Loe raamatut: «Времена Гада. Книга 2. Весна Лилит», lehekülg 3

Началось непроизвольное шевеление в мальчишечьих трусах.

– Ты меня обещал развлечь! – напомнила Маринка.

– Чо, прям здесь?! – ошарашенно спросил Толик.

– А чо тут такого? – спросила гурия. – Ты этих, что ли, стесняешься?!

– А мы чо?! Мы ничо! – запричитали с придыханием с соседних коек.

– Мы спим ваще!

– Десятый сон уже видим!

– Ну чо подскочили, задроты? – поинтересовалась Маринка. – Встал?! Труселя от напруги не прорвите! А то мамка заругается.

– Тааак! – решительно спрыгнул с койки Толик. – Всем спать!

– А ты, – обратился он к Марине, – вставай давай, и пошли прогуляемся.

– На разборки, штоль?! – усмехнулась девица. – Ну пошли, коли так!

Неторопливо поднялась, засунула ноги в тапочки, пошла к двери как ни в чём не бывало.

Толик влез в штаны, схватил куртку, поторопился вслед. Весь корпус, похоже, отрубился. Кроме Славика с Севиком, разумеется.

Выскочил на улицу, накинул Маринке на плечи куртку, обнял. Она склонила голову ему на плечо, с придыханием прошептала:

– Веди, куда хочешь… Мне всё равно!

Тёплый ветер нёс с полей пьянящие запахи цветущих медоносов. Где-то в лугах за лагерем периодически потрескивал короткими очередями коростель-дергач, из дальнего болота устрашающе, на всю вселенную, ухала басом серая выпь. А из окрестных кустов, как в последний миг перед расстрелом, наяривали кто во что горазд влюблённые соловьи!

Толик лихорадочно соображал, где у них в лагере не так светло и куда никто не ходит по ночам. Вспомнил, что перед въездными воротами есть маленькая беседка для дежурных. Ворота ночью заперты, пост выставляют только днём.

По дороге не раз останавливались, целуясь взасос…

Толик в который раз убедился, что так смачно, как шалавы вроде Ольши и Маринки, не целовалась ни одна его целомудренная одноклассница. Матахаря, так та ваще лежала бревно бревном!

Даже Иринка так не умела. Но это другое… Не надо сейчас о ней!

Чего она там напричитала в письме – без бутылки хрен проссышь! Какие-то МАЭКи с карагачами, адайцы с «Тасаттыками» – мозги за разум заходят, вытекают из ушей в мангышлакские солончаки от девчачьей зауми. Проще надо быть, барышни, проще!

Марина прижималась к нему, гладила где попало, периодически постанывала, беспрестанно хваталась за его торчащее естество – в общем, помаленьку сходила с ума. Толик еле дотащил её до вожделенной беседки.

Дрожащими от нетерпения руками задрал ночнушку, попытался с ходу, в стоячем положении, овладеть девкой. Тык, пык, мык – ничо не получалось.

Пробовал приноровиться и так и сяк, пока наконец потерявшая всякое терпение девица не остановила его фразой «можно же проще»! Повернулась к нему задом, подперев столб беседки плечом.

Толик так ещё не пробовал. Но после входа, сопровождаемого стоном блаженства подруги, быстро оценил преимущества «французской», как её называла Маринка, любви. Освоив импортную технологию, продолжил применять её и в дальнейшем на отечественном материале.

Перед ним отсвечивали белизной, отплясывали взад-вперёд, вправо-влево упругие, аппетитные, по авторитетному мнению его друзей – «булки». Это возбуждало всё больше и больше. А вместе с его возбуждением росло оно и у Маринки, начавшей стонать всё громче и громче.

Но всё проходит. Прошло и это.

Девушка повернулась к нему, притянула, вонзилась губами в губы. Запрыгнула на шею, сомкнув в замок ноги на его позвоночнике. В глазах у неё блестели слёзы. Толик слегка испугался: не сделал ли он ненароком больно подружке?

– Не уходи, милый, только не уходи сейчас! – причитала раз за разом.

