Mine üle audioraamatule
– Сергею сейчас, как никогда, нужна твоя поддержка, – вместо ответа заметил Пиц.
– Видишь ли, я мало знаком с обстоятельствами дела… Ты говоришь одно, Михайловичи – другое. Сергей, безусловно, не виноват, но все же ему стоило бы сразу просить отставку, пусть бы ее и не приняли… – Константин Константинович разнервничался и пошел пятнами.
Воспользовавшись очередным зычным народным приветствием Государя, Павел поспешно раскланялся и оставил кузена, от которого, положа руку на сердце, ожидал большего понимания. Старинные друзья давно начали отдаляться друг от друга. Сергей часто распекал Костю, которому несколько лет назад передал командование Преображенским полком и который, как ему казалось, относился к службе без надлежащего рвения. Но все же в тот момент, когда недруги объединились против генерал-губернатора, немногочисленные друзья должны были бы забыть мелкие обиды и встать на его защиту.
Павел пошел по периметру нарядно украшенного бального зала, ярко освещенного электричеством. Технический прогресс шел не всем. Некоторые красавицы выглядели заметно симпатичнее в ласковом отблеске свечей. Чтобы сгладить неприятный осадок от разговора с Костей, Пиц подумал пригласить на кадриль Елизавету Федоровну, но она что-то оживленно обсуждала со своим братом, который, благодаря образу очаровательного сказочного принца с правильными чертами, ясными глазами и золотой шевелюрой, был одним из центров притяжения великосветских хищниц. Герцог Гессенский выглядел настолько веселым и довольным жизнью, что Павлу невольно пришло в голову, что они с Даки, должно быть, составили гармоничную пару. Когда Павел, лишенный простого семейного счастья, видел сытых радостью людей, он немедленно предполагал, что у них полная идиллия в браке. С чего бы еще так безудержно излучать наслаждение бытием? «Как разыгравшийся щенок кокер-спаниеля, в самом деле», – не без зависти подумал Павел про Эрни. Он огляделся, пытаясь найти супругу герцога Гессенского. Даки танцевала с Кириллом. Тот и после присяги продолжал мило смущаться озорного взгляда виолевых глаз кузины.
VIII
Над Сергеем сгущались тучи. Графа Воронцова результат записки Муравьева не удовлетворил. Да и как он мог его принять, если подотчетных ему чиновников объявили прямыми виновниками Ходынской трагедии? Эдак можно договориться, что и сам он виноват.
Министра юстиции сложно было заподозрить в необъективности, поскольку московскому обер-полицмейстеру также вменялось в вину халатное отношение к делу. Тем не менее, объединившись с недоброжелателями Сергея, министр двора убедил вдовствующую императрицу в необходимости провести еще одно детальное расследование, теперь под руководством графа Палена, который особых симпатий к Великому Князю не питал. Минни надавила на сына, и Царь практически согласился подписать рескрипт о новой следственной комиссии.
Павел застал всех братьев в кабинете Сергея, который с серым от усталости и нервного истощения лицом отбивал длинными пальцами стаккато обиды и раздражения.
– Я сказал ему, что готов сейчас же уйти в отставку. Сил больше нет. Михайловичи и иже с ними рвут на части. Я ночей не спал, чтобы коронация удалась, при том, что мне связали руки, лишив полномочий и отдав все на откуп министерству двора, – и вот благодарность! – с нескрываемой досадой изливал он душу братьям.
– Ежели Государь подпишет рескрипт, нам всем сию же минуту следует оставить свои посты. Цель Михайловичей настолько очевидна, что только слепой ее не увидит. Будто их несчастные жертвы волнуют! Сначала от Алексея хотели избавиться, теперь за тебя принялись. Следующий – я. А там и до Пица дело дойдет, – громыхал на весь кабинет Владимир, который не терпел критики в свой адрес, и нападки на родных братьев квалифицировались им как крамола против него самого. – Нельзя сидеть сложа руки! Дадим им достойный отпор!
– Объявим Ники ультиматум теперь же, – предложил Павел. – Пусть у него будет возможность передумать и принять правильное решение.
