжело. Более того, находясь в возрасте, когда необходимость реализовать жизненные цели, в том числе, личные, заставляет их выходить за рамки онлайна, они оказываются в двойной ловушке, вынужденные использовать приложения для знакомств, чтобы в итоге знакомиться с людьми, единственной целью которых часто являются непостоянные встречи. В этом контексте те, кто стремится к стабильным и длительным отношениям, вряд ли смогут найти удовлетворение: после первой встречи и достижения сексуального удовлетворения их легко отстраняют, а в случае проявления настойчивости, блокируют в контактах.

Момент разрыва отношений переживается по-разному каждым из поколений. Отношения разрывают разными способами, но всегда с помощью технических устройств. В качестве примера мы можем привести гостинг (от англ. ghosting, ghost – «призрак»), когда Интернет намеренно используется для разрыва отношений: человек внезапно и без объяснений исчезает из жизни влюбленного в него человека или возлюбленного. Уходящий предпочитает раствориться, как привидение, в воздухе, без каких-либо предупреждений, таким образом, чтобы для него самого все произошло максимально безболезненно и не было бы необходимости брать на себя ответственность за страдания партнера, избегая возможного осуждения окружающими его поведения и разрыва отношений, что, тем не менее, порождает у бывшего партнера замешательство и чувство обесценивания (Balbi, Boggiani, 2021). «Одним нажатием клавиши чат прерывается, человек перестает отвечать, уходит в офлайн и исчезает» (Anna Oliverio Ferraris, 2019). Для представителей поколения Y такой способ быть брошенным – это еще один опыт личной неудачи и отвержения со стороны того, кого он, даже если и был с ним знаком недолгое время, любил так, как будто они были знакомы много лет; этот опыт сопряжен с сильной болью, которую трудно быстро преодолеть, учитывая невозможность объясниться лично и прояснить ситуацию.

Что касается сексуальной сферы, то оба поколения предпочитают виртуальный секс с использованием порнографических материалов в сети, доступных в любое время, таким образом, цифровое взаимодействие заменяет возможный реальный опыт. Значительный процент молодых людей на этом и останавливается, и сами центениалы считают секстинг³ более безопасным, чем реальные занятия любовью (Twenge, 2018; Nardone, Balbi, Boggiani, 2020; Bianchi, Baiocco et al., 2021), как с точки зрения эмоциональных последствий, так и реальных рисков, связанных с сексом. Онлайн-встречу можно провести намного быстрее, она не требует усилий или не влечет за собой риск неудачи, а также, что не менее важно, дает возможность создать идеальный образ себя, который зачастую далек от того, кем человек является на самом деле. Получаемые ощущения усиливаются осознанием того, что человек может управлять процессом по своему усмотрению, без риска разочарования результатом, насчет чего у него, вполне возможно, имеются определенные опасения при сексе с реальным партнером. И в данном случае мы снова имеем дело с парадоксом минимальных последствий, так как на деле даже тогда, когда человек уверен, что все следы его действий удалены, они остаются, подвергая его риску распространения информации об этом и раскрытия его интимного опыта⁴. Молодежь, пытаясь избежать личного контакта, выставляет свою интимную жизнь напоказ и подвергает риску возможность создать прочные отношения.

Внутри семьи отношения характеризуются скоростью и излишествами. «Сделай для меня вот это», «ты мне должен дать», «я хочу это сейчас» – вот некоторые из девизов, которые, по словам тосканского педиатра Паоло Сарти, подростки успешно используют для получения желаемого от родителей, которые слишком боятся последствий своего «нет» или нередких угроз от своего ребенка-подростка совершить нечто «экстремальное» в случае возможного банального запрета. Но на самом деле именно таким образом наши подростки взывают о необходимости тех ограничений, которые они не в состоянии наложить на себя сами, и тех правил, отсутствие которых не позволяет им восставать против чего-либо, оставляя главную задачу их личной эволюции невыполненной (Sarti, 2011; Kapetanovic, Boson, 2020).