Вжималась так цепко, будто пыталась переселиться в него.

– Да я вроде и не ухожу никуда! – оправдывался Толик, беспомощно топчась на месте. – Ты чего?!

– Никогда не уходи! Никогда! Давай всегда будем вместе!

– До конца смены будем, – усмехнулся Толик, – а потом ты всё одно к своему ухажёру вернёшься.

Маринкины объятья резко обмякли. Она встала на ноги, разомкнула замок на его шее.

– Какому ухажёру?! – спросила испуганно. – Ты про что говоришь? Нету у меня никого.

– Ой, да ладно притворяться! – отмахнулся Толик. – Ребята говорили, что у тебя парень восемнадцатилетний в городе. И что он дико ревнивый.

– Ах, этооот… – протянула Маринка.

Вытерла тыльной стороной ладони глаза, с усмешкой спросила:

– А тебе-то чо до него? Иль спать не даёт?!

– Да ваще по барабану!

– Ну и чего ж тогда?! – перешла в атаку девчонка. – Его ведь здесь нет! Только ты да я…

Сделав шаг к пареньку, вновь обвила его шею, прошептала:

– Поцелуй меня, милый!

Толик послушался, обнял её за талию, прижал к беседке и через мгновение почувствовал новый прилив жизненных сил в паху.

Почувствовала прилив и Маринка.

Впилась губами в его рот и руками в то, что выросло у него в штанах. Застонала от нетерпения и, страдальчески выдохнув «давай!», повернулась к беседке передом, а к нему задом. Не забыв выпустить из цепких рук его естество и задрать ночнушку на спину.

Так до конца смены они и ходили после отбоя к беседке, если не было дождя. Друзья донимали Толика расспросами, но он лишь отшучивался.

Перед самым отъездом Маринка облачилась в сплошной купальник и заявила, что ей неделю нельзя любиться.

Толик, не знакомый с некоторыми особенностями женской физиологии, остался в непонятках. А Маринка не стала распространяться на эту тему. Дала свой номер телефона, заставив поклясться страшной-престрашной клятвой, что он позвонит на следующий же день после приезда.

Толик позвонил. И даже заглянул в гости к подруге.

– А отец у тебя когда с работы приходит? – на всякий пожарный случай поинтересовался он.

– Нет у меня отца, – отвернулась подруга. – Отчим живёт с матерью…

Помолчала с минуту, выдохнула зло:

– Козлина грёбаная!

– Ты чо так его?! – опешил Толик: – Обижает, што ли? Бьёт?!

Маринка повернулась к нему. Спазм лютой ненависти исказил её милое кошачье личико, ноздри задрожали, глаза повлажнели.

– Ты чего, ты чего, Марин?! – испугался Толик.

– Мне всего тринадцать было! Всего тринадцать! Понимаешь?! Ненавижу эту мразь! Не-на-вижууу!

– Изнасиловал?! – поразился Толик.

Неужели и Маринку тоже?!

– Хуже! Остался как-то со мной один в квартире. Ласковый такой был, обходительный. Спинку мочалкой потёр, завернул в банное полотенце, отнёс на руках в спальню. Шутковал-нашёптывал в уши, целовал-миловал, мёдом по губам растекался, пока я совсем не разомлела и не перестала соображать, где я и что к чему. Руками елозил везде, ласкал-поглаживал, особенно кисоньку мою…

Маринка дёрнулась, как от удара током, задрожала ещё пуще.

– Потом вытащил свой толстый вонючий член, козлина грёбаная, и всадил так, что я аж завизжала от боли! А он мне рот ладонью зажал и продолжал, и продолжал…

Она завыла бабьим воем, натужным, отчаянным, безразличным к реакции окружающих, и в тоже время беспомощным, беззащитным и бесконечно жалким. Толик обнял подругу, уткнул мокрой физией себе в плечо. Гладил, гладил, гладил по крашеным перекисью водорода волосам…

Выходя от неё в сумерках, когда покорные ежедневному ритуалу служащие уже начали выдавливаться из проходных заводов и НИИ, из переполненных автобусов и троллейбусов, заметил ребят на детской дворовой площадке, пристально разглядывающих его. Один, сидевший на скособоченном кругу облупленной металлической карусели, вдруг резко подскочил, забежал в соседний дом.

