Mine üle audioraamatule
Миновав станицы Копанскую и Мышастовскую, на закрайке сумерек въехали в Ивановскую.
О завершении этого дня Гераков не преминул оставить в своём путевом дневнике запись, полную восторженных лирических экзерсисов:
«В восьмом часу вечера, в Ивановской станице, мы остановились у одной козачки, и на дворе, при двух мужественных часовых, освещаемые печальною луною, без свеч, почти как днём, обедали и ужинали в одно время; около нас, на обширном дворе, быки с важностию прохаживались, коровы прогуливались, телята прыгали, ягнята щипали травку, курицы клокотали, цыплята под крылышки их прятались, свиньи с поросятами хрюкали, лошади ржали; теплота нежная упиралась вкруг нас, хозяйка старая, но добрая, хлопотала, угождая нам, и помогая повару; в это время вспомнил я некоторых наших путешественников; сколько пищи для сентиментального сердца! Сколько воздухов ароматических, целебных и бальзамических, как не выронишь слезу из правого глаза! Оставя трогательные картины, я вступил в разговор с козаками, и узнал, что козаки сохраняют все посты; что в постные дни вина не пьют; что свято чтят своих родителей, слепо повинуются приказаниям начальников, верны жёнам своим, и передают всё, что знают, своим детям. Молодые козаки, дети, наизусть знают все походы отцев и дедов своих! Вот прямо природное воспитание, получаемое от родителей своих, а не от пришельцев, коими с давних лет наводняется любезное наше отечество. Строгое повиновение наблюдается всегда и везде, ибо начальники, быв прежде сами простыми казаками, на опыте дознали, как должно управлять подчинёнными; доброта души сияет на лицах козацких, и все вообще умны, кротки, и приветливы; рассказы их весьма приятны: нельзя не любить их!»
***
Наутро – едва взошло солнце, по холодку – покинули гостеприимную казачью хату в Ивановской и вновь устремились на запад. («Нас сопровождали 150 козаков, – отметил Гераков, – первые двенадцать вёрст мы проехали с быстротою молнии, менее нежели в полчаса, и 28 других в час, до Копыла, лежащаго при речке Протоке. Здесь опасность заставляет так скоро ездить»).
Пушкин и Раевский-младший рысили верхом, атаман и семейство генерала с домочадцами – в четырёх разномастных экипажах. Слева несла неторопливые воды Кубань, постепенно делаясь всё шире, а справа зеленело привольное степное безоглядье, простираясь до самого горизонта. И так до самой Копыльской переправы через Протоку, правый рукав раздвоившейся к морю Кубани.
Экипажи перевезли на пароме, а путники переправились в лодках. Далее, миновав Петровский и Андреевский кордоны, достигли Темрюка. В этой небольшой станице, насчитывавшей без малого сотню турлучных мазанок и имевшей единственное каменное строение – любовно выстроенную местными зодчими церковку на майдане, решили остановиться: сменить лошадей да переждать нещадную жарынь до более благоприятной предвечерней поры.
Обедали в раскидистом саду, на подворье у местного есаула. Затем молодёжь вышла прогуляться по берегу Курчанского лимана, подступавшего вплотную к восточной оконечности станицы.
Пушкин принялся расспрашивать Раевского-младшего об Отечественной войне, помянув ходивший в обществе рассказ о том, как в деле при Салтановке генерал Раевский лично повёл свой корпус против пяти дивизий маршала Даву, причём во главе колонны шли также его сыновья: меньшого, одиннадцатилетнего Николая, он вёл за руку, а шестнадцатилетний Александр схватил знамя, лежавшее подле убитого подпрапорщика, и понёс его перед войсками.
– Это преувеличение, друг мой, – улыбнулся Николай. – Там, под Могилёвом, батюшка действительно повёл колонну в атаку со шпагой в руках, хотя уже был ранен картечью в грудь. Но близ него шёл только Александр.
– Но ведь и ты был там!