Чрезмерная опека со стороны семьи и общества способствует тому, что молодежь становится слишком хрупкой (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001). Генерализованное снятие ответственности с них сопровождается одновременным требованием принять на себя обязанности, которые являются слишком сложными для их уровня способностей и развития эмоциональной, когнитивной и, прежде всего, сферы опыта. Таким образом, возникает парадокс. Стремительный рост случаев причинения вреда себе и другим людям – это самое яркое проявление последствий постоянных противоречивых посланий, посылаемых молодежи миром, в котором доминируют все более выходящие за рамки нормы способы самовыражения. В этом контексте жестокость становится способом управления эмоциями, как в смысле поиска сильных ощущений, так и в смысле успокоения болезненных ощущений или гнева, воспринимаемых как неконтролируемые. В действительности, хотя агрессия, очевидно, всегда негативна по своим последствиям, в своем функционировании она чаще всего играет полезную роль для тех, кто ее проявляет (Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009). Это явление, безусловно, усугубила пандемия, хотя она и не была его причиной. Пандемия лишь стала той бурей, из-за которой и так труднопроходимая дорога стала еще более скользкой и опасной.

Отсутствие правил и последствий неадекватных действий или действий на грани приемлемого в условиях чрезмерной опеки в семье и обществе сопровождается своего рода оправданием априори актов агрессии, которые становятся все более частыми и ожесточенными. Молодые люди, безрассудные и безответственные, доходят до крайних поступков, последствия которых они, по-видимому, игнорируют, как, например, семнадцатилетний юноша, убивший подругу, задолжавшую ему несколько евро, или молодой человек двадцати лет, который перерезал горло своей бывшей девушке, пока она спала, не смирившись с тем, что она его бросила, или группа двенадцатилетних подростков, которые изнасиловали двух своих сверстниц, засняв акт насилия на видео и выложив его в Интернете поделившись видео в группе WhatsApp.

Формы подросткового насилия

В биолого-эволюционном значении агрессивность можно рассматривать как инстинктивную видовую черту, так как повышая выживаемость, она повышает и общую эффективность тех, кто ею обладает (Lorenz, 1963). Конечно, эта дарвиновская позиция не настолько применима к межличностным отношениям между подростками, более того, часто она контрпродуктивна. Однако в подростковом возрасте агрессивное поведение без эксцессов встречается довольно часто и служит для дифференциации себя от взрослых, формирования собственной идентичности и утверждения своей автономии (Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009). Это может проявляться в форме трансгрессивного поведения, типичного для этого возраста, начиная от эпизодического употребления алкоголя, иногда психоактивных веществ, до нарушения времени возвращения домой и конфликтов с родителями или сверстниками, что не обязательно доставляет дискомфорт, если такое поведение имеет временный характер и не несет пагубных последствий для них самих или для других, так как, испытания, которым подростки себя подвергают, способствуют их личностному росту.

Но, хотя агрессивность и представляет собой эволюционную потребность развития, когда она выходит из-под контроля и становится опасной для себя и/или других, она приводит к жестокому поведению. В последнее время, в том числе с момента прихода пандемии COVID-19, принудившей людей к жизни в изоляции и, как следствие, лишившей их возможности личного общения, а затем внезапно «освободившей» всех, подростки столкнулись с особой формой дискомфорта, к которой добавились типичные для этого возраста волнения, часто и к сожалению находящие выражение в учащении случаев насилия по отношению к себе или другим. После второй волны пандемии наблюдалось увеличение попыток самоубийства как минимум на 30 % и случаев госпитализации в отделения неотложной помощи, в 90 % связанных с самоповреждающим поведением, без суицидальных намерений, но, как говорится, плохо завершившихся (Buzzi, 2021). В настоящее время мы продолжаем наблюдать прогрессирующий рост затруднений в социальном взаимодействии, первоначально связанный с прекращением изоляции, но затем продолжившийся и по мере нормализации ситуации.