Толик вспомнил, что мать просила купить хлеба, зашёл в булочную. Выйдя с душистым нарезным батоном из магазина, направился прямиком домой. Отщипывал от румяной хрустящей корочки по кусочку, жевал неторопливо.

Путь предстоял неблизкий – около трёх километров через старый городской парк – границу зон влияния уличных хулиганов-уркаганов. Пару раз ему в этом парке пришлось отбиваться от враждебно настроенных обитателей Маринкиного квартала, цепляющихся ко всем подросткам со стандартным запросом «дай закурить!» На ответ «не курю!» шпана тут же обижалась, выкатывала претензии – «чувак, ты так больше не скажи»!

В советской школе вместе учились и отличники, и будущие «авторитеты». Последние не раз «забивали стрелку» с соперниками то в парке, то на городских пустырях. Что там они делили меж собой в застойную брежневскую пору, Толик не знал доподлинно. Но явно не доходные точки.

Разборки напоминали, скорее, любимую праздничную забаву россиян – драки «стенка на стенку». Единственным различием было то, что мастеровые с крестьянами из соседних кварталов и деревень били друг другу морды голыми руками. Ну, может, с помощью дреколья или, там, жерди из забора на крайняк.

А вот в пацанских драках применялись не только окончательно сброшенные пролетариатом и подобранные его потомством велосипедные цепи, но и куски арматуры. А чуть позже по времени – завезённые с гниющего Запада гладко отполированные бейсбольные биты.

Пришедшие с подростковой «зоны» молодые люди, приобщась там к истинным ценностям и переняв важный опыт старших товарищей-рецидивистов, использовали ножи, отвёртки и самодельные заточки.

Результат побоищ был заранее известен, но тщательно скрывался партийными и силовыми органами от внимания широких кругов общественности. Как отечественной, так и зарубежной.

Не было бунтов и кровавых междоусобиц в братской семье советских народов – ни в тюрьмах, ни на предприятиях, ни средь широких просторов сельской местности. Как, впрочем, не было в СССР и секса. Аминь!

Толик понимал риски, связанные с посещением девиц пубертатного возраста на враждебных территориях. Но он был боксёр и считал ниже своего достоинства бояться пары-тройки раздолбаев.

Однако, когда его в полутёмном по причине сумерек и обилия растительности парке нагнала ватага из семи человек во главе с Маринкиным ухажёром, он понял, что на этот раз попал. И попал крупно.

Ребятишки с ходу попытались окружить жертву. Он сумел, пятясь, отступить к здоровенному трёхсотлетнему дубу, прикрыть тыл. Ухажёр зашёл с левой стороны и «начал долгий разговор с короткого вопроса»:

– Толь, а Толь, хер помусоль?!

Не дожидаясь ответа, некто с правой стороны заехал Толику под рёбра, потом кто-то другой попытался навесить ногой по причиндалам, но промахнулся, а потом Маринкин хахаль длинным хуком в челюсть вырубил опрометчивого похитителя чужих невест. Или кто там они есть в натуре.

Очнулся Толик от приятного запаха свежеиспечённого хлеба и неприятного запаха запёкшейся крови. Растоптанный нарезной батон лежал у него прямо под носом. Из ноздрей на белую мякоть капала красная юшка.

«Опять по сопатке словил… Ну что ж за непруха такая – вечно сую куда не надо»!

Лежал он в жутко неудобной позе, поджав ноги к животу и вывернув кисти рук навзничь. Руки порядком задеревенели, настойчиво требовали немедленно исправить положение, напоминая о своей принадлежности телу острыми игольными покалываниями.