– Я в любом случае подам в отставку, ежели Сандро не принесет официальных извинений. А в остальном можете на меня рассчитывать, я с вами, – поддержал братьев Алексей, который уже поглядывал на часы в ожидании следующей трапезы. Его крупное тело не могло долго обходиться без пищи. Большому кораблю требуется частая дозаправка.
Тем же вечером, возвращаясь от племянника, Владимир и Павел столкнулись на лестнице дворца с Паленом. Братья не стали сдерживаться и высказали раздражителю их спокойствия все, что было на душе.
– Ежели, граф, те, кто затевает новое расследование, надеются таким низким способом отодвинуть от управления делами нас, сыновей Александра II, братьев Александра III, их ждет огорчение – ничего не выйдет! – бросил ему в лицо Владимир. – Порядочный человек не позволил бы вовлечь себя в такое неблаговидное дело! Стыдитесь!
– Я исполню волю Государя, как только он подпишет рескрипт, даже ежели это кому-то не доставит удовольствия. Тому, кто невинен, бояться нечего! Следствие наводит ужас только на преступников! – дерзко ответил Пален, уверенный в поддержке и заступничестве вдовствующей императрицы.
– Как Вы смеете? Вы забываетесь! – взорвался Пиц.
В ответ на возмущение Великих Князей, граф повернулся к ним спиной, выказывая свое нежелание продолжать разговор. Это было верхом нахальства и бесцеремонности.
Николая II категорическая нота братьев отца расстроила. Отставка всех разом стала бы чудовищным скандалом, который мог ударить по Императорскому дому и даже, возможно, по монархическому строю в целом. Отчего никто не хотел его понять? Мать пыталась влиять на него, будто правила она. Дяди тоже могли бы проявить больше чуткости. Будучи любящим сыном и деликатным человеком, он не мог резко указать рано овдовевшей Марии Федоровне на ее новое место. Умная, энергичная Императрица в расцвете сил вдруг, потеряв любимого мужа, осталась на задворках истории. Отстранять мать от дел Ники собирался мягко, постепенно, не ущемляя самолюбия и щадя чувства. Далась всем эта комиссия. Зато скандалисты угомонились бы на время следствия. А выводам ее, если бы они были несправедливыми или необъективными, Монарх не стал бы следовать. Но в сложившихся условиях Ники предпочел подписание рескрипта отложить.
На следующий день солнце палило нещадно, как будто хотело оправдаться за недостаток тепла в начале мая. Несмотря на неожиданное пекло, на Ходынке состоялся блестящий военный парад, который привел иностранных гостей в полный восторг. Тогда же было объявлено о давно запланированном назначении Великого Князя Сергея Александровича командующим войсками Московского округа с сохранением должности генерал-губернатора. Элла и братья были рады, что этого решения Государь не переменил. У Сергея гора свалилась с плеч. Он вздохнул немного свободней.
Наконец, после всех горестей и треволнений, проводив Минни на чугунку, братья вместе с царской четой и некоторыми родными отбыли в Ильинское.
IX
Пока Павел был поглощен коронационными мероприятиями и семейными склоками, Ольга мучилась от приступов тошноты и невозможности ни с кем поделиться своими страхами. Из-за плохого самочувствия она пропустила общий семейный обед, посвященный приезду из Тобольской губернии любимого брата Сергея, который старался несколько раз в год навещать овдовевшую мать. На следующий день брат примчался проведать больную Лёлю.
– Что с тобой, болезная? – весело, чтобы не выдать волнения, поинтересовался он, присаживаясь на край постели, где в шелках и кружевах утопала бледная сестра. – Какая хворь тебя одолела, что ты родного брата видеть не пожелала?
– Ничего, обычное дело, мутит немного…
– Уж не хочешь ли ты сказать…
– Да, у меня будет ребенок. Пока никто не знает, и ты помалкивай.
– Ты будто не очень довольна? Помнится, ты говорила, что не хочешь больше детей… Выходит, твой благоверный смог тебя уговорить?
