Mine üle audioraamatule
Если ее и окликали, она этого не слышала. Если и организовали поиски, то в другой стороне. После наступления темноты она еще долго лежала без сна, но близость людей выдавал только рев взлетающих челноков. Что-то прошуршало в листве, что-то рухнуло сверху, ударяясь о сплетенные ветви, пока не упало на землю с глухим стуком – далеко ли, близко ли, она не понимала. Негромкий стрекот, как звон накрытого подушкой будильника. Звонкий равномерный стук, как будто где-то падали друг на друга камни. Сердце постепенно успокоилось, а усталость, щиплющая глаза, заглушила страх. Когда Офелию наконец сморил сон, она не знала, сколько еще времени до рассвета.
Еще затемно ее, продрогшую от сырости, разбудил рев очередного челнока; она заставила себя закрыть глаза, но сон уже не шел. Когда забрезжил рассвет, она решила, что ей мерещится, что уставшие от темноты глаза ее обманывают. Постепенно деревья обрели форму, над головой выступили тусклые очертания, темные на фоне бесцветного неба. Когда стало достаточно светло, чтобы различить буровато-рыжие и бледно-зеленые наросты на ближайшем дереве, до Офелии донесся рев челнока, растворяющийся высоко в небе.
Должно быть, это последний. Хотя кто знает? Если они солгали, если хотят вывезти из колонии больше оборудования, техники, да чего угодно, то им понадобится больше челноков. К тому же Офелия не знала, сколько времени уйдет на то, чтобы запустить двигатели корабля, ожидающего на орбите. Нужно выждать по меньшей мере еще день.
Она пожалела, что не взяла с собой сменной одежды; ей и в голову не пришло, что в лесу будет сыро, а старые болячки напомнят о себе. После ночи на голой земле кожа была какая-то липкая, суставы болели, и Офелия чувствовала себя разбитой. Когда она наконец сообразила, что мокрую одежду, липнущую к коже, можно снять, она даже рассмеялась, но тут же прикрыла рот ладонью. Барто не любил, когда она смеялась без причины. Офелия замерла, вслушиваясь в тишину, но отчитывать ее было некому, и, осознав это, она выдохнула и отняла руку от губ. Она в безопасности – по крайней мере, от этого. Озираясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не смотрит, она разделась.
В тусклом свете ее кожа сияла, бледная на фоне деревьев. Если бы кто-то остался в колонии – если бы кто-то смотрел сейчас в сторону леса, – он бы мигом понял, что она голая. Офелия не стала разглядывать себя; вместо этого она осмотрела и хорошенько вытряхнула одежду. Может быть, развесить ее на ветвях? На голое плечо упала капля воды, и Офелия вздрогнула и обернулась. Ей вдруг стало очень весело, и она беззвучно засмеялась над собой, пока не разболелись бока.
Смех помог ей согреться. Ощущения были странные: она чувствовала воздух каждой клеточкой кожи, но ей было не жарко и не холодно. Когда очередная капля упала ей между лопаток и скатилась вдоль позвоночника, по спине побежали мурашки. Это было приятно. Офелия развесила рубашку и нижнее белье на лиане, протянувшейся между ветвей, а юбку сложила в несколько слоев, чтобы на ней можно было сидеть. Ткань все еще была сыровата, но быстро согрелась от тепла ее тела. Она достала вчерашнюю лепешку и кусок сосиски и с аппетитом перекусила. Сегодня вкус был другой, как будто она ела что-то незнакомое, что-то новое. Вода во фляге тоже была другой, хотя Офелия не могла бы объяснить, в чем отличие.
После еды она снова выкопала ямку для туалета. Возможно, в этом не было смысла – если она единственный человек на планете, кого стыдиться? – но привычка, которой она следовала всю жизнь, требовала не оставлять испражнения на виду. Когда она удостоверится, что все улетели – по-настоящему улетели, навсегда, – она попробует использовать для этих целей рециклер. А пока она засыпала ямку красноватой землей и листьями странного цвета.