Толик с усилием оторвал голову от земли, сплюнул окрашенную в красное тягучую слюну, попытался сесть. При осуществлении этой попытки в левом боку чтой-то захрустело, как если бы потёрли друг о друга два напильника. Следом накатила боль, да такая, что перед глазами опять всё поплыло-поехало снизу-вверх и слева-направо.

Он снова вырубился.

В чувство его привёл резкий противный запах нашатырного спирта. Толик поморщился, замотал башкой, продрал глаза.

Перед ним на корточках стояла женщина в белом халате и шапочке с крестиком. В руках у неё была ватка, от которой на весь парк воняло едким нашатырём. Казалось, что даже упавшие с дуба жёлуди им смердели!

Рядом с женщиной стоял крупный мужчина в роговых очках, тоже в белом халате, но простоволосый. А за ним в полусогнутом положении, положив руки на колени и сдвинув фуражку на затылок, – милиционер.

– Он очнулся, Владимир Сергеич! – сообщила дама доктору.

– Вижу! – ответил тот.

Зажёг фонарик, раздвинул Толику веки на левом глазу.

– Следи за пальцем! – приказал он.

Стал двигать вытянутым указательным пальцем влево-вправо и вверх-вниз. Палец вонял табаком. Но нашатырь заглушал даже этот запах.

– Сесть можешь? – спросил врач после окончания процедуры.

Толик кивнул. Доктор помог ему приподняться и прислониться спиной к дереву. Подоткнул под голову резиновую надувную подушку.

В левом боку опять противно захрустело. Толик застонал.

Чуткий доктор спросил:

– Где болит? Показать можешь?

Толик кивнул ещё раз. Сморщился, как печёное яблоко. Плохо слушающейся левой рукой дотянулся до хрустяшек. Не до батонных.

Доктор задрал рубашку, осмотрел кровоподтёк, покачал головой, вынес приговор-диагноз.

– Закрытый перелом как минимум одного ребра. Клава, давай эластичный бинт! – приказал он медсестре.

Спросил:

– Голова болит? Кружится?

– Болит! – просипел Толя чужим голосом, едва открывая разбитый рот.

У него в дополнение к голове и рёбрам разболелся ещё и зуб! Хотелось заплакать. Но не хотелось выглядеть слабаком. Сжал челюсти.

– Выдохни! – приказал доктор. – Мы сейчас тебе сделаем повязку, чтобы рёбра смещались как можно меньше, и отвезём в травмпункт на рентген. Понял?

Толик кивнул.

– И кто ж эт тебя так отделал? – вступил в разговор милиционер.

Голос у него был сипловатый, простуженный. Или прокуренный.

– Репята… – промычал Толик, почти не размыкая разбухших губ.

– Да я понимаю, что не девчонки! – усмехнулся милиционер. – Ты вот, к примеру, описать их можешь? Ну, там, сколько их было? Во что одеты? Возраст, рост?

– Да оставьте вы его в конце концов со своими расспросами! – вступился доктор. – Вы же видите – у парня сотрясение мозга, рёбра перебиты, весь в синяках! Вообще удивительно, как он в сознание-то пришёл. А вам не терпится!

– Так их, хулиганов, только по горячим следам и брать нужно! – оправдался хранитель общественного порядка и достоинства. – Парень после больницы вряд ли что вспомнит.

– У него сотрясение мозга, а не амнезия! – отрезал доктор. – Ничего он не забудет, а ваши хулиганы никуда не денутся. Помогите лучше его до машины на носилках донести.

– Они такие же мои, как и ваши… – обиделся милиционер.

Но за носилки взялся. И даже пообещал позвонить родителям.

Отец Толика ко времени инцидента занимал должность директора небольшого ремонтного предприятия. Само собой разумеется, являлся членом партии, да и вообще был известный в городе человек. Депутат в райсовете. Доцент в университете.

Дело получило широкий резонанс. Хулиганов поймали и судили. А совершеннолетний Маринкин хахаль даже получил какой-то реальный срок и вместо армии отбыл прямиком в исправительную колонию.

