и своим вкусом и запахом устойчиво ассоциируется у меня с
парижским парфюмом «Raisin Vert», подаренным мне Бутовым на
какой-то Новый Год незадолго до моего скандального ухода из
кабаре. Ну не люблю я всё это поливание экскрементами в
кулуарах, в форме коего принято там было выражать своё мнение.
Сеич всегда позиционировал себя как правдолюба.
Допозиционировался. Я так ему и сказал: «Алексей Алексеевич, при всём
уважении, вы шут и мудило, потому что считаете себя
Д’Артаньяном, а всех остальных пидорасами». Он ведь всегда говорил, что
любой человек может ему высказать, если мотивирует. Так-то
оно так, да не так таки. О, Русский…. Вы только не подумайте,
что я этим эпизодом горжусь, или считаю это Поступком. Нет,
просто случай. А народ всё делает из меня то героя, то
злодея. Надоело, право слово. А вроде неглупые люди.
Люди
Вот так всегда – моя безалаберность проявляется отчего-то в самые неподходящие моменты. Например, сейчас, когда у меня уже явно не хватает на билет до дома, я не смог удержаться – и за час до скорого на Краснодар перебрался с перрона в прибрежное кафе. Думаете, я взял себе покушать? Черта с два.
Я взял себе кофе, чтобы лучше писалось. Думаете, меня устроила чашечка за 50 рублей? Черта с два. Я попросил вдвое больше и сам предложил заплатить сотню. И это в тот момент, когда у меня всего 2026 рублей (уже 1926), нет жилья, телефона, интернета и хоть какого-то источника денег, а от дома меня отделяет 1,5-2 тысячи километров.
Эта безалаберность, на мой взгляд, одно из худших и в то же время наиболее характерных моих качеств. Самое поганое в нём то, что я всегда подставляю дорогих мне людей в критический момент, на меня нельзя положиться. Радует одно – кофе сварен в турке и совсем неплох.
И вот я сижу на открытой террасе второго этажа, и вспоминаю ещё одну цепочку мыслей, воспоминаний первейшей свежести, которые заставляли меня вновь и вновь плакать, лёжа с закрытыми глазами на раскалённой гальке обмелевшего русла Шепси всего пару часов назад.
Маша, Кристина, Ксюша. Алеся, Лисёк, младшая сестра Ксюшы. И те две девочки, сёстры, с которыми мы встречались глазами и улыбались, но не успели познакомиться. И эти пацанята, которые тоже только-только начали мне доверять. Я чувствую, что предал их, и немедленно запиваю крепким кофе подкатившую, было, снова к горлу боль.
Маше, Кристине и Ксюше по 13 лет. Отличные, открытые, умные, живые девчонки, которые доверяли мне, может быть, влюбились, совершенно точно – нуждались в моём обществе и поддержке ближайшие 20 дней. Вряд ли мы когда-нибудь увидимся вновь – сегодня я потерял много Друзей.
Ещё три девочки – им по 7 лет и Лисёк в их числе. Их я тоже бросил.
Стас, с его ужасающе гибкими суставами, и другие пацанята, имён которых я не успел запомнить – им тоже очень хотелось, чтобы рядом был кто-то большой, но свой, кто-то понимающий их и уважающий, как равных себе, не «строящий» и не «воспитывающий».
Вот я и ещё раз соврал вам, ребята, ещё раз вас обманул – на этот раз окончательно и бесповоротно. Надеюсь, вам будет легко меня возненавидеть или забыть. Не скучайте и не грустите, пожалуйста.
Мне бы очень хотелось, чтобы я мог остаться и любить вас дальше. Ещё больше мне бы хотелось, чтобы вокруг вас всегда было достаточно людей, которые могут любить. Но я знаю, что сейчас это не так – потому-то вы и потянулись ко мне так сильно, так быстро доверились.
Господи, как стыдно, как чудовищно жаль – кофе уже выпит и теперь мне гораздо труднее не зарыдать заново. Остаётся полчаса до поезда – надо докуривать и споро бежать обратно на перрон.