Воздух потеплел, и Офелии надоело сидеть на месте; ей не хватало привычного распорядка, огорода, стряпни – всех тех обязанностей, которые так долго были частью ее жизни. Ей хотелось бы сложить костер и что-нибудь приготовить, но разводить огонь было нечем, да и дым мог ее выдать. Несмотря на это, она почти машинально начала собирать хворост и раскладывать его на земле. Из сложенных накрест веточек она сделала небольшую платформу, чтобы мешок с вещами не лежал на сырой земле. Вон ту ветку покрупнее, с почти сгнившей корой, можно воткнуть в землю и использовать как опору, когда она в следующий раз пойдет по нужде. Офелия расчистила выбранный ею пятачок земли, обустраивая под свои потребности. С каждой минутой он все больше походил на настоящее жилище.
В полдень, когда макушки коснулись прямые лучи солнца, она прервалась, чтобы перекусить снова и осмотреть свое пристанище. Фляга с водой удобно легла в углубление между корней; Офелия прикрыла ее от солнца несколькими крупными листьями. На широком листе она разложила обед. После нескольких попыток ей удалось смастерить из ветвей, прислоненных друг к другу и к стволу дерева, удобное сиденье, которое она застелила сложенной юбкой. Нагота все еще смущала ее; она чувствовала каждое движение воздуха, даже когда просто шевелилась. В конце концов она неохотно натянула белье, с легким стыдом сознавая, что ей некого стесняться, кроме себя самой, и накинула поверх рубашку. Длинную юбку, теперь служившую ей подушкой, она надевать не стала. К ощущению босых ног она уже давно привыкла.
После полудня начался ливень. В поселке приближение грозы можно было предсказать, но под густыми кронами дождь зарядил почти без предупреждения – только потемнело вдруг и резко задул ветер. Офелии доводилось гулять под дождем; промокнуть она не боялась. Ливень закончится, и она быстро обсохнет.
Но прежде ей никогда не приходилось бывать во время грозы в лесу. Поначалу она слышала только вой ветра и лишь предполагала, что начался дождь: от первых капель ее укрывали кроны деревьев. Потом листья напитались влагой и начали пропускать воду. А потом, когда она уже было решила, что дождь закончился (в лесу посветлело, а громовые раскаты отдалились), скопившаяся в кронах вода наконец добралась до нее. Капля за каплей, струйка за струйкой, пока Офелия не вымокла до нитки. Наступил вечер. Офелия скорчилась в своем импровизированном кресле, и юбка под ней мокрее не стала, но и высохнуть тоже не успела. Мешок с едой, хоть и прикрытый широкими листьями, все-таки отсырел, и зачерствевшая лепешка размокла. Офелии не хотелось спать на мокрой листве, но и бодрствовать всю ночь не хотелось тоже. Наконец она задремала, притулившись у ствола дерева, и урывками проспала до утра, подскакивая от каждого шороха.
К рассвету она утвердилась в мысли, что не вынесет еще одной ночи в сыром лесу без теплых вещей и дождевика. Хотелось кому-нибудь пожаловаться, сказать, что это не ее вина. Она сбежала из дома впервые в жизни – откуда ей было знать, к чему готовиться?
До сих пор тишина никогда ее не смущала. Ей говорили, что у нее проблемы со слухом… или с головой; Барто никак не мог определиться. Она умела слушать избирательно – только то, что ей хотелось услышать, – и часто мечтала о тишине. В те редкие ночи, когда Барто не храпел, а Розара не просыпалась по три-четыре раза, чтобы шумно протопать до туалета, Офелия подолгу лежала в темноте, наслаждаясь тишиной.
В первый день в лесу тишина тоже не смущала ее, потому что не воспринималась как тишина. В ее голове препирались два внутренних голоса: старый говорил хорошо знакомые вещи, новый, недавно прорезавшийся, говорил немыслимое. Ревели двигатели, челноки садились и взлетали один за другим. На второй день были звуки, которые производила она сама, когда таскала ветки, собирала хворост, дышала, ела и пила, – эти звуки успокаивали ее, смешиваясь с голосами в голове.