Сама Маринка как-то пришла к Толику с визитом. Он, хоть и жалел в глубине души совращённую отчимом подругу, принял её довольно холодно. Не испытывал ни малейшего желания продолжать отношения с безотказной для всех девчонкой и хотел по-настоящему только одного – как можно скорее выписаться из постылой больницы.

В палате с ним лежало ещё человек двенадцать-пятнадцать от мала до велика, каждый со своими болезнями и прикормленными тараканами в голове. Всяк норовил расспросить о причинах попадания в клинику, рассказать о собственных болячках и взглядах на окружающую действительность.

Телевизора в травматологии не было. Протёртая сквозь сито еда однообразна и невкусна. От уколов и капельниц у Толика на ягодицах и локтевых сгибах образовались внушительных размеров синяки, а от пожираемых втихаря в нарушение больничной диеты маминых котлет с жареной картошкой – запоры.

В общем, к концу второй недели он был морально готов сбежать. Только отцовский дипломатический талант, проявленный в разговоре тет-а-тет с главврачом, и выданное разрешение покинуть лечебное учреждение «на выходные» удержали его от опрометчивого поступка. Заключение о выписке отец забрал сам спустя несколько дней.

По возвращении в школу на Толика все без исключения смотрели, как разорённые Батыем рязанцы на мстителя Евпатия Коловрата.

Завучи использовали его в качестве наглядного элемента агитации за здоровый образ жизни. Ученики мужеского полу, включая будущих криминальных «авторитетов», немедленно и демонстративно зауважали вышедшего одного на семерых паренька. Ну, а с девчонками и так всё было понятно.

На приливной волне всеобщего обожания Толик скользил, как сёрфингист на доске малибу. Учителя сквозь пальцы смотрели на постоянно ухудшающиеся оценки. Одноклассники со всей готовностью давали списывать домашние задания по математике и русскому. И уж точно любая из девчонок не отказала бы ему ни в чём. Ну, почти ни в чём!

Телефон в квартире практически не умолкал. Слух о Толиковых подвигах прошёл-прошумел по всему городу. Прекрасные Лены, Светы, Маргариты и Лорианны не давали его матери ни отдыху ни сроку.

Не выдержав постоянных марш-бросков от стирки, уборки, глажки, готовки к трезвонящему телефону, она взмолилась и Христом-богом попросила сына не давать больше никому их номер.

Тот ответил, что он-де, мол, и так его никому не даёт, а воздыхательницы передают информацию друг дружке по «сарафанному радио». Всё же после неравной борьбы с томными вдохами-выдохами номер телефона отцу пришлось сменить. На какое-то время по вечерам в квартире стало спокойней.

Толику девичьего внимания, однако, отнюдь не хватало, и он шустренько придумал новое развлечение. По субботам, когда отец с братиком ходили к ортопеду лечить колени, он выставлял на балкон радиоприёмник и врубал на полную катушку музыку многочисленных ВИА, щедро транслируемую на коротких волнах местными «радиохулиганами». Их постоянно отслеживали, пеленговали и вылавливали, но доморощенные мастера паяльных дел продолжали засорять рабочие частоты милиции, аварийных служб и скорой помощи.

 
Там, где клён шумииит над речной волнооой,
Говорили мыыы о любвиии с тобооой,
Опустел тот клён, в поле бродит мгла,
А любовь, как сон, стороной прошла…
 

Проходившие мимо девицы задирали головы на зов, обнаруживали на балконе обнажённого по пояс Толика, невольно притормаживали. Парень заводил с ними лёгкий непринуждённый разговор. Некоторые с охотой беседу поддерживали и даже соглашались зайти в гости.

– Нет, ну это уму непостижимо! – возмущалась мать. – Уходишь – одни босоножки у порога, приходишь – другие!

Толик обнаглел до такой степени, что однажды на переменке, стоя в столовской очереди за гуляшом, приложился обеими руками к упругой очаровательной попке девушки-гимнастки из параллельного класса. При всём честном народе к пышным хлебам под коричневой юбкой прильнул!

Девушка резко, по-спортивному, обернулась, глянула с любопытством прямо в голубые глаза охальника. Может, ждала продолжения мизансцены. А может, хотела испепелить озорника дотла. Кто ж его знает?!