– Отрицать не стану, везде сопутствовал родителю. Да ведь я тебе уже рассказывал – и как в Смоленске оборонялись, доколе не получили приказ отходить, взорвав мосты, и какое дело было на Курганной Высоте при Бородине…
– Уж об этом всей России ведомо, какою славой прогремела батарея Раевского! – готовно воскликнул молодой поэт. – Не зря Жуковский воспел твоего батюшку!
И – после короткой заминки-припоминания – продекламировал возвышенным голосом:
Раевский, слава наших дней,
Хвала! Перед рядами
Он первый грудь против мечей
С отважными сынами!
После этого они хором рассмеялись. Причиной был пришедший обоим на память случай, как в минувшем году они заехали к Жуковскому на квартиру, дабы передать тому приглашение в гости от Раевского-отца. Василия Андреевича не оказалось дома, и Пушкин, не удержавшись от шалости, оставил старшему собрату по перу записку со следующим экспромтом:
Раевский, молоденец прежний,
А там уже отважный сын,
И Пушкин, школьник неприлежный
Парнасских девственниц-богинь,
К тебе, Жуковский, заезжали,
Но к неописанной печали
Поэта дома не нашли –
И, увенчавшись кипарисом,
С французской повестью Борисом
Домой уныло побрели.
Какой святой, какая сводня
Сведёт Жуковского со мной?
Скажи – не будешь ли сегодня
С Карамзиным, с Карамзиной? –
На всякий случай – ожидаю,
Тронися просьбою моей,
Тебя зовёт на чашку чаю
Раевский – слава наших, дней.
Затем Раевский-младший принялся рассказывать Пушкину о Заграничном походе: о сражениях при Дрездене и под Кульмом, о «Битве народов» под Лейпцигом, когда его отец снова был тяжело ранен в грудь, но остался на лошади до конца сражения, об атаке корпуса Раевского на парижский квартал Бельвиль, благодаря успеху которой удалось занять господствующие над городом высоты, что в немалой степени способствовало поражению неприятеля… Разумеется, рассказывал и о французской столице. До тех пор, пока их не разыскал на берегу быстроногий мальчишка-казачонок, присланный генералом с повелением возвращаться к запряжённым экипажам.
Пора было снова отправляться в путь.
***
Свежие лошади резво бежали по дороге, которая скоро пошла вдоль двух берегов: по левую её сторону потянулся буйно заросший очеретом Ахтанизовский лиман с проглядывавшей поодаль неподвижной гладью воды, а справа взорам путников открылся просторный Темрюкский залив, кативший на берег неторопливые морские валы. Над заливом парили стаи белокрылых чаек, высматривавших в воде рыбные косяки, а ближе к горизонту двумя светлыми мазками маячили среди волн паруса рыбачьих лодок.
Поезд генерала Раевского мчался вдогонку за быстро склонявшимся к земному окоёму багровым солнечным диском…
Миновали крохотную – куда меньшую, нежели Темрюк – станичку Пересыпь. Затем проехали столь же незначительную станицу Сенную с высившимися близ неё песчаными курганами, под коими покоились тысячелетние тайны сменявших здесь друг друга народов и некогда могущественной Фанагории, второй после Пантикапея столицы Боспорского царства.
Оставив позади Сенную, поехали берегом Таманского залива, в который медленно погружалось усталое дневное светило.
Пушкин вертел головой во все стороны, пожирая жадным взглядом окрестные виды. Казалось, ещё мгновение – и тени минувшего поднимутся от земли и вод, и обступят его, и увлекут за собою… Ведь вот же оно, лукоморье!
То самое, с дубом зелёным, где «и днём и ночью кот учёный всё ходит по цепи кругом»…
Да и где же ему ещё быть, как не на берегах легендарной, погребённой под спудом веков Тмутаракани?