***
Последние полчаса до прибытия скорого я провёл на перроне, беседуя с двумя попутчиками, окаймившими меня по вагонам. Сам я еду в девятом (ещё одно мистическое число), первый мой собеседник – в восьмом, собеседница – в десятом. Следующие три часа я буду писать и не буду спать. Кстати, за последние 3 дня поспал я, в общей сложности, часа 3, из них лишь половину можно назвать сном, поскольку вторая порция была осознанного толка.
В правом окне наискосок тянется море, над которым плывёт попутная мне туча дождя, а по – пароходы, как будто именно украшенные мачтовыми огнями. Слева вижу скошенные углом взгляда основания гор, порой на них появляются свежеспиленные пеньки. У меня де жа вю – именно под таким углом я смотрел на лес и горы в первую ночь по дороге в «Юбилейный», когда мне всё-таки удалось немного уснуть и получить видение.
Я чувствую себя виноватым перед детьми не потому, что оставил их, а потому, что оставил их с людьми, своего внутреннего ребёнка давно задушившими. Даже если это и не так в каких-то случаях, оставшиеся заместо меня не собираются любить этих, вполне конкретных, настоящих детей – им это не нужно. Им нужно сдать практику в педагогических ВУЗах, чтобы потом ещё много лет профессионально не любить детей и приучать их к этой вывернутой норме.
Я бы остался, несмотря на то, что вместо заявленной ставки диджея меня сделали вожатым. Остался, если бы только мне дали свободу метода – но меня пытались принудить играть по правилам мёртвой системы, лишили выбора – ведь чтобы быть с детишками дальше, нужно было их насиловать бессмысленными требованиями, муштровать, подавлять агрессией, криком, угрозами, унизительными наказаниями за громкий смех – голос их сути.
Так мне удалось хотя бы сохранить нашу дружбу не извращённой надуманным форматом так называемой заботы. Но эти искорки в их глазах – нет ничего, что я хотел бы сохранить сильнее. Мне хочется верить, что пройдёт десяток лет, и эти искорки будут кострами. Хотя опыт, эта горькая смерть сердца, которую мы получаем внутривенно, по капле в день – опыт не оставляет вере достаточно шансов, чтобы отпустило узел в груди.
Поезд проехал всего пару минут и остановился на следующей станции. Стоит мучительно долго, издевательски. Давай, стальной змей, вези меня дальше, оборви эту пружину поскорее, умоляю тебя. Я никогда ещё не терял так много – и так быстро.
***
Проносящиеся за окном долины, узкими полосками гальки и плавняка рассекающие зелёное месиво Северного Кавказа – они прекрасны, полны живой и естественной красоты. И этой своей полнотой, опять и опять, с каждым взглядом, выворачивают меня наизнанку – той же особой внутренней подсветкой лучились и дети.
Кому
Она спала. Спала, но чутко. Её одурманенное гашишом сознание
обострило восприятие до предела. И какой-то невнятный звук пробудил
её из царства размытых ощущений. Сперва она не поняла, а
потом решила, что поняла. «Да, это был тот звук, когда мужчина
кончает, его ни с чем невозможно перепутать». Вряд ли у неё
был большой опыт по этой части, чтобы судить обо всех
мужчинах. Ей стало противно и горько. Она выгнала его. Из
коридора она снова услышала этот звук: «Он сделал это перед
зеркалом!». Её подозрения подтвердились на следующий день, когда
она получила смску: «Прости, ты очень красивая».
***
Я в очередной раз взялся доказать, что человек лжёт постоянно. И
получил весомую контратаку. Если разум и либидо постоянно врут
друг другу, и в этой двоякой ситуации ложью оказываются все
порождения, то, принимая во внимание, что ложь и правда
являются категориями разума, становится непонятно, что такое
вообще правда. А раз этот термин является неопределимым, то он
исключается из приближённого уравнения. Следовательно, при
отсутствии правды неясен сам факт существования лжи, т.е.
можно предположить, что и её нет. Отсюда следует, что
информационный обмен между суперэго и либидо не является ложью.