Она не замечала тишины, пока ей не захотелось услышать ответ.
Это была стена. Не отсутствие, а присутствие. Давление в ушах, которое заставляло нервно сглатывать, словно это могло их прочистить. Удушающая тишина накрыла ей уши ладонями, заглушая все звуки.
Когда паника улеглась, Офелия обнаружила, что стоит посреди поляны и хватает ртом воздух. Она уже не помнила, какой вопрос собиралась задать, чтобы на него непременно требовался ответ. Уши сообщали, что извне продолжают поступать звуки: шорохи в листве, капающая вода, уже привычный звонкий стук, напоминающий удары камней. Но все эти звуки не несли смысла, а голоса в ее голове – и старый, и новый – хранили пугающее молчание. Наконец один из них – она даже не поняла какой – произнес: «Ступай домой». Произнес твердо, без тени сомнения.
Офелия окинула взглядом свое жилище, подобрала сложенную юбку. Встряхнула ее, надела без единой мысли. Взяла мешок с припасами. Пора возвращаться домой, хотя еще не совсем рассвело. Ноги несли ее сами, безошибочно выбирая дорогу в клочьях тумана, огибая спутанные корни, стволы и камни. По мере того как она приближалась к кромке леса, где заросли были не такие густые, вокруг становилось светлее, а когда она вышла на пастбище, снова мокрая от росы, в бледнеющей дымке уже можно было различить очертания домов.
Немного успокоившись, она постояла на краю луга, напоминая себе, почему домой пока идти не следует. Здесь было гораздо тише, чем в лесу. Откуда-то справа легкий ветерок принес овечий запах. Никаких признаков людей. Ни голосов, ни машин. А вдруг кто-то ждет ее возвращения? Спрятался в одном из домов или в центре и, затаив дыхание, наблюдает за ней через какой-нибудь специальный прибор и ждет, когда она подойдет ближе?
Солнце прогоняло последние клочки тумана, пригревая Офелии правую щеку и шею. Зябкая сырость боролась с теплом, но солнце все-таки победило, и на поселок пролился яркий свет. Впереди виднелся ее дом: возвращаясь, она повторила свой путь с такой точностью, что, если бы ее двухдневные следы сохранились, она бы, наверное, прошла прямо по ним. Но тусклое серебро росы не хранило следов.
Она шагнула в высокую мокрую траву. Хотелось поскорее попасть домой и переодеться в сухое.
Дома она первым делом сняла мокрую одежду и приняла горячий душ. Затем перебрала имеющиеся у нее вещи. Что ей хочется надеть? В доме… ничего. Но ей не терпелось проверить огород, и она пока не готова была выходить из дома без одежды. Она накинула рубашку. К рубашке напрашивались шорты вроде тех, что она носила в детстве и шила для Барто. В его комнате – не его, а моей, поправила она себя – нашлись оставленные им брюки. Она взяла ножницы и обрезала штанины, решив не тратить время на обметку среза. Шорты оказались великоваты в поясе и сползли на бедра, но ей это даже нравилось – все лучше, чем белье или юбка.
Листоеды в минувшие два дня времени даром не теряли, но все цветы на помидорах раскрылись. Двигаясь от куста к кусту, Офелия собрала гусениц, чтобы потом выкормить, раздавила склизевиков в кабачках, поснимала тлю с фасоли. Она совсем не следила за временем и, только когда в животе заурчало, поняла, что проголодалась.
Она пообедала тем, что было в холодильнике. За два дня ничего не испортилось, хотя электричество отключили. Офелия пощелкала кухонным выключателем – снова ничего. Но вода была горячей… Она немного поломала голову, пока не вспомнила, что резервуары с водой сделаны из того же изолирующего материала, что и холодильные камеры. Если холодильник не успел нагреться, неудивительно, что горячая вода не остыла. Пообедав, она решила посмотреть, что осталось от колонии.