Ольга выразительно молчала. Драматическая пауза натолкнула брата на мысль.
– Не может быть! Это не его ребенок?
Ольга уткнулась в подушку и зарыдала.
– Ну-ну, слезами горю не поможешь… – нелепо успокаивал брат. – Кто же отец?
– Ты-то хоть не будь таким злым! Будто я падшая и существует масса вариантов… – разрыдалась она с новой силой.
– Это ребенок Великого Князя?
– Он еще не знает… Как сказать ему? Вдруг он теперь оставит меня…
– Глупости! Дети не пугают мужчин, по крайней мере, те, что от любимых женщин. В конце концов, он не единственный член императорской семьи, у которого бастарды растут.
– Не смей называть моего ребенка бастардом! – возмутилась сестра. – Да и как я могу быть уверена, что он меня любит? Он уже отталкивал меня. Ежели он снова меня оставит, я этого не вынесу.
– Разве не ты с ним порвала тогда?
– Я, но он меня вынудил… Ты даже не представляешь, как я боюсь!
– Самое время бояться. Припозднилась ты со страхами немного, – не удержался от толики сарказма брат. – Лучше скажи, Пистолькорс в курсе?
– Да.
– И про то, что он ко всему этому не имеет отношения?
– А как ты думаешь, ежели он давно на моей половине не был?
– Как же он это принял?
– Без энтузиазма. Но что ему остается?
Их разговор прервала горничная, которая подала чай. Ольга ни к чему не притронулась, а Сергей с удовольствием поглотил все принесенные пирожные шу с кракелюром.
Вдруг послышались быстрые детские шаги, и, несмотря на протесты няни, в комнату просунулась детская головка в черных кудрях.
– Посмотрите, кто пришел! Марианна! Ну какая же красавица растет! Царица Египетская! Вся в мать! – Сергей подхватил на руки любимую племянницу. – Муня у Любаши тоже подросла. Очаровательный ребенок!
– Пойдем, дядя Сережа, я тебе наш кукольный театр покажу!
– Ты подумай, что будешь говорить мамá и Любаше. Они собираются тебя навестить, – посоветовал Сергей сестре на прощание, покорно следуя за Марианной в игровую комнату.
X
Свежий, сладкий воздух загородного имения Сергея Александровича, наполненный ароматами сирени и тополя, моментально начал оказывать целебное действие на измученных торжествами членов императорской фамилии. Напряжение спадало, отступали мигрени, у многих даже бессонница удалилась по-английски. Воздух свободы и покоя.
Утром к привычным ароматам Ильинского добавлялся пробуждающий здоровый, отнюдь не аристократический аппетит запах свежеиспеченного хлеба, которым усадебная пекарня баловала августейших дачников. Подавали его еще горячим, с хрустящей корочкой. Оторваться было невозможно. Пресыщенные высокой кухней гости предпочитали на свежем воздухе хлеб из печи любым кондитерским изыскам.
Хозяева и гости ловили рыбу, собирали грибы, катались на лодках, играли в теннис и фанты. Мисси и Даки бесстрашно носились верхом, брали любые барьеры, не останавливаясь ни перед какими препятствиями. Ники и Эрни увлеченно играли в теннис. Маленькую Царевну возили по дорожкам сада в коляске. Аликс часто сажала дочь к себе на колени и играла с ней. В полдень купались в реке. Все отдыхали, позабыв заботы и тревоги. Только Царю и генерал-губернатору все же приходилось несколько часов в день работать с депешами.
Государь, кажется, успокоился, отдохнул, и в глазах его вновь заплясали мальчишеские искорки, как когда-то в беззаботном детстве. В кругу близких молодая Императрица тоже, наконец, отогрелась от дворцового холода Санкт-Петербурга. В те июньские дни она была особенно красива. С густыми золотистыми волосами до колен и светлой улыбкой, Аликс вполне соответствовала своему прозвищу при дворе бабки, королевы Англии Виктории, – Солнышко. Тогда в Ильинском, возможно, впервые после приезда в Россию, ее лучистые глаза снова засияли, что два огромных аквамарина. К слову, именно тогда Александра Федоровна с подачи одного из адъютантов Сергея, краснея и смущаясь, начала говорить по-русски.