Толик неожиданно для себя засмущался, перевёл взор на алюминиевый бак с надписью «первое блюдо». После минутной всеобщей паузы стоящие сзади возмущённым хором потребовали не задерживать раздачу кормов.

Отец с прошлого года преподавал на вечернем факультете политехнического института и только что сподобился получить звание доцента. Кафедра сочла своим долгом понудить счастливчика к «накрытию поляны».

Фуршет растянулся на целый месяц с техническими перерывами.

Новоиспечённый доцент покорно угощал маститых коллег. Всю, блин, передовую кафедру машиностроения! Мать с плохо скрываемым ужасом наблюдала за перпетуум-процессом поглощения закусок и напитков.

Толик позволил себе в пристутствии одного из поддатых светил науки высказаться на тему, что, мол, «на халяву и уксус сладкий, и хлорка – творог»! Светило немедля потемнело – для великовозрастных выскочек порой и подросток может стать эклипсом.

Поздно вечером, пока учёная братия увлечённо дискутировала на кухне, пополняя тарелки шашлычком, а фужеры коньячком, Толик пошёл принять душ. Мать укладывала спать младшего брата.

Встал на колени под гусаком, намочил голову, стал втирать шампунь в волосы. Вдруг дверь ванной резко распахнулась. На пороге предстали, поддерживая друг друга за плечи и талию, давшее обидку светило и отец.

Вначале Толик не понял, что его откровенно, как раба на невольничьем рынке, обозревают в натуральном виде взрослые упоротые дяденьки. Но заплетающийся язык отца прояснил суть.

– Я ж те грил, Пётр Григорич: сссын у меня – мммладец!

– А чо ж он тада…

– Мммладец! Но ппподлец!

Толик не знал, куда деваться со стыда. Прибежала мать. Оттолкнула мужиков, захлопнула дверь, заорала на всю квартиру:

– Ты што, муженёк, совсем сдурел?! Ему же неудобно!

– Харрроший у меня сссын! – продолжал убеждать отец обидчивого коллегу. – Но… ппподлец!

Мама вытолкала выпивох из квартиры. Толик, едва промокнув полотенцем тело, спрятался в спальне. Зарылся в одеяло с головой, зарыдал…

Мать подошла, присела на краешек кровати, попыталась обнять сына. Он оттолкнул её, отвернулся, сквозь всхлипы выкрикивал:

– Не семья вы мне! Не буду я с вами разговаривать! Не буду!

Мать тоже всхлипнула, закрыла глаза полотенцем, вышла из спальни. Отец не извинился ни вечером, ни утром, ни в последующие дни.

Петушился перед зеркалом, на упрёки и увещевания матери натужно отбрыкивался:

– Все живут под моей крышей, в моём доме, кусок хлеба имеют. Какого рожна вам ещё недостаёт?! Опомнитесь!

В секции тренер сказал, что в ближайшие полгода Толику приходить на занятия не стоит. Весной будет всеобщая школьная диспансеризация. Если врачи дадут положительное заключение о состоянии его рёбер и психики, то можно будет возобновить тренировки.

Надо было срочно чем-то заполнять свободное время. Один из зауважавших его после драки школьных хулиганов, Мишка Сос, пригласил в тренажёрный зал, где они с такими же конкретными пацанами «качали железо». Так Толик познакомился с новомодным бодибилдингом.

К следующему лету у паренька стали постепенно очерчиваться плечевой пояс и рельефые «кубики» на прессе.

В клубе царила атмосфера безоговорочной поддержки «своих» в любых жизненных ситуациях, включая нередкие «разборки» с соперничающими заведениями. И такое же безоговорочное подчинение «пахану» – накачанному неулыбчивому директору, говорящему медленно, мало, но смачно.

– Всем улыбаться – зубы окисля́тся! – учил он. – И зарубите себе на носу, пацаны, чем меньше у мужика понтов, тем чётче он фильтрует базар.