***
Откуда появился кот возле дуба, нетрудно догадаться. Этот образ навеян Пушкину народным фольклором. Там, в древнерусской языческой хтони, обитал огромный кот Баюн – людоед, обладавший колдовским голосом. Он заговаривал и усыплял мимохожих путников, а затем убивал их железными когтями. Однако считалось, что смельчак, который сумеет изловить кота, навсегда избавится от любых хвороб, поскольку сказки Баюна целебны… Позже в русских былинах образ кота несколько смягчился: он перестал быть людоедом, однако обладал голосом, слышным за семь вёрст, и мог заговорить-замурлыкать кого угодно, напустив на него заколдованный сон, неотличимый от смерти. Само по себе имя Баюн обладает бинарно-опоэтизированным смыслом: от слов «баюкать» и «баять» – говорить.
Лукоморье – береговой изгиб, морская лука. По славянским верованиям это заповедное место на краю земли, где растёт огромное Мировое древо: его корни достигают преисподней, а крона подпирает небосвод. Оно удерживает в равновесии три мира: небесный, земной и подземный, не позволяя им сомкнуться, перемешав все измерения и сущности во вселенском хаосе. Когда боги желают посетить землю, они спускаются с заоблачных высот по этому древу.
Привелось ли Пушкину отыскать взором какой-нибудь дуб на своём пути в тот августовский вечер 1820 года?
Бог весть, история об этом умалчивает.
Да и какая, в сущности, разница. В любом случае у автора этих строк нет ни малейших сомнений, что здесь, на берегу Таманского залива, Александр Сергеевич счастливо встретился со своей сказкой.
К слову, в мае 1820 года, уже когда Пушкин укатил «на юга», в столице вышла в свет отдельной книгой поэма «Руслан и Людмила». Однако памятного каждому со школьной скамьи вступления – с дубом и учёным котом на златой цепи – в ней ещё не было. Александр Сергеевич сочинил упомянутые строки лишь спустя несколько лет после своего посещения тмутараканского лукоморья.
Впрочем, всё это – как выразился поэт:
Дела давно минувших дней,
Преданья старины глубокой.
Смею добавить, что спустя столетие я тоже побывал в описанных выше местах. Искал пушкинское Мировое Древо, следы кота вокруг него и прочее разное. Что из этого вышло – расскажу немного позже…
К Тамани поезд Раевского приблизился уже в густых сумерках.
Справа от дороги показались высокие валы и бастионы Фанагорийской крепости16, ощетинившиеся жерлами пушек.
Далее произошла небольшая заминка – вскоре, впрочем, благополучно разрешившаяся, о чём Гавриил Васильевич Гераков не преминул сделать запись на досуге:
«В девятом часу вечера въехали в Тамань; через крепость не хотели нас пустить, но, видя четыре экипажа на мосту, которых нельзя было поворотить, доложили коменданту Каламаре, и он позволил. Месяц уже, пленяя, светил, мы остановились на лучшей улице в приготовленной квартире козацкого офицера. Нас посетили любопытные и учтивые чиновники. Ужин и обед наш был в одиннадцатом часу; после чего, принеся от души благодарность богу за благополучное окончание путешествия по Кавказской и Кубанской линиям, утомлённые возлегли на сено и предались сладкому сну. Ныне дорога везде широкая, ибо Ермолов велел сжечь камыш по обеим сторонам, чтоб тем безопаснее было для проезжающих. В камышах козаки поймали несколько молодых лебедей и нам подарили; мы приказали четырёх зажарить; ночью таманские собаки вошли в печку и похитили наше жаркое, которое мы готовились в первый раз в жизни отведать…»
В эту ночь Пушкину долго не спалось. Тому имелось несколько причин. Во-первых, нещадная жара и комары. Во-вторых, неуёмный полёт исторических фантазий, порождённых легендарными местами, в коих он оказался. И в-третьих – уже на самой грани сна – амурные перспективы, которые в его сознании обрели новое направление… Дело в том, что образ Марии Раевской, представлявшийся недоступным, на время уступил место вожделению к «компаньонке» Анне Ивановне, тоже молодой и хорошенькой: назавтра поэт решил с ней тайно объясниться…
Спроворился ли молодой Пушкин добиться взаимности от генеральской крестницы – сие остаётся покрытым завесой тайны.