Соседи расстарались, чтобы сделать пребывание высоких гостей в Ильинском незабываемым. Юсуповы устраивали в Архангельском оперу. Украшение театра заставило всех ахнуть от восхищения. Гости располагались в ложах, а партер был заполнен чайными розами и превращен в настоящий сад, который благоухал на всю усадьбу. Встречу с Императором и такое зрелище не мог пропустить никто из аристократических обитателей округи. Голицыны, Сумароковы-Эльстоны, Родзянко, Олсуфьевы – все хотели хоть один вечер приобщиться к царскому кругу. После ужина на террасе разноцветными астрами на небе рассыпались огоньки фейерверка.
В пику беззаботно веселящимся родственникам Константин Константинович ходил с мрачным видом, представляя собой живой укор и возвышенный гражданский протест.
– Что он бродит здесь тенью отца Гамлета? К чему эта кислая физиономия? Ежели он презирает наши развлечения, ежели так страдает его душа, так пусть бы ехал уже! Никто его силой не удерживает! – возмущался Сергей Александрович Павлу. Осуждение близкого друга ранило его больше, чем все Михайловичи вместе взятые. – Я и без его обличительной позы не сплю с того самого дня…
Костя вскоре и в самом деле уехал. Но Сергей, который, как внешне ни пытался изображать беззаботность, не мог избавиться от мыслей о катастрофе. Ему напоминали о трагедии постоянно. Приехал Власовский, привез появившиеся в Москве прокламации.
– Как тебе это нравится? – Сергей дал Павлу взглянуть на листовку. – Князь Ходынский!
– Попишут-попишут, да и забудется, – с наигранной легкостью бросил Пиц.
– Нет, хлестко придумано. Запомнится. Прицепится. Интересно, кто автор?
– Ты же не имеешь в виду Михайловичей?
– Это было бы слишком! Хотя прозвище в стиле злого языка Николая… Нет, даже думать так не хочу про Бимбо. Скорее всего, студенты пробуют перо. Ох, нахлебаемся мы еще с нашим университетом. – Брат повернулся к Павлу и посмотрел прямо в глаза. – Пиц, ты-то хоть понимаешь, почему я это делаю? Это же все ради Ники! Ты видел его глаза в тот день? Он не заслуживает, чтобы коронация запомнилась только жуткой трагедией. Как жаль людей, и как жаль Ники! Пусть лучше меня съедят, чем его!
Элла, как могла, старалась отвлечь мужа и царскую чету. Она придумала поставить спектакль. Готовили всё сами, без помощи извне. Дамские костюмы мастерили своими руками, мужские позаимствовали в театре. Те из гостей, кто не был занят на сцене, стали зрителями. Постановка представляла собой шараду, где на каждую букву имени Императора был сыгран соответствующий этюд – на «н» играли «Нитуш», на «и» Аликс блистала в роли Изольды. Особенно потрясла всех предпоследняя сцена, где Государыня предстала в образе Ангела. Вначале, вокруг Елизаветы Федоровны, которая вся в розовом возлежала на диване, пространство вокруг которого было сплошь устлано лепестками роз, извивались придворные, переодетые демонами. Элла изображала, что спит, и ей снится кошмар. Затем появившаяся на сцене с веткой сирени фея прогнала нечисть. Она расчистила путь Ангелу и добрым гениям, одетым лилиями. Аликс с Эллой были настолько светлы и прекрасны, что у зрителей в этой части по коже бегали мурашки восхищения.