***
По возвращении домой я взглянул на табло старого телефона, которым
не пользуюсь. С неизвестного номера пришло новое сообщение:
«Прости, дружок, я вспылила. Давай не будем. Давай будем
просто играть». В свете того, что последние два вечера я провёл
с разными девушками, но в одном ключе, я был озадачен.
***
Насколько мне известно, в штатах нет понятия «академическое
музыкальное образование». У них есть школы рока, блюза, кантри,
диксиленда. А Россия гордится своим музыкальным образованием,
его всеобъемлищестотью и фундаментальностью. Тем не менее,
именно из штатов вышли Френк Заппа, Лидбелли, Оурнет Коулман и
Джон Колтрейн. Парадокс или намёк?
***
«Загляни в мои глаза – и ты увидишь другое небо», – пел Зак. Так пел
и я, провожая её до дома, пока софистская демагогия себя
исчерпала, и оставалось хоть какое-то время для
откровенности.»Мы так редко видимся, давай пообщаемся, хватит петь». А
потом и сама запела что-то с похожими словами, но на другой
мотив и не к месту. Я так люблю её голос.
***
Он проснулся от её возмущенного крика. Во сне он перевернулся на
живот, чтобы не свалиться с дивана, и задел её локтём. От этого
она и проснулась. А ещё во сне он стонал – ему снились
кошмары. Но она истолковала всё иначе. А он сразу же начал
извиняться, сам не зная за что. Он всегда перед ней извиняется.
***
«У академического музыкального образования есть один несомненный
минус – оно отучает людей слушать в песне слова», – «Давай не
будем развивать эту тему». Она всегда уходит в глухую
оборону, если теряет логическую нить. Я шёл домой, за спиной
металлически лязгнула захлопнувшаяся дверь, и звук исчез вместе с
полоской света. Я понял, что мне уже не избежать
притаившейся в морозилке бутылки палёной водки.
Перестук сердечек
Здесь главное не ошибиться. Итак, подъезд блочно-кирпичного длинного восьмиэтажного дома сталинской, судя по всему, эпохи. В нём располагается мой первый детский сад с ярковыраженными тонами поздней перестройки. На лестнице волнуется слоистый посверкивающий полумрак, происходящий от выхолощенного свечения единственной издыхающей лампочки дневного света и закрытой наглухо лученепробиваемой двери во двор.
Широкие ступени с выступающей за блок бетонной соплёй-воротником. Как водится по бокам доживают в одиночестве бронзовые пазы для металлических палок, призванных удерживать на месте мифические ковры. Бетон затоптан и отполирован десятками детских и воспитательских ног до упадочной безликости, в сплошном слое застывшего цемента часто попадаются округлые белые по задумке камушки. Справа стальные покорёженные решётки, подпирающие гладкие деревянные перила, крашенные лишь морилкой.
Я стою внизу лестницы в дерматиновых растрескавшихся сапожках с искуственным мехом, в красной ватной куртке и шапке ушанке с оторвавшимся шнурком на правом ухе. Вверху лестницы стоит ОНА. Обворожительная, горячая, манящая, недоступная и непостижимая. Смуглая темноволосая и кареглазая девочка из старшей группы. На ней жёлтая куртка на синтипоне, красные джинсы и зелёные сапожки. Она смотрит на меня и насмешливо улыбается самой загадочной из всех улыбок. Она жует жвачку, и весь подъезд до пор проникнут одуряющим, от английского odour, запахом спелых сладких бананов. И я робко, заикаясь и краснея прошу её оставить мне немного пожевать, если она только сможет.
Мы с сестричкой сидим на диване. Диван старый, пузатый и пружинный, обтянутый выцветшей и протёртой голубой тканью, шершавой на ощупь. Перед нами круглый тёмный ореховый стол, накрытый кружевной белой скатертью, на нём стеклянный, гранёный как гранат, тоже пузатенький графин, в нём сладковатая кипячёная вода. И справа, и слева от дивана высятся стопки газет и журналов – комсомольская правда, известия, крокодил и перец. Обвязанные картонной верёвкой пыльные подшивки номеров с 50-х годов и до недавнего, преперестроечного прошлого.