Казалось странным – почти неприличным – заглядывать в окна и открывать двери в отсутствие хозяев, не слыша привычного «Милости просим, сера Офелия» или «Будьте как дома, сера Офелия». Уезжая, никто не стал запирать двери – да и замков у них не было, только щеколды, чтобы маленькие дети не бродили без присмотра, – и заходить в первые два или три дома было неловко. Но потом это превратилось в игру; к ней вернулось то пьянящее чувство, которое она ощутила, когда впервые разделась догола и представила, каково будет ходить без одежды. Теперь она могла заглянуть под кровать Сенягиных. Могла залезть в шкафы Линды и узнать, только ли в голове у нее бардак. (Не только: под кучей грязного белья Офелия нашла вещи, которых Линде на новой планете определенно будет не хватать.) Уже не таясь, она быстро шагала от дома к дому, распахивала двери, впускала внутрь солнечный свет и заходила сама. Огороды за два дня ничуть не изменились. Красные воронки дневки, помидоры, фасоль, кабачки, горох, свекла… Тут было все, что ей нужно, и куда больше, чем она могла съесть, а семян столько, что не пересажать. Для себя она отметила несколько растений: особый сорт голубой фасоли, которую Сенягины привезли сами и продавали за большие деньги. Наконец-то она сможет посадить ее у себя. Вон те дыни… вон та исполинская тыква; Офелия никогда не выращивала крупные дыни и тыквы, но порой покупала их у других. Лемонграсс… травы… Кинзу и перец она выращивала сама, а вот эстрагона, базилика, петрушки и укропа у нее не было. За грядками с травами надо будет следить особенно тщательно: в колонии они росли только на одном участке.
Центр тоже стоял нараспашку. Длинные швейные столы были завалены мусором и обрезками ткани. Швейные машины отключены – Офелия пробовала нажимать на кнопки, но ничего не произошло. Она дошла до операторского зала электростанции – дверь оказалась не заперта. Офелия открыла дверь, впустив внутрь поток дневного света, подошла к большим рубильникам, выставленным на «Откл», и переключила все на «Вкл». Вокруг вспыхнули лампочки. Панель управления засветилась; все индикаторы указывали на зеленые сектора. Она знала, что это значит; все в колонии знали. Каждый взрослый в поселке в общих чертах представлял устройство электростанции: эти знания были слишком важны, чтобы доверять их нескольким профессионалам.
Теперь в центре заработает оборудование, а дома – холодильник и свет. Напоследок Офелия проверила уровень мусора в рециклере. Когда-нибудь придется пополнить резервуары, и, вероятно, одного человека не хватит, чтобы производить столько отходов, сколько нужно для работы электростанции. Но пока резервуары были полны.
Из центра Офелия опасливо двинулась в сторону летного поля. Если люди Компании все еще ждут случая ее схватить, они могут дожидаться там. Она держалась вдоль края улицы, пока не миновала последние дома. Отсюда было видно летное поле – за последнюю неделю вдоль и поперек испещренное следами, но как будто пустое. Ни транспорта, ни людей. Ветер со стороны поля донес до нее слабый запах масла и топлива. В ноздри вдруг ударила трупная вонь. Она двинулась на запах и вышла к кострищу, где, по всей видимости, представители Компании зажарили несколько овец. Рядом с кострищем гнило восемь или девять неумело разделанных туш. Задубевшая, испачканная в крови овчина была свалена в отдельную кучу. Офелия нахмурилась. Оставлять шкуры здесь казалось непростительным переводом хорошей шерсти и кожи.
С другой стороны, их можно отправить в рециклер – и чем скорее, тем лучше. От вони у Офелии напрочь отбило аппетит, хотя близился полдень. Она вернулась к рециклеру за длинными защитными перчатками, которые ее приучили надевать при работе с трупами животных. Медленно, с большим трудом она стащила овечьи туши и прочие отходы в кучу. Окинула взглядом несколько старых грузовиков и фургонов с прицепами на краю поля. Заведутся ли? Она уже много лет не садилась за руль, но водить умела.