Ближе к весне у Толика и его сверстников опять забродил тестостерон в кровяном сусле. Понизить его уровень не удавалось даже удвоением физической нагрузки в спортзале.

Парень самоотверженно потел под хриплый голос Владимира Семёновича Высоцкого, гремящий под расстроенную напрочь гитару:

 
Да и утром всё не так,
Нет того веселья:
То ли куришь натощак,
То ли пьёшь с похмелья…
Ийэх, раз, да ищо раз!
Да ищо многу… многу, многу, многу, многу ррраз!
Да ииищо ррраз! Да ищо многу, многу раз…
 

Восхищался Аркадией и Молдаванкой вместе с «шансонье» Аркашей Северным:

 
Ах, Одесса, жемчужина у моря!
Ах, Одесса, ты знала много горя!
Ах, Одесса, любимый южный край!
Живи, моя Одесса! Живи и расцветай!
 

Тренер обратил внимание на чрезмерное количество «блинов» на отжимаемой Толиком от груди штанги, посоветовал качаться без фанатизма во избежание прихода на постой верного спутника тяжелоатлетов – почечуя.

– Те скока лет? – поинтересовался «пахан», называемый «качками» также Олег Юрьич или, коротко, – Юрьич. – Семнадцать?

Помог Толику положить штангу на стойки.

– После тренировки зайди в каптёрку. Базар есть.

Сполоснув торс, Толик зашёл к шефу. Была середина апреля, центральное отопление уже отключили, и Юрьич предложил подопечному согреться чайком. Тот с удовольствием согласился.

– Ты ведь боксом занимался. Так? – начал разговор тренер.

Толик отхлебнул заваренного на душистых алтайских травах напитка.

– Было дело, – согласился, не выпуская из рук горячую кружку. – Почти год ходил.

– А чо бросил? – продолжил расспрос Юрьич, подливая себе кипятка из самовара.

– Да я бы и не бросил… – замялся Толик. – Просто тренер после травмы сказал, что надо на время притормозить.

– Какой травмы? – подул на пар, поднимающийся над бокалом, Юрьич.

– С гопниками подрался, – нехотя сказал Толик. – Их больше было.

– Понятно, – кивнул пахан. – Ну, а причина драки? Или просто «докопались»?

– Из-за девчонки… – потупил голову ученик.

Понимал, что босс за это его не похвалит.

– Заступился? – уточнил Юрьич. – Или не поделили?

– Не поделили, – совсем упал духом парень.

– Нашли из-за чего бодаться! – хлопнул себя по колену тренер. – У тя столько этого добра будет, что надоест! Любая баба на передок сла́ба…

Он поставил бокал на покрытый оргстеклом стол, глянул испытующе.

– Слушь сюда! Скорость удара ты не потерял. Костяк и мышцы укрепил, а гибкость у тебя ещё натуральная, возрастная. Короче, тут у нас с одобрения соответствующих инстанций организуется секция по изучению каратэ. Боевая борьба такая, японская. Слыхал?

– Не-а… – задумчиво протянул Толик. – А чо там делают?

– Бьют и отражают удары! Короче, вести секцию будет один сириец. Второкурсник с училища. Набирают строго двадцать человек. Пасти это дело будут… сам знаешь кто! Так что решай, в масть тебе это по жизни или как? От себя могу добавить, что перспективы очень заманчивые. В органы попасть желающих – херова туча! Ежели не лоханёшься, все в шоколаде будут.

– А ответ когда давать? – полюбопытствовал Толик.

– Чем скорее, тем лучше! Но предкам скажи обязательно.

Вечером Толик поведал дома о предложении тренера. Мама сразу стала отговаривать его.

Её старший брат, дядя Лёва, служил офицером КГБ. Именно поэтому он и переезжал так часто со своей семьёй из одной страны в другую.

В Корею и Венгрию по молодости не попал, а вот в Чехословакии в 1968-м поучаствовал. Потом курировал прокладку сверхсекретного кабеля связи по морскому дну в Болгарию. А сейчас в ГДР жил. В Вюнсдорфе.