Известно лишь, что через несколько дней Александр Сергеевич охладел к смуглянке Анне и снова обратил свои полуневинные взоры на шестнадцатилетнюю Марию…
***
Наутро после завтрака – увы, без жаркого из лебедей – путники узнали, что с переправой в Керчь придётся повременить из-за разыгравшегося на море волнения. Явившийся с утренним визитом комендант-грек, полковник Каламара, пригласил гостей осмотреть крепость. Те охотно согласились.
Помимо высоких валов, Фанагорийская крепость была защищена двумя каменными бастионами со стороны моря и тремя такими же сооружениями, обращёнными в сторону суши. Девяносто артиллерийских орудий, грозно смотревших во все стороны с валов и бастионов, были способны отпугнуть любого врага. В центре крепости располагался плац, вокруг которого протянулись цейхгаузы, казармы и дома офицеров.
– Нам, проезжим, здесь всё интересно, – на ходу оборотился Пушкин к коменданту, – но каково-то вам здесь обретаться месяцы и годы? Не скучаете?
– Разно бывает, – со вздохом развёл руками комендант Каламара. – Привык.
– Такова гарнизонная жизнь, – добавил седовласый полковник Бобоедов, также сопровождавший гостей. – Военному человеку только война исключительный праздник, всё остальное – сугубая рутина.
– И как же насчёт военных действий? – поинтересовался поэт. – Горцы часто беспокоят?
– Отнюдь, – отрицательно качнул головой Бобоедов. – Я уж и не припомню, когда в последний раз черкесы появлялись в наших краях. Сами видите, любезный, сколь изрядная тут фортификация, да и артиллерия по последнему слову. Когда у вас столько пушек, можете спать безмятежно в виду любого неприятеля.
– Да уж, Фанагорийские укрепления горцам явно не по зубам, – одобрительно заметил Раевский-старший. И пояснил Пушкину:
– Оттоманской Порте противостоять – вот главная задача гарнизона. Турки ведь недалече: если что – первым делом явятся сюда с морской стороны.
– Бог даст, этим супостатам тоже дадим острастку, – молодцевато встряхнул головой полковник Бобоедов. – Коли не побоятся сунуться, так пропишем ижицу, будьте уверены!
В общем разговоре не принимали участия Гераков и супруга коменданта. В продолжение всей экскурсии они вели отдельную беседу, слегка приотстав от компании. («Всего лучше, во всём Тамане, супруга коменданта Каламары, прекраснейшая из брюнеток, – записал впоследствии Гавриил Васильевич. – Гречанка с огненно-томными глазами, умна и мила, и говорит прекрасно по-гречески!»). Гераков слыл отчаянным ловеласом (впрочем, не вполне удачливым – это служило пищей для досужих острословов) и теперь волочился за дамой, не то чтобы чересчур гривуазно, однако вполне заметно для окружающих. Подобное никоим образом не могло понравиться полковнику Каламаре. Посему после осмотра крепости он счёл за благо ретироваться, уведя супругу от греха подальше.
А гости продолжили прогулку, благо моросивший с утра дождик прекратился. Прошлись по Тамани, насчитывавшей в ту пору немногим более полусотни домов, и выбрались к берегу залива.
Пенистые волны разбивались о песок, выбрасывая на него лохматые охвостья тёмных водорослей.
Полковник Бобоедов предусмотрительно захватил с собой зрительную трубу, и все поочерёдно рассматривали в неё панораму противоположного берега.
– Хорошо вижу дома среди деревьев: это, верно, Керчь… – комментировал увиденное Пушкин. – А вон там, правее – стены какие-то… с зубцами… крепостица?
– Она и есть, – сказал полковник, приставив правую ладонь козырьком ко лбу. – Ени-Кале17, турками построена в незапамятные времена.