XI
Государь наслаждался пребыванием в Ильинском. Он три раза переносил отъезд. Отдых в имении всем, кажется, шел на пользу, и никто, даже родной брат, не догадывались, чего стоило нахождение там Павлу. Никому не приходило в голову, каково было вдовцу проходить мимо павильона «Не чуй горе», где он с покойной супругой проводили счастливые дни медового месяца. Никто и понятия не имел, какой пыткой было для него это веселье, как ныло его сердце, когда с виду беззаботно он играл в фанты или прогуливался по саду в компании кого-то из родственников. Прошло почти пять лет с той недели сущего ада, когда там же, в Ильинском, его молодая жена умирала от осложнений при родах. Сергей и Элла тогда были рядом, горевали вместе с ним, заботились о его крохах. Но они как-то снова смогли полюбить свою усадьбу. А Павел все не мог преодолеть ужаса перед проклятым для него местом. Это была его боль, и он был в ней одинок.
Если бы Павел только заикнулся, Сергей бы все понял. Он всегда жалел младшего брата и делил с ним все его страдания. Но тогда на него столько свалилось, что Пиц просто не мог докучать ему своей тоской. Это было бы чересчур эгоистично. В кои-то веки брату нужна была помощь, и Павел, как мог, пытался подставить ему плечо. А сам старался держаться нового дома в Усове настолько, насколько это позволяли приличия.
Естественно, разговор о его новой любви в тех условиях был совершенно неуместен, поэтому Павел с огромным облегчением вновь отложил его.
Наконец, императорской чете пришлось возвращаться в Санкт-Петербург. Пиц с трудом скрывал ликование. Скоро он покинет это злосчастное место и помчится к любимой, которая в тайных письмах, вложенных в корреспонденцию его адъютантов, уверяла, что истомилась, ожидая его!
Мама Лёля действительно выглядела если не истомленной, то немного уставшей. Несмотря на это, она будто еще похорошела. Бледность подчеркивала глубину ее черных глаз. Ольга похудела и стала еще грациознее, а движения приобрели большую плавность.
Однако после двухмесячной разлуки Павел ожидал более теплой встречи. Глаза Ольги казались ему темнее обычного, что, насколько он уже понял, не предвещало ничего хорошего. Госпожа Пистолькорс стояла у окна и жестом руки заставила Его Императорское Высочество остановиться на расстоянии, не приближаясь.
– Очень хорошо, что Вы пришли. Мне необходимо с Вами объясниться, – слишком официально для встречи после долгой разлуки начала она.
Сердце Павла оборвалось и повисло на одной артерии. Она полюбила другого и хочет оставить его. Что еще можно объявлять с таким видом?
– Прошу, не перебивайте меня! Иначе я собьюсь… Я не знаю, как сказать… с чего начать… – госпожа Пистолькорс нервно крутила в руках шелковый платок.
– Я слушаю, – Пиц ненавидел такие моменты. Каждая секунда растягивалась в безразмерный кошмар ожидания, рисующий картины, одна страшнее другой.
– Это все ужасно! Вероятно, Вы теперь со мной порвете…
– Умоляю, говорите! – Его Императорское Высочество чувствовал приближение панической атаки.
– Я ношу ребенка. Вашего ребенка… – прошептала Ольга и отвернулась к окну.
Павел, который готовил себя к измене, расставанию и прочим неприятностям, опешил. Он не сразу осознал, что чувствует по поводу перспективы снова стать отцом. Зато он ощутил огромное облегчение, что его не бросают. Напротив, Мама Лёля теперь была привязана к нему намертво.
– Что же в этом такого ужасного? – Пиц скорее изобразил оскорбление, чем почувствовал реальный укол. – Или Вы не желаете моего ребенка?
– Как Вы можете так говорить! Это самое большое счастье! Что бы ни случилось, со мной теперь навсегда останется Ваша частичка, наше чадо! Но я понимаю, что для Вас все сложнее…
– Я не хотел бы, чтобы Вы обманывались и грезили о несбыточном. Наш брак невозможен. Прошу Вас помнить об этом и не просить того, что я не в силах дать. Все остальное у Вас и у моего ребенка будет, включая мою любовь и заботу! В этом Вы можете не сомневаться! – лицо Павла просветлело. – И, уверяю Вас, я тоже рад сему пусть и неожиданному повороту судьбы!
XII
С каждым днем осознание будущего отцовства приносило все больше радости в настрадавшуюся душу Павла. Но как только он стал забывать об огорчениях и заботах, они напомнили о себе.