Быть может, корабль еще на орбите. Оттуда могут заметить, если она заведет двигатель; а может, уже заметили, что она включила электричество. Вернутся ли они? Конечно, всегда можно снова укрыться в лесу и на этот раз взять с собой дождевик и побольше одежды… но к чему им возвращаться?
И все-таки Офелия дошла до третьего дома с конца и выкатила из сарая Аррамандисов садовую тачку. До самого вечера она таскала овечьи туши к рециклеру. За раз в тачку помещалось две, а для склизких вздувшихся потрохов она нашла несколько ведер. Как она ни старалась, часть зловонной жижи попала на одежду. Закончив, Офелия помыла перчатки, окунула их в антисептик, а потом разделась, стараясь не прикасаться к мокрой ткани. Одежду тоже придется продезинфицировать.
Впрочем, можно поступить лучше. Ухмыляясь, она подцепила одежду палкой и затолкала в мусороприемник. Затем помылась в общественном душе и вытерлась большим серым полотенцем, висевшим для тех, кто не захватил свое. Секунду она раздумывала, не завернуться ли в полотенце по дороге домой… или можно даже пробраться в чужой дом и взять настоящую одежду.
Или… или можно пройти по улице голой – ведь теперь она одна и никто ее не увидит. Оставляя мокрые следы, Офелия дошла до открытой двери и выглянула наружу. Смеркалось; солнце уже сползло за макушки далеких деревьев. Пусто на улицах, пусто в домах. Под ложечкой засосало от предвкушения и собственной смелости. Отважится ли она? Когда-нибудь это непременно случится, она знала это, знала с того дня, когда внутри нее зазвучал новый голос. А раз так – почему не сегодня, пока острота ощущений не притупилась?
Полотенце соскользнуло на пол, и она шагнула вперед. Нет. Она подобрала полотенце, вернулась в душевую и повесила его на крючок. Если уж идти по улице голой, то начинать надо отсюда, из душевой. В полумраке здания Офелия чувствовала себя в безопасности. У двери она остановилась снова. Нет? Да? Спешить некуда. Можно постоять на пороге подольше, дождаться темноты, когда бы ее никто не увидел, даже будь здесь люди.
Но она будет знать. Ей хотелось знать. Один шаг – через порог. Еще один – из-под козырька. Еще и еще, все дальше от здания, вдоль по улице… и никто не
выглядывал из темных окон, никто не стыдил ее. Прохладный вечерний воздух скользил по коже, щекотал спину, грудь и живот, руки и ноги, внутреннюю часть бедер. И оказалось – когда она наконец успокоилась и прислушалась к ощущениям, – что это очень приятно.
И тут она увидела, что в окнах центра горит свет, теплый на фоне сизых сумерек. Офелия оцепенела от страха. Идиотка! Чем она только думала? Если на орбите кто-то есть, если они в этот момент смотрят на планету, то, конечно же, увидят свет. Они все поймут; они могут вернуться.
Позабыв о наготе, она кинулась внутрь и защелкала выключателями. Затем вернулась домой – и машинально потянулась к выключателю. Секунду Офелия стояла неподвижно, до судорог в мышцах сопротивляясь рефлекторному желанию включить свет. Сердце рвалось из груди, по всему телу разливались волны страха. Постепенно она немного успокоилась и мысленно обругала себя. Дура, какая же дура. Она не может позволить себе забывать о таких вещах; рядом больше нет никого, кто бы ей напомнил.
Не включая свет, она съела холодный ужин. По крайней мере, теперь у нее есть крыша над головой и, если пойдет дождь, она не промокнет. Офелия закрыла ставни, из-за чего в доме стало еще темнее, и ощупью добралась до кровати. Собственная спальня показалась ей вдруг тесной и душной. Завтра она переберется в комнату Барто и Розары, где жила с мужем до его смерти. Но сегодня – сегодня она не будет шарахаться в темноте. Офелия стянула с кровати покрывало и уже почти заснула, как вдруг вспомнила.
Она не бывала настолько одна… никогда в жизни. Удивительно, но ей совсем не было страшно – одной в темноте, единственной живой душе на всей планете. Нет, страшно не было… Было спокойно – спокойнее, чем когда-либо. Тело нащупало знакомые ямки матраса, и Офелия провалилась в сон.