– Ныне там наш гарнизон расположен? – предположил Гераков.
– Разумеется, как же без гарнизона, – подтвердил Бобоедов. – Есть там и пушки, и единороги18, и мортиры19. А всё же артиллерией они не столь богаты, как Фанагорийская крепость. Понятное дело, места ведь за проливом куда спокойнее, нежели в нашенских краях, курорт да и только.
– А Керчь-то с виду представляется мне поболе Тамани, – поделился очередным наблюдением Пушкин.
– Пожалуй, поболе, – не стал спорить полковник. – Я бывал по делам на таврическом берегу, однако давно. Потому не могу утверждать с точностью.
– Какое значение могут иметь размеры, когда перед вами столь древняя обитель исторических теней: это же Пантикапей20 на Боспоре Киммерийском21! – высказал суждение Гераков, торжественно воздев перст к небу. – Мне это место представилось бы великим даже если б оно являло собой совершеннейшие руины! Или безжизненный пустырь без единого строения, с разбросанными по полю замшелыми камнями!
Раевский-младший с ним не согласился:
– Знаете, милостивый государь, я, конечно, тоже люблю древности, но всё же предпочитаю, когда взору есть на чём остановиться. Зрительные картины способствуют игре фантазии.
– У нас тут, между прочим, тоже немало мест, достойных возбудить воображение, – вставил Бобоедов с нотками едва уловимой обиды в голосе. – Хотите, к примеру, полюбопытствовать местным вулканом?
Ответом ему были сразу несколько голосов:
– Отчего бы нет.
– С превеликим удовольствием!
– Экий курбет: вулкан! Самый настоящий? Далеко ли отсюда?
– Отчего же далеко, – ответил полковник. – Вполне даже близко, не более часа пешей ходьбы. Возьму дрожки, так в десять минут домчим.
Поскольку приспело время обеда, решили отложить поездку не долее чем на время трапезы, а затем поехали… О дальнейших событиях вечера тринадцатого августа 1820 года оставил свидетельство в своих «Путевых записках» Гавриил Васильевич Гераков:
«После обеда, по благосклонности Бобоедова, ездили мы на его дрожках версты три от Тамана на гору, которая 1818 года с 15-го Августа до 15-го Сентября, при пламени и густом дыме, выбрасывала грязь и каменья. Я собрал несколько камешков и окаменелой грязи разного цвета, для химического раздробления по приезде в С. Петербург. По словам жителей, сие явление случилось до восхода солнечного, с ужасным ударом; в то же почти время в проливе Киммерийском и в Азовском море слышны были удары, и два раза появлялись острова, по которым могли ходить люди, и смелые ходили; вскоре ветром снесены были, или волнами смыты – исчезли.
Тут на горах и под горами растёт множество илиотропу, хотя оный и не так высок, как у нас в горшках, но благовоннее нашего.
Мы ходили опять к берегу: волны шумят и ветр противный; тепло, воздух чист и здоров; в ожидании благоприятного времени к отъезду нашему, мы купались в солёной воде, ужинали, рассуждали и сожалели, что многие города не похожи на города».
***
Волнение на море к утру не унялось, оттого путникам пришлось задержаться в Тамани ещё на день.
Гераков описал это утро следующим образом:
«Рано встав, вышел подышать, Тмутараканским воздухом насладиться; против нашего домика жидовской питейной дом, где во всю ночь шумели и не успокоились; они мешали и думать; однако много пробежало в голове моей исторических истин и басней; писал часа три; в одиннадцать часов осматривал церковь Покрова Пресв. Богоматери, где видел известный камень22, о котором многие писали и многие на умствованиях основывали свои заключения…».
На камне была высечена кириллическая надпись на древнерусском:
«В лето 6576 индикта23 6 Глеб князь мерил море по леду от Тмутороканя до Корчева 14000 сажен».