Вдовствующая императрица пригласила его к себе на чай. Однако дружеская беседа вылилась в самый настоящий выговор – крепкий, без сахара и сливок.
– У меня был граф Пален и жаловался на вашу с Владимиром резкость по отношению к нему! С каких пор вы стали упрекать людей за поручения, данные Государем? – сухо отчитывала младшего брата покойного мужа Мария Федоровна.
– Лучше бы граф следил за своими манерами и имел уважение к членам царской семьи!
– Был бы жив Саша, он бы вам напомнил, что быть частью императорской фамилии – это прежде всего ответственность! А вы, вместо поддержки расследования, вмешиваетесь и заваливаете Государя неловкими, неразумными советами! Так что Самодержец теперь выглядит не в лучшем свете! – вспыхнула Минни, недовольная тем, что Пиц не только не осознает ошибку, но еще и огрызается.
– А как, позволь узнать, выглядел бы Сергей, случись это расследование?
– Он сам виноват! Прояви он большую чуткость, никто бы не посмел его упрекнуть.
– Ты прекрасно знаешь, что Сергей не совершил ничего дурного. И все, что он делал, он делал ради Ники!
– В таком случае ему не стоит так нервничать. Пусть следствие во всем разберется!
Павел вышел от вдовствующей императрицы взвинченный и направился прямиком к Николаю II.
– Ники, я в полном недоумении! Я надеялся, что тема с расследованиями Ходынской катастрофы была закрыта еще в Москве. Но твоя матушка, похоже, эту идею до сих пор не оставила. Еще и отчитала меня за Палена, как мальчишку какого-то. Хотя это он с нами был крайне непочтителен! Как он, вообще, смеет так себя вести?
– Не волнуйся, дядя Пиц! Обещаю, я поговорю с ней. Я уже просил ее не слушать наговоров, но в этом случае слишком уж много претензий… Может быть, позволить им сделать это расследование? Они замолчат хоть ненадолго…
Павел только развел руками.
Вернувшись домой, он излил все возмущение в письме к брату. Тот, хоть и не удивился, но расстроился. Все же брезжила призрачная надежда, что история замнется, что, наконец, оставят его в покое. Он с болью ответил Павлу, что знал, Минни не простит ему те три счастливые недели, которые Ники провел у него в Ильинском после коронации. Это типичная ее ревность. Сергей, возможно, был прав. Павел вспомнил, как пару лет назад Мария Федоровна чуть не расстроила помолвку сына, когда узнала, что ею занимаются Сергей и Элла. Борьба за место в сердце Государя не останавливалась ни на минуту, хотя там было довольно места для всех.
Скоро московский генерал-губернатор попросил Ники дать ему отпуск под предлогом, что супруге требовалось лечение во Франценсбаде, да и ему нужно было восстановиться после изнурительной коронационной нервотрепки. Не без досады он поделился с племянником, что многие родственники вдруг забыли про его именины и не прислали ему поздравления, объявив негласный бойкот. Получив позволение Государя, Сергей с женой уехали за границу, где их сердечно приняла семья Эллы.
XIII
Пока московский генерал-губернатор отдыхал на водах, счастливо решилась судьба его старшего брата Алексея. Он остался при должности, а критиковавшему его военно-морское ведомство Сандро было предложено отправиться в кругосветное путешествие. Тот от такой заманчивой перспективы отказался. Не для того он женился на сестре Царя, чтобы без малого год болтаться на волнах вдалеке от светских развлечений и столичных удовольствий. В итоге Сандро был отчислен в свиту, что задело и расстроило его жену. Обиженные супруги взялись бранить братьев Александра III с еще большим рвением, при любом удобном случае пытаясь привлечь на свою сторону Николая II, который очень любил свою сестру Ксению.
Государь вновь поднял с Павлом вопрос о службе в Москве. Видимо, Сергей продолжал давить на племянника, уж очень ему хотелось иметь Пица рядом, особенно сейчас, когда все от него отвернулись.
– Не пора ли нам вернуться к разговору о дивизии в Московском округе? – бодро начал Ники.