Проснувшись утром в собственной постели, в своем доме, в окружении знакомых запахов, она не сразу вспомнила, что произошло. Встала как обычно, прошаркала к выключателю – и только тогда осознала, что на ней нет одежды, и вспомнила почему. Последние несколько дней казались чем-то нереальным, как сон. Прежде чем открыть дверь, она сняла с крючка халат и накинула его, почти ожидая услышать храп из комнаты Барто и Розары.
Ее встретила тишина – абсолютная тишина заброшенного дома. Но Офелия все равно заглянула. Спальня уже выглядела иначе – как комната, в которой давно никто не живет. Место для багажа было ограничено, и Барто не захотел занимать его постельным бельем, поэтому на кровати все еще лежали подушки в красных наволочках и бежевая простыня с широкой красной полоской. Открытый чулан зиял распахнутой пастью, из которой, как язык, торчал мятый носок; Офелия усмехнулась, представив, как будет жаловаться Барто, обнаружив пропажу. Они убрала носок и задвинула щеколду, иначе дверь чулана не закрывалась. Комната все еще выглядела странно, но Офелия не могла понять почему. На подоконнике поблескивала пленка росы; с потолка на паутинке спустился ползунчик.
В кухне тихонько гудел холодильник. Не обращая на него внимания, Офелия вышла в огород. Здесь ничего не изменилось: растения продолжали расти, впитывая свет и тепло. Она поработала на грядках, наслаждаясь тишиной. Где-то заблеяла овца, и ее блеяние подхватили другие; в противоположном конце поселка замычала корова. Такие звуки никогда не раздражали Офелию и не нарушали ее покоя. Наверное, стоит найти животных и проверить, не нужно ли им чего. Но пока солнце мягко грело затылок, а в воздухе разливались ароматы фасоли, помидоров и дневки. Когда стало жарко, она распахнула халат, а потом и вовсе сняла и повесила на крючок в сарае. Солнце поглаживало ее тело, как огромная теплая ладонь, прогоняя старые болячки. Когда Офелия вернулась в дом, то заметила, что ее слегка знобит. «Ты перегрелась, – предостерегла она себя, открывая холодильник. – Надо быть поосторожнее, по крайней мере, первое время».
После завтрака она разобрала холодильник и выбросила старую еду в компост. Стоило проверить другие холодильники. Большую часть можно обесточить и держать в качестве запасных. Было бы неплохо иметь холодильник в центре – и, пожалуй, в дальнем конце поселка, на случай если она будет ходить туда ухаживать за скотом.
Почти во всех холодильниках все еще оставалась еда. Офелия тщательно вымыла их и выбросила в компост все, что успело зачерстветь или испортиться. Хорошую еду – твердые колбасы, копченое мясо, сыры и соленья – она отнесла к себе домой. Она уже обдумывала, за какими огородами ухаживать, а какие можно забросить, какие прополоть и засадить злаками для скота. За уборкой холодильников прошел весь день – ее изводила мысль, что где-то портится еда, которую она не успеет спасти. Только к вечеру Офелия осознала, что, даже если не найдет больше ничего, у нее не будет недостатка в пище. Конечно, чистить пропахшие порченой едой холодильники – та еще морока, и все же вовсе не обязательно надрываться, чтобы успеть все сегодня.
С этой мыслью Офелия бросила работать, оставив недочищенный холодильник Фаларесов открытым. Она уже выдернула его из розетки – этого хватит. Она вошла в ванную, которую по-прежнему воспринимала как чужую, и приняла душ. Пользоваться удобствами в чужом доме все еще казалось ей большой дерзостью, хотя она и понимала, что Фаларесы об этом никогда не узнают. Она с вызовом прошлепала к выходу, оставляя за собой цепочку мокрых следов, и нарочито медленно побрела по улице.