Бабушка и дедушка куда-то ушли, и мы с ней тут одни. День жаркий, но на бабушкиных шести сотках всегда прохладно из-за вечной тени, низвергающейся с полувековых яблонь, груш и слив. Груша – дичок. На мне трикотажные шортики и маечка, на сестрёнке порезанные джинсы и голубой китайский балахон, золотистые волосы собраны в хвостик.
Она поднимает балахон, под которым неожиданное белое нежное ароматное тело и карминовым шёпотом говорит: "Смотри, какие они красивые. Если их потереть, они будут расти. Попробуй". И я пробую. Мне нравится, а они и вправду растут и становятся твёрже. У меня появляется странное тянущее и дразнящее ощущение между ног. "Слушай, а она у меня зудеть начала. Как-то неприятно это", – также шёпотом сообщаю я ей. "Ничего, я думаю, это пройдёт", – говорит она, – "Знаешь, я в кино видела, что тёти с дядями писю в писю суют. Но мы так не будем. Мне кажется, это больно". Я с ужасом представляю, как пытаюсь засунуть свою в точно такую же у сестры и бледнею: "Нет, не надо. Всё равно ничего не получится".
Взрослые ушли на кухню. Её родители и мои родители сидят на табуретках вокруг квадратного раскладного стола, пьют чёрный чай без сахара с шоколадным вафельным тортиком и разливают по выпуклым рюмашечкам карий коньяк. А нам на алюминиевом подносе с цветочной чеканкой в комнату отнесли импортное какао с коричневым зайцем на жёлтой пластмассовой банке и по кусочку невесомого птичьего молока.
У неё есть дэнди. С полчаса мы очень серьёзно пытаемся пройти принца поочереди. Я всё время сваливаюсь на острые серые шипы в ямах, она проигрывает в поединке на саблях загорелым усатым мужикам в чалме и шароварах. Какао успевает остыть и покрыться плотной липкой масляной плёнкой, которая наматывается на чернёные серебряные ложечки. Птичье молоко уплетается со счастливыми улыбками всухомятку, и мы начинаем беситься.
У неё светлые-светлые волосы и голубые здоровущие глаза, как у кошки. Мы только приехали с танцевального конкурса из Видного на Москвиче её папы, где заняли в изнурительной, особенно во время джайфа, борьбе второе место. Я в классических брюках с высоким поясом и белой рубашке, огромная медно-коричневая копна мелких кудрей надёжно зафиксирована лаком. На ней свободная серая мини-юбка и белая кружевная блузка с декольте.
Она заскакивает на упругий диван, хватает боковую подушку и, припрыгивая на одной тоненькой ножке, нетерпеливо машет мне рукой. Я с хохотом залетаю к ней, наверх, и тут происходит нечто – она локтём проворно выключает в комнате свет и валит меня на спину. Скользкие белые пуговки моей сорочки всё время выскальзывают из ёё острых пальчиков, и мне удаётся вырваться из-под девочки, которая заметно меня сильнее, рвануть дверь и вылететь в залитый пыльным жёлтым светом коридор. Она выходит вслед за мной, вся насквозь разобиженная, и явно ничего не понимает в произошедшем. Я, впрочем, тоже.
Демон
Два непохожих ритма. Чужие и свои шаги. Свои шаги среди чужих
узнаёшь наощупь. Что-то покалывает, когда узнаёшь снаружи. Когда
твой ритм попадает в резонанс к ритму иного человека. И вы
идёте, два таких разных кошака, но совершенно одинаково, и не
понимаете, что вдруг случилось, всё страньше и страньше.
Даже не заметив того, кто шагал в ногу, ты запомнишь это
ощущение. И вспомнишь гораздо позже, когда лавина твоих соратников
подхватит тебя и понесёт к Зимнему – в последний раз.
Задумавшись об этих ощущениях, понимаешь, зачем солдат учат
маршировать.
Я кладу ноги небрежно, как проволочная кукла в руках марионеточника.