С точки зрения как функционирования, так и лечения мы различаем два основных типа феномена насилия в зависимости от объекта насилия: насилие в отношении самого себя и насилие по отношению к другим. Что касается насилия по отношению к самому себе, то, согласно данным Всемирной организации здравоохранения, самоубийство является одной из самых частых причин смертности в мире в возрастной группе от пятнадцати до девятнадцати лет. В международном исследовании, опубликованном в Журнале детской психологии и психиатрии (Journal of Child Psychology and Psychiatry, 2019), сообщается, что в Европе более четверти подростков однократно или время от времени совершают акты самоповреждения. Наблюдаемый рост подобных случаев, по-видимому, говорит о тенденции к распространению этого явления в последние годы (Save the Children, 2021).

Существенная разница между тем, кто намерен совершить самоубийство, и тем, кто практикует самоповреждающее поведение, заключается в том, что первый хочет умереть, а второй хочет жить. Подросток, желающий умереть, хочет положить конец всем своим ощущениям. Если человек с самоповреждающим поведением изначально пытается с его помощью облегчить свой дискомфорт и страдания (Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009), то, повторяя его с течением времени, он может превратить эту практику в источник болеутоляющего удовольствия, о чем писал Анри Лабори еще в начале 1980-х годов⁵. В частности, самоповреждающее поведение может действовать как эффективное седативное средство против неприятных эмоций, таких как тревога, вызванная изоляцией и дискомфортом в отношениях, или средством получения приятных ощущений (Nardone, Selekman, 2011). Если принять во внимание, что одним из основных факторов риска самоубийства у подростков является растущее чувство одиночества из-за социальной изоляции (Siracusano, 2017; Cooper, Hards, Moltrecht, Reynolds, Shum, McElroy, Carica, 2021), то нас не должен удивлять возросший приток в отделения неотложной помощи молодых людей, пытавшихся покончить с собой в эпоху пандемии (Orben, Tomova, Blakemore, 2020; Istat, 2021).

Что касается насилия по отношению к другим, то гнев, являющийся одной из четырех базовых эмоций, таких как страх, боль и удовольствие, в определенных пределах выполняет функцию адаптации (Nardone, 2019a; Milanese, 2023), и, следовательно, может иметь позитивное влияние, но в сочетании с отчаянием, он может бумерангом вернуться и ударить как по человеку, испытывающему эти эмоции, так и по тем, кто страдает от последствий насильственных действий. В период сразу после пандемии мы оправдывали это тем фактом, что закрытость от внешнего мира не позволяла многим молодым людям общаться со сверстниками, что является основополагающим условием для развития чувства самоидентичности, личной безопасности, способности настраиваться на других, а также способности к поведенческой и эмоциональной саморегуляции⁶. Территориальное ограничение естественным образом подпитывает усиливающуюся из-за беспокойства агрессивность, что препятствует разрядке, которая могла бы хотя бы на некоторое время снизить напряжение. Поэтому не стоит удивляться, что в период действия ограничений конфликты в семье между родителями и детьми-подростками участились в геометрической прогрессии. Поэтому все чаще нормальная подростковая агрессия, являющаяся проявлением естественного стремления к росту и проверке себя, выходит за рамки и трансформируется в насилие как внутри семьи, так и за ее пределами.

Что касается домашнего насилия, то Клу Маданес⁷ утверждает, что там, где больше любви, там, как это ни парадоксально, может быть больше и насилия (Madanes, 1991). Исследование, проведенное Католическим университетом Святого Сердца в Милане, показывает, что во время карантина больше всего пострадали от ограничений семьи с детьми-подростками (Regalia et al., 2020). Подростки чаще, чем дети младшего возраста, сообщают, что «чувствуют себя запертыми в клетке», особенно страдая от ограничений и отсутствия контактов с внешним миром, которые имеют основополагающее значение в этом возрасте для развития и формирования собственной идентичности. Поэтому, с одной стороны, важно знать различные типы насилия, которые могут усугубляться в разных моделях семьи, а с другой – исследовать динамику семейных взаимоотношений, свойственную периоду пандемии и вынужденной изоляции; цель состоит в том, чтобы, проанализировав явление, заставить его функционировать наилучшим образом (Nardone, Portelli, 2005; Nardone, Portelli, 2015).