На востоке собирались облака, снежно-белые сверху и сизые снизу. Вечером будет дождь; в начале лета такие грозы приходили с побережья почти каждый день. На западе высились холмы, а еще дальше – горы, скрытые стеной леса. Офелия никогда не видела гор, но слышала о них, а на стене центра висел фотомонтаж из снимков, сделанных со спутников еще до основания колонии.
К тому времени, как она вернулась домой, первые порывы ветра уже щекотали ей ноги. Она выглянула в окно. Тучи затянули больше половины неба. Вряд ли с корабля будет видно свет, даже если он еще на орбите. Офелии не хотелось сидеть в темноте еще один вечер; она мечтала о вкусном ужине. С той же запальчивостью, которая подтолкнула ее помыться в доме у Фаларесов, она включила свет.
За окном все ближе рокотали грозовые раскаты. Офелия закрыла ставни в спальне, но оставила открытыми кухонные. За готовкой она то и дело поглядывала в окно, дожидаясь дождя и ветра. Когда началась гроза, на сковороде уже шкворчали сосиски с кольцами лука, сладким перцем и дольками картошки; Офелия завернула горячую начинку в свежевыпеченную лепешку и села на пороге кухни, слушая шелест дождя в огороде.
Вскоре сумерки наполнились звуками воды: она шумно хлестала с неба, стучала каплями по крыше, мелодично журчала, сбегая с козырьков на каменные плиты у порогов, бурлила в сточных канавах. Гораздо лучше, чем в лесу. Офелия доела ужин и прислонилась к дверному косяку. Лицо и руки обдало водяной пылью, отлетающей от земли. Офелия облизала губы – дождевая вода бодрила лучше душа.
Дождь продолжался до темноты. Наконец она встала, покряхтывая от боли в затекшей спине и ногах, и перенесла свою подушку в соседнюю спальню. За день ползунчик успел сплести в углу целую сеть; Офелия раздавила его туфлей – хоть какая-то польза от этой обуви, довольно сказала она себе – и смахнула паутину. Она знала, что ползунчики не ядовиты, но их когтистые лапки кололись, и ей вовсе не улыбалось проснуться из-за этого среди ночи.
Лежать на новой кровати было непривычно. Она спала в ней, пока был жив Умберто, но уступила комнату Барто и Стефану через год или два после смерти мужа. Когда Стефан умер, Барто счел, что комната теперь принадлежит ему, и пригласил в нее свою первую жену Элизу. Офелия не возражала; Элиза нравилась ей, но погибла во время второго большого наводнения. А потом Барто женился на Розаре… Получается, прошло больше двадцати лет с тех пор, как она спала в большой кровати. Ее тело привыкло к кровати поуже. Она долго ворочалась, прежде чем приспособилась к новым ощущениям и нашла удобную позу.
Ее разбудил свет, пробивающийся из-за закрытых ставен. Офелия с чувством потянулась. Кожа у нее порозовела и слегка чесалась. Придется сегодня что-нибудь накинуть – но, когда она взглянула на свои рубашки, ни одна ее не устроила. Ей подумалось о вещах, оставленных соседями. У Линды она видела шаль с бахромой. В другом доме – фамилию бывших владельцев она вспомнить не смогла – кто-то оставил мягкую синюю рубашку. А еще можно сшить что-нибудь из остатков ткани в центре…
Не сегодня. Сегодня она продолжит ревизию – ей хотелось перебрать побольше холодильников и узнать, что еще полезного оставили поселенцы. Больше не беспокоясь о том, что кто-нибудь увидит ее и осудит, Офелия вышла на улицу. После дождя было зябко и туманно; влажный воздух успокоил обгоревшую кожу, и когда Офелия отыскала ту самую синюю рубашку, расшитую крошечными розовыми цветочками, то засомневалась, стоит ли ее надевать. В доме в ней не было нужды. Она решила носить ее как накидку: набрасывала на плечи, когда ходила от дома к дому, и снимала внутри.
После полудня она снова вспомнила, что собиралась проведать животных за поселком, у реки. Заодно можно будет проверить насосы. Она взяла забытую кем-то шляпу и накинула на плечи рубашку.