– Я не буду служить в Москве! Я останусь в Питере, даже ежели мне для этого придется уйти в отставку! – вспылил Павел.
Царь не ожидал такой бурной реакции на невинный, в общем-то, вопрос, и был ею немало ошеломлен.
– Прошу простить мою резкость, Ваше Императорское Величество. Эта тема уже набила мне оскомину и ничего, кроме раздражения, не вызывает, – спохватился Пиц и попытался сгладить ситуацию. – Но почему я должен исполнять любую прихоть Сергея, будто я его адъютант? Я такой же член императорской семьи, и мои предпочтения должны иметь такой же вес, как и желания Сергея.
– Но разве сам ты не хотел ехать в Москву?
– Нет, вернее, вначале мое отношение к этому было нейтральное, но теперь я твердо намерен остаться в Петербурге. Это мое осознанное решение. Владимир, кстати, не против. Он говорит, я могу принять первую гвардейскую кавалерийскую дивизию.
– Хорошо, так тому и быть. Но, будь любезен, объяснись с дядей Сергеем сам.
Окончательный отказ Павла перебираться в Москву вогнал августейшего отпускника в страшное уныние. Все это было так не вовремя, именно тогда, когда травимому кузенами московскому генерал-губернатору как воздух нужна была поддержка.
Павел устал печься о чувствах брата. Он считал, что он столько сражался за Сергея после Ходынки, что мог рассчитывать на небольшую благодарность и уважение его права выбирать место, где жить и служить. Зато теперь ему не нужно было объясняться с Сергеем по поводу Ольги. Он не подумал, что их ссору придворные сплетники тут же начнут использовать против московского генерал-губернатора, решив, что Пиц, в конце концов, все осознал и встал на сторону противников брата.
Павел утомлен был дрязгами и тоже отбыл в отпуск. Его Императорское Высочество ехал в Париж один в собственном вагоне. Однако от наблюдательной свиты не ускользнуло, что в том же поезде, в отдельном купе вагона первого класса, путешествовала знакомая дама. Это была известная модница, супруга бывшего однополчанина Великого Князя, госпожа Пистолькорс, которая последнее время особенно расцвела, немного поправившись. Сопровождающие Великого Князя, затаив дыхание, ждали, что будет происходить дальше, и вскоре их любопытство было сполна удовлетворено. Прекрасная попутчица стала запросто посещать великокняжеский вагон.
В Париже Павел и Ольга жили в одной гостинице, хоть и в разных номерах. За границей они чувствовали себя свободней и могли не прятаться. Парочка совершала долгие прогулки. Ольга была в восторге от красочных, словно написанных крупными мазками импрессиониста, извилистых парижских улочек, Сены и Булонского леса. Компания любимого окрасила город в самые романтические тона.
– Я бы мечтала, чтобы ты не был Великим Князем, и мы жили бы здесь с нашим малышом в небольшом, уютном доме, – вкрадчиво прошептала она Его Императорскому Высочеству. – Жаль, что это лишь несбыточная мечта…
Она держала его под локоть и с этими словами на секунду прижалась к его руке.
– Давай наслаждаться тем, что есть, каждой секундой нашего пребывания здесь! Мы вместе, и я не хочу больше ни о чем думать.
– Мне необходимо тебе кое в чем открыться…
– Ежели возможно, опустим драматические паузы. Мои нервы совершенно сейчас к этому не расположены. – Павел остерегался откровений. Он так отвык от счастливых сюрпризов судьбы, что каждое мгновение ждал подвоха.
– Это приятное признание, тебе понравится, – Ольга лукаво взглянула на него. – Но обещай не смеяться надо мной!
Великий Князь немного успокоился и утвердительно кивнул. Он вновь рассматривал ее глаза, которые теперь казались оттенка верескового меда.
– Это, верно, прозвучит страшно глупо в моем-то возрасте, но я только теперь поняла, что такое любовь. Вообрази, после всех этих лет никчемного брака, только с тобой я ощутила, что это, – Лёля говорила едва слышно, что было ей не свойственно. Обычно звонкая, тут вдруг она засмущалась, как институтка.