Что касается анализа различных моделей семьи, особенно в Италии, исследование, проведенное исследовательской группой Центра стратегической терапии в Ареццо и впервые опубликованное в книге «Жестокие подростки» (Adolescenti violenti, 2009), выявило, что динамика, связанная с подростковой жестокостью, различается в зависимости от модели семьи. Это наблюдается и сейчас с некоторыми отличиями по сравнению с предыдущим исследованием.

В семье гиперопекающего типа (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) в случае неудач в романтических или межличностных отношениях, а также в сфере учебы ребенок может выплеснуть свое разочарование посредством агрессивного поведения сначала в рамках семьи, а не за ее пределами. Выражение агрессии дает подростку почувствовать себя сильнее и могущественнее в противовес тому чувству беспомощности, которое он испытал во внешнем мире. Обеспокоенные родители, в свою очередь, склонны усиливать чрезмерную опеку и, имея самые лучшие намерения, становятся заложниками своих детей. Такие родители-жертвы становятся сообщниками проблемы, способствуя усилению агрессивности ребенка в том числе за пределами дома, особенно по отношению к более уязвимым людям или лицам, принадлежащим к меньшинствам.

Там, где доминирует жертвенная модель семейного взаимодействия (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023), подросток выплескивает весь свой гнев и ощущение своей неуспешности, систематически нападая на одного или обоих родителей, которые, жертвуя собой, становятся громоотводами его разочарования. Родитель, принося себя в жертву, полагает, что это поможет избежать или сдержать агрессию ребенка; таким образом, проявление агрессии парадоксальным образом играет позитивную роль для обеих сторон: и для родителя, который таким образом утверждается в своей роли, и для ребенка, который выпускает пар. Агрессия набирает мощь и становится неотъемлемой чертой их взаимодействия, еще больше усиливая склонность подростка воспроизводить этот тип отношений «жертва-мучитель» и за пределами семьи.

В семьях с демократической разрешительной моделью взаимодействия (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) подросток прибегает к насилию, чтобы посредством конфликта добиться желаемого и становится в своей семье настоящим тираном. Акт насилия становится способом подчинить себе родителя и воспользоваться им, не давая ничего взамен. Для демократических родителей мир в семье является высшим благом, поэтому, стремясь избежать конфликтов, они формируют у своих детей-подростков ощущение всемогущества. Риск, связанный с этой моделью отношений, состоит в распространении такого поведения за пределами семьи и в возможности антисоциального поведения у подростка.

Делегирующая модель (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) очень популярная в мире, в котором все труднее брать на себя ответственность, в настоящее время рассматривает родительское делегирование не столько внутри семьи, как это было в прошлом, когда были распространены расширенные семьи и бабушки и дедушки заботились о своих внуках, сколько за ее пределами. На школу и общество возлагается ответственность за обеспечение соблюдения правил, в то время как родители сверстников рассматриваются в качестве ориентира, определяющего, до скольких отпускать ребенка гулять и разрешать ли ему получать тот или иной опыт. Сами родители часто перекладывают обязанности друг на друга, в результате чего они не могут выступать единым фронтом перед лицом нежелательных требований со стороны ребенка, как и не могут стать для него устойчивым ориентиром; правила постоянно подвергаются сомнению, и дети, учитывая отсутствие однозначных ориентиров, установленных родителями, ищут наиболее подходящие стратегии для получения желаемого.

В более редко встречающейся авторитарной модели (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) насилие возникает как бунт против семейной системы, слишком жесткой и закрытой для изменений, поэтому усиление агрессивного поведения подростка является ответной реакцией на ужесточение ограничений со стороны родителей, с последующим «армрестлингом» в отношениях, который может привести к эскалации насилия. В настоящее время эта модель семейного взаимодействия чаще встречается в семьях иммигрантов и тех семьях, где преобладает иерархическая структура.