Вихрастый – вторая кукла – подпрыгивает при каждом шаге. Он
резво машет руками, словно живущими в отдельном от ног
музыкальном размере. В третьем размере свингует его голова,
вертящаяся по сторонам. Квадрольно-триольный ритм. Я заложил
руки в карманы, сгорбился, изучаю горизонт. Чирк-чирк – и
свежий дымок заструился к Господу.
***
Излюбленное место на крыше – надстройка вентиляционной шахты. В
народе называется «яйцегрелкой». Эта замечательная штуковина
служит и столом, и скамейкой, и кроватью. «Карлсоны» уважают её
за сухость и теплоту в любое время года – с неё стекает
вода, на ней тает снег. Разумеется, при наличии должного роста
и определённой длины, её можно использовать и в качестве
любовного ложа, однако до траходрома она не дотягивает по
площади, хотя и превосходит диван по жёсткости.
Но нам нужнее стол, и мы выставляем на игровое поле авангард – белое
полусладкое. Бокалы прилагаются – Богемия. Табак делает
залп – два из трёх! Мышка элегантно достаёт слимы и эффектно
прикуривает. Вихрастый морщится, я выпускаю колечко. Оно
зависает над Мышкой нимбом, но заколотые над ушами волосы торчат
рожками.
***
Конструктор гостиничного комплекса разбросан в беспорядке. Этот
«лего» – явно некомплект. Мы не без труда находим пристанище
автобусов. Автобусы взяла в окружение толпа школьников,
увешанных ракетницами и гатлингами. При ближайшем рассмотрении
артиллерия оказывается поклажей. Молодняк в Москве транзитом –
перекусить по дороге в Германию. Полная параллель школяров
отправляется практиковать язык и обмениваться опытом с der
kinder’ами. По прошествии офигения Мышки от моей коварной
внешности, я беру её на абордаж. Точней сказать, на плечо. Она
визжит и машет ногами – ноги я направляю на Вихрастого, и он
ретируется. Шикарные ощущения.
***
На крыше нет углов, там есть края. Но укромный уголок можно найти и
там. Вихрастый нашёл:
– Серж, я хочу, чтобы она осталась в Москве. В Казани она сгниёт с
этими алкашами.
– Ну, так и поговори с ней, какие проблемы? Не надо меня втягивать.
– Серж, я не смогу. Это получится только у тебя. Ты же спец, Серж!
Пожалуйста, мне нужна твоя помощь.
– Чтобы ты потом опять ненавидел меня? Ты ведь прекрасно знаешь, что
у меня есть только одно оружие.
– Серж, я готов. Я выдержу, правда. Я не буду тебя ненавидеть.
– Не ври хоть себе! Я сделаю это ради нашей дружбы. Но этим мы её
разрушим. Ты сунул голову в петлю, мне осталось выбить
табуретку.
***
Вихрастый складывает журавлей из салфеток. Мышка, не отрываясь,
смотрит мне в глаза, пытается смеяться:
– Ты знаешь, со мной бывает. Когда я много выпью – становлюсь прозрачной.
– Тебя видно насквозь?
– Да, но не в переносном смысле. Посмотри на это фото.
Мышка протягивает мне любительский фотоснимок – ногти покрашены в
розовый, тонкие пальцы, маленькая кисть. На фото Мышь и стена.
Причём стену видно сквозь мышку.
– Покажи мне свою ладонь.
– Какую?
– Левую.
***
Ангел
Общеизвестно, что коктейли в баночках и бутылочках вообще жуткая
отрава. А эту штуку продают прямо в полуторалитровых бутылках из
некачественного ПВХ. Смотрел я передачу как-то, там
рассказывали, что какой-то из ПВХ выделяет токсины. Перепугался тогда
жутко, вообще перестал пластик использовать. Но природный
пофигизм взял своё. Видимо, из этого пластика и делают
бутылки для подобной отравы. Что до меня, то я предпочитаю «чёрный
русский». Там, по крайней мере, присутствует намёк на
коньяк. А в Африке, видимо, хотя нет, скорее в Гарлеме
популярностью пользуется «белый нигер». Интересно, могут ли негры
бледнеть? Судя по Майклу Джексону, всё-таки могут. Его, видно,
кто-то сильно напугал. А вот насчёт краснения нет никакой
уверенности. Кстати, согласно английской доктрине о раздельном
питании, закусывать чёрного русского лучше всего замёрзшим
афромосквичом. Эти двойные гражданства вообще забавная штука.