Пушкин гладил ладонями шершавую от времени мраморную плиту, найденную на Таманском городище, бормоча:
– Надо же, сколько лет этому камню. Трудно вообразить, какие великие дела он повидал… какие страсти мимо него протекали столетиями…
– Чудо, просто чудо! – хриплым от возбуждения голосом восклицал Гераков, расхаживая вокруг артефакта. – Этот камень надо непременно доставить в Санкт-Петербург и хранить как зеницу ока! Он – великое сокровище, чистый адамант для каждого просвещённого ума!
– Он – воплощённый образ… Окаменевшая жизнь, сама собою вознёсшаяся к поэтическим эмпиреям…
– Нет, голубчик, тут уж не до поэзии! Воплощённый научный факт, вот что это такое! Сей камень требует наисерьёзнейшего подхода! И, разумеется, рачения! Не дай бог османы нападут или горцы сделают набег, что тогда? В столице, только в столице ему место, а не в этой церковке, только там можно быть за него спокойным!
…Обедали, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного.
Затем разбрелись кто куда: Раевский-старший, Рудыковский, Гераков и мисс Мятен разошлись по своим квартирам, дабы предаться послеобеденному сну, а Пушкин, Раевский-младший с сёстрами и компаньонка Анна Ивановна от нечего делать отправились фланировать по станице. Через полчаса выбрались к морю и двинулись вдоль берега.
– Волны много меньше против утреннего, – заметила Мария. – Похоже, стихия готова усмириться.
– Даст бог, завтра сможем переправиться, – выразила надежду Софья. – А то ведь обидно: Керчь и Ени-Кале отсюда видны как на ладони, а второй день остаются недосягаемыми.
– В самом деле, как на ладони, – согласился Пушкин. – Однако же видит око, да зуб неймёт.
И протянул руку над пенисто накатывавшими на песок волнами:
– Кабы здесь возвели мост, не пришлось бы ждать. И ведь могущественные царства властвовали над этими берегами, а соединить их не сподобились. Надеюсь, наши государственные умы рано или поздно сподвигнутся на подобный прожект. Для путников выйдет большое облегчение.
– Вздор, – возразил Раевский-младший. – Невозможное мечтанье.
– Отчего же?
– Мостов этакой длины не строили и величайшие империи мира. Даже при технической возможности построения оного – всё равно: на целый век вперёд никакой казны не достанет
– А что же тогда сказать о египетских пирамидах? И о прочих чудесах света, возведённых в незапамятные времена?
– На то они и чудеса: как были загадкой, так и поднесь ею остаются… Разве только у древних правителей веками царило благоденствие, и им не приходилось вытрясать мошну на непрестанные противоборства с тем или другим неприятелем. У нас не так, тут уж не до грандиозных прожектов.
– Тоже верно, – кивнул Пушкин. И, вздохнув, выразил надежду:
– Может, если России посчастливится обретаться одно или два столетия без войн, то наши потомки сумеют возвести мост.
– Хорошо бы, но сие подобно сказке. Нам для начала хотя бы черкесов окончательно усмирить. А потом ещё и Порту потеснить куда подале…
– Какой ты, право, скептик, – попеняла брату Мария. – А я верю, что потомки станут мудрее и найдут способ, как жить в мире со всеми. И мост построят.
– Непременно построят, – поддержала её Софья. – И не будут, как мы, скучать и маяться на переправе по двое суток!
– Полноте, неужто вы маялись в Тамани? – удивился поэт. – Нам же здесь показали столько примечательного! Где бы мы ещё увидели настоящий вулкан? А камень? Тмутараканский камень – это же реликвия, на коей осело дыхание наших древнейших пращуров!
Девицы Раевские дружно прыснули:
– Да что-то вулкан уж больно смирный, не страшно смотреть на него! Вот если б извергся – тогда другое дело!
– И камень не назвать слишком искусным произведением!