– А как же Пистолькорс? – Павел и сам не знал, зачем он задал этот вопрос. Наверное, чтобы убедиться, что для Ольги он – единственный. Все-таки Эрик был ей официальным мужем, жил с ней под одной крышей, у них были общие дети. Бывают же случаи, когда люди возвращаются к прежним супругам.
– Когда-то мне казалось, что я его любила, – отрицать это было бессмысленно. Ольга хотела быть в этот момент предельно искренней. – Но это ни в какое сравнение не идет с тем, что я чувствую теперь. Оказывается, все прежнее было совершенно пресно, бесцветно, поверхностно. Я вроде и не жила до тебя. Пистолькорс быстро наскучил. Знаю, что меня изображают коварной соблазнительницей и жуткой вертихвосткой, но я кокетничала, флиртовала, даже иногда увлекалась, не переходя известной грани, и никого не любила. Все это было лишь игрой, только бы не погибнуть от смертной скуки. Теперь я совсем другая! Ты разбудил меня, и вся предыдущая жизнь растаяла невнятным, сумрачным сном и ничего для меня не значит. Я, боюсь, не умею правильно объяснить, но представь, что любовь Джульетты к Ромео или Анны Карениной к Вронскому – жалкое подобие моего нынешнего чувства к тебе. Маленькая толика того, что навеки поселилось в моем сердце, которое бьется лишь для тебя!
Мама Лёля была хорошо образована и начитанна, но порой от переизбытка чувств ее уносило в высокопарность бульварных романов. Кто-то мог бы назвать это отсутствием вкуса или даже пошлостью, но Павла та смелость, с которой Ольга открывала ему свои чувства, восхищала. Вообще, любые недостатки наших любимых кажутся нам лишь милыми особенности, и мы не променяли бы их на самые лучшие качества людей, к которым мы равнодушны. Мы по-настоящему любим человека, когда принимаем его со всеми его изъянами, и нам не нужен никто более умный или привлекательный. Стремление к идеалу глупо, ведь зачем самый прекрасный золотой ключ, если к замку он не подходит? Если только для коллекции.
– Мое сердце тоже принадлежит тебе. Я рассорился с Сергеем, чтобы быть с тобой. Это ли не доказательство, что жизнь без тебя потеряла бы всякий смысл… – Павел понимал, что должен ответить Лёле, но он терялся и не мог найти равных по возвышенности слов.
– Я знаю, мы созданы друг для друга! Это небо нас соединило! Никакие препятствия отныне нас не разлучат. Наоборот, они будут делать наши чувства сильнее! Я вверяю тебе себя, свою честь, наши с ребенком жизни и не сомневаюсь, что ты, как настоящий рыцарь и воин, будешь бороться за нас и нашу любовь!
Ольга еще долго говорила, оплетая Великого Князя кружевами чувственных слов. Павел окончательно потерял голову. Перед возвращением в Россию Великий Князь заехал к сестре в Кобург. Хоть он и не брал Ольгу Валериановну с собой на визиты, ее присутствие в городе не осталось незамеченным, о чем скоро было доложено старшему брату и всему семейству.
XIV
Сергей все еще был в отпуске. Они с Эллой провели незабываемые дни в Венеции, а затем отправились в Дармштадт. Улучив подходящий момент во время увлекательных раскопок в Кранихштейнском лесу, он высказал все, что наболело, Николаю II, который с супругой после визита во Францию тоже приехал в гости к герцогу Гессенскому.
Объяснившись по поводу Ходынской катастрофы, Сергей перешел к теме Павла, которая была для него не менее болезненной.
– Я не хотел этого касаться, но, полагаю, истинная причина отказа Пица служить в Москве – Мама Лёля! – горько заявил он племяннику.
– О! Смотри-ка! – Ники очистил от земли и поднял бронзовый браслет. – Еще один! Просто чудо какое-то! Возвращаясь к дяде Пицу… Что же, ты думаешь, он настолько увлекся этой дамой, что предпочел её твоей с Эллой компании?