Ну, с африканцами всё понятно, кроме того, почему они
говорят на французском. Но ведь встречаются и совершенно
замечательные перлы. Шедевры русской демо-бюракротической мысли!
Армороссиянин! Грузомосквич! Первый, очевидно, как-то связан с
арматурой, второй же либо очень грузен, либо является
грузовой модификацией 41-го. Но это тем более странно, ведь
«москвичи» сняли с производства. О, Язык! А с австророссиянами
сплошная непонятка, буде они появятся. То ли из Австрии он, то
ли из Австралии. А вато-, вено-, япо-, кито-, иро– и
изороссияне? Их как понимать? Вот такими интересными, но абсолютно
бесполезными вещами заняты умы наших думцев по мнению
Матвеевой. И с ней сложно не согласиться. А между тем попадаются
на РЖД и нулевые вагоны. Но когда скажешь встречающему, что
едешь в нулевом вагоне, тебе в лучшем случае не поверят, а
могут и обвинить в изощрённом издевательстве. Да, но
позвольте, если рассматривать этимологию, то все мы подходим под
понятие «изороссияне». «Изос» – разный. А между тем так называют
только выходцев из Израиля. А все остальные, выходит,
одинаковые? Социализм? Опять? Это уже тянет на дискриминацию по
расовому признаку. Так, значится, приходим мы к Цикоридзе. А
прежде я успел объяснить Пчёловой, что она сегодня ночует
дома, на что она не преминула обидеться, как это у нас с ней
обычно бывает, и наговорить мне гадостей, нагло извратив мои
слова по непостижимым законам женской логики. Пока Пчёлова
жива и творит – не останутся без хлеба пародисты и бретёры
эпистолярного жанра. Кстати о бретёрах. Эту ёмкую формулировку
я почерпнул из письма г-на Небродова. Так оно называлось.
Только отправил он мне его e mail’ом, зараза, прекрасно зная,
что я люблю получать бумажные конверты. К слову о e mail’е.
Приставка «е» означает в современном языке принадлежность к
Интернету. И очень сочно звучит в компании брокеров
форекс-клуба тост: «Ну, за ебизнес!». А бизнес, по мнению Пелевина,
естественно сложился из трёх слов: «бить», «пиздец» и «без
нас», а точнее четырёх. Так вот, письмо повествовало о том,
как сам Небродов вызвал подпоручика Медведева на дуэль за
то, что тот нецензурно вёл себя в театре и, желая унизить его,
отстрелив погон, случайно уложил пулей в живот. Ганфайт
дело тонкое, особенно когда вместо шестизарядного, который лишь
на то, чтобы кинуть им в лоб, и годен, у тебя в руке Ле Паж
и ты не практикуешь интуитивное прицеливание. Кстати, один
исторический персонаж употребил детище майора Кольта по
назначению и убил врага нафиг. Но об это вам лучше почитать у
Олега Дивова в статье «На что годен шестизарядный». Так вот о
творчестве Пчёловой. Меня умиляет её пафосность и высокий
трагизм, причём настолько, что я жестоко порчу её стихи. К
примеру, однажды она написала:
Как же хочется, Боже,
Быть кому-нибудь нужной
В ответ на что получила:
Как же хочется, Боже,
Выпить водки сивушной.
Но вы не думайте, я и над собой стебусь регулярно. Вот сочинил
недавно на мотив последней песни:
Скушал женщину –
В зубе трещина.
Съел мышьяк –
Ништяк.
Ну и пришли мы, в конце концов, к Цикоридзе. Страшный он человек,
скажу я вам. Сразу вспомнилось, как он метнул нож в Фазанова.
Фазанов, правда, нож поймал, порезав пальцы. Цикоридзе
утверждает, что целился в руку, Фазанов божится, что нож летел