Коров пасли между поселком и рекой, на терраформирующих культурах, буйно разросшихся во влажной почве. Офелия много лет не занималась животными и не знала, что для телят построили прочный загон. Никто не подумал их выпустить, но две коровы запрыгнули внутрь через ворота. Третья паслась неподалеку. В загоне оказались двое здоровых телят и один совсем тощий. На глазах у Офелии он попытался утащить у одной коровы зерно, и та боднула его, оттесняя в сторону. Офелия посмотрела на корову за забором. Даже ей, не разбирающейся в скоте, было видно, что вымя у третьей коровы налито сильнее, чем у двоих в загоне. Чуть дальше, у реки, виднелись бурые спины остальной части стада. Может быть, все обойдется. Офелии не хотелось об этом переживать. Она открыла ворота и встала за ними, глядя, как голодные коровы ломанулись на пастбище, уводя за собой телят. Третья корова подошла к своему теленку и облизала его. Теленок нашел вымя и начал сосать, но Офелия не видела молочной пены и не знала, есть ли у коровы молоко.
Внутри шевельнулась совесть. Это твоя вина, Офелия. Если бы ты удосужилась проверить их раньше – да хоть бы вчера… Все потому, что ты эгоистка. Упертая себялюбивая дура. Она проверила воду в корытах, хотя не собиралась снова запирать животных внутри. Голос совести не столько звучал как ее собственный, сколько напоминал голос… кого? Барто? Умберто? Нет, голос был старше и не то чтобы однозначно мужской. В нем сквозили нотки женского раздражения. Она слишком устала, чтобы думать об этом сейчас; заметила только, что несколько дней он молчал, а теперь вдруг напомнил о себе.
Когда на поселок опустились свежие сумерки, Офелия села у кухонной двери, жадно вдыхая ароматы зелени. Новый голос радостно напевал под журчание воды в канаве. Старый голос свернулся где-то внутри нее, как дремлющая кошка. Новый голос тихонько бормотал: «Свобода, свобода, свобода… покой… тишина… свобода».
Ей снился сон. На ней были желтое платье с оборками на плечах и желтые гольфы. В волосах – два желтых банта. В руке она держала клетчатый портфель… Первый день школы. Накануне мама засиделась до поздней ночи, чтобы закончить платье и банты. Офелия вся трепетала от предвкушения. В прошлом году в школу пошел Пауло, а теперь настала ее очередь.
Кабинет, пахнущий детьми и паром, находился в цокольном этаже переполненной школы, и к обеду накрахмаленные оборки ее желтого платья обвисли. Ее это не огорчило. В кабинете были настоящие компьютеры, и детям разрешалось к ним прикасаться. Пауло об этом рассказывал, но она не верила. А теперь сама стояла перед компьютером, распластав пальцы на тачпаде, и смеялась, глядя на цветные пятна на экране. Учительница велела нажимать на цветные квадраты по порядку, но Офелия обнаружила, что цвета можно менять местами и смешивать, и скоро экран перед ней заиграл всеми красками.
Конечно, это было баловство. Ей велели делать одно, а она делала другое. Это было неправильно. Теперь она это понимала. Но во сне водоворот цвета выплеснулся с экрана и окрасил весь кабинет, делая ее воспоминания ярче реальности. На других экранах – цветные квадраты, по очереди сменяющие друг друга, чистые и предсказуемые цвета: красный, зеленый, желтый, синий. На ее экране… бардак, как выразилась учительница, но Офелия слышала, как завороженно ахают другие дети, глядя на то, что видела она сама. Великолепие, восторг – все то, что было для них под запретом.
Она проснулась с мокрыми щеками и заморгала, прогоняя слезы. Что-то ярко-красное раскачивалось за окном… Воронки дневки колыхались на ветру – лоза с этой стороны дома подросла за ночь на добрых полметра. Барто всегда вырубал побеги дневки, чтобы дом не зарастал лозой; теперь Офелия лежала в постели, глядя на цветы, танцующие в лучах солнца, и внутри нее зарождалось счастье.