После этого сёстры принялись беззлобно подначивать Пушкина, утверждая, что любой, даже самый заурядный предмет способен возбудить его поэтическое воображение, не говоря уже о разнообразных явлениях природы. Тот, приняв игру, отшучивался и швырял в воду камешки, да порой как бы нечаянно взглядывал на Анну Ивановну. Генеральская крестница при этом сводила густые брови и, закусив губу, опускала очи долу. В продолжение всей прогулки она не принимала участия в общем разговоре, думая о чём-то своём…
***
На обратном пути им встретился полковник Матвеев. Сообщил, что назавтра, если погода снова не испортится, назначена переправа, а сейчас комендант Каламара распорядился накрыть для всех прощальный ужин в крепости. Затем Григорий Кондратьевич посетовал, что ему приходится жить на два дома:
– Супружница моя с двумя сынами и пятерыми доньками живёт в Тамани, а мне – по службе – надлежит быть в Екатеринодаре. Вот и мотыляюсь туда-сюда, большей частью с семейством разлучённый. Как крепостной какой, право слово.
После помолчал недолго. И признался:
– С другой стороны, мне грех жаловаться, я ведь и вправду произошёл из подневольного корня… Мог бы и по сей день оставаться в графском услужении.
Разумеется, всем сразу стало любопытно.
И черноморский атаман поведал историю своей жизни, которую в кратком изложении можно передать следующим образом.
В юные годы Матвеев был крепостным графа Разумовского – служил лакеем в его семействе. Но затем бежал из господского дома и примкнул к казакам-черноморцам. С которыми вскоре отправился на войну против османов – участвовал во взятии Очакова, Березани, Бендер, а также в штурме Измаила под началом кошевого атамана Головатого. Отличился у Браилова при взятии неприятельской батареи, за что был произведён в прапорщики, а немногим позже – в есаулы. В критический момент одного из сражений Матвеев спас жизнь графу Ланжерону, который впоследствии неизменно оказывал покровительство Григорию Кондратьевичу и содействовал его продвижению по службе… В Персидскую кампанию Матвеев штурмовал Дербент и принимал участие во многих делах русского флота на Каспийском море… А во время следующей русско-турецкой войны он снова сражался на Дунае, уже в чине войскового старшины, и в 1810 году за особое отличие при взятии Силистрии был произведён в подполковники. Затем успешно командовал казачьими баркасами у крепости Рущук и громил турецкую флотилию под Лом-Паланкой…
– Почитай, во всех войнах принимал участие, кроме Отечественной, – выразил сожаление Григорий Кондратьевич.
– Отчего так? – спросил Раевский-младший
– Был оставлен на Дунае для содержания казачьих кордонов. Дослужился… А четыре года тому как меня перевели сюда атаманствовать. Вот уж не чаял! Тягостно мне в этом чине, да и возраст… Я бы уж давно – того, на покой, в отставку, да не могу. Мне ещё для матери надобно вольную добыть.
– Как так? Она у вас что же, ещё жива? И вы её не выкупили?
– Не могу. Старая графиня упёрлась: «Не продам, – говорит, – ни за какие деньги!». Видать, обиду затаила.
– За что ей на вас обижаться-то?
– Наверное, за мой побег… Или, не знаю – может, за то, что я не загинул в чужих краях, а наоборот, прошёл сквозь все баталии и в атаманы выбился… Бес её знает, старую макитру, но мне от этого не легче. Мать-то жалко: она уже слепенькая совсем, да и ходит-то еле-еле по-над стеночкой… Вот и коплю грошики, всё надеюсь: может, смилостивится-таки графиня, усовестится, эх-хе-хе…24
Так, за разговором, и пришли к крепости.
Как раз поспели к столу.
…А после ужина мужчины решили поехать на море и устроить вечернее купание. О дальнейшем Гавриил Васильевич Гераков оставил в своих «Путевых записках…» следующие строки:
«Выехав из крепости, в виду Керчи и Эниколя мы купались. Солёная вода здорова и тепла, но противна если в рот попадёт. Почти 5000 вёрст от С. Петербурга по сделанным нами кругам. В 10 часов Кикимора, Славянский бог сна, покрыл нас своим крылом».