Выглядел дядь Лёва внешне, как чудотворец Николай Мирликийский – с такими же резко очерченными скулами, похожим на яхтенный кливер носом, впалыми глазами и впечатляющей залысиной. Но чудотворец постился, молился, великими подвигами всячески изнурял себя. А вот почему дядька так высох?!

Обожал дядь Лёва охоту и рыбалку. Демонстрировал друзьям и родственникам фото с метровой щукой, выловленной им в одном из водоёмов Восточной Германии.

Толик, глядя на фото, сразу вспомнил старую сказку о Емеле-дурачке, получающем по щучьему веленью, по своему хотенью всё што хошь. И новую, братьёв Стругацких – «Понедельник начинается в субботу». Вот интересно б узнать: а сказочный Емеля был такой же востроносый?!

Он поинтересовался как бы невзначай, выполнял ли дядькины желания пойманный трофей? Достаточно ли было чекисту только звонко чихнуть и многозначительно высморкаться? Или офицер «призвал его к ответу» как раз за небрежное отношение к исполнению служебных обязанностей?!

Дядька предпочёл промолчать. Видимо, потому, что щуки и носы кливером в его ведомстве имели сакральное значение. Хоть в старых сказках, хоть в новых директивах.

Отец же, то ли с восторга, что сына могут взять в органы, то ли с припорошённого новостями шлейфа вины за свои пьяные подвиги, начал нести какую-то пургу про строительство развитого социализма, священный долг и почётную обязанность. А ещё про то, что все мы должны быть «колёсиками и винтиками» в несокрушимой машине советского государства.

Толик, успев повидать на улице реальную, а не газетную, жизнь, весьма благоразумно не перебивал папашу и безропотно дослушал его агитпроп до победного конца. Хотел в какой-то момент напомнить про недавнюю утрату партбилета и бессонные ночи «Винтика и Шпунтика», но сдержался.

В новую секцию решил записаться. А вот в комсомол так и не пошёл.

В группе их было ровно двадцать человек, все одногодки. На занятия ходили трижды в неделю в спортивный зал военного училища связи.

Посторонних не пускали, подглядывать за тренировками в окна тоже не позволяли. Специально выделенный на должность сторожевого пса ефрейтор из взвода обслуги иностранных курсантов гонял досужих ротозеев почём зря. Заливался непечатным лаем, грозил порвать нарушителей, как Тузик грелку!

Тренировки проходили всегда одинаково: разминка, прыжки руками вперёд через стоящего в партере партнёра, коллективное изучение ударов и блоков защиты, растяжки и спарринги.

Сирийский сенсэй был росточком невысок, комплекцией худощав. Зато имел роскооошные чёрные усы и блаародную проседь на висках!

Звали его Ахмед Аль-кто-то-там, и был он, как выходец с арабского Востока, хвастлив до бесконечности воистину космической. И так же бесконечно горд и обидчив.

С его слов, он успел побывать в плену у израильтян, бессовестно отобравших десять лет назад у Сирии Голанские высоты. Случилось это во время ночной вылазки мстителей из городка Эль-Куне́йтра на отжатые у них во время Шестидневной войны стратегические холмы. Науськиваемые и снабжаемые Кремлём, арабы объединились и учинили войну Судного Дня. Такую же бесславную, как и предыдущая.

Иорданцы, египтяне, сирийцы и иже с ними потеряли тогда горы поставленной Союзом техники и кучу собственного народу. Но не боевой дух. Вылазки и теракты продолжались без устали.

Дело было в феврале 1974-го, соседний пик Хермон весь покрылся снегом. Как ромовая баба сахарной патокой. И Голаны тоже слегка припорошило рыхлым сахарком. Вот сирийцы и решили полакомиться!

Карабкаясь по крутому склону, Ахмед поскользнулся, пополз вниз, отчаянно цепляясь за кустики, а когда наконец притормозил всеми конечностями, в анус ему недружелюбно упёрлось нечто весьма твёрдое. К счастью, это оказался всего лишь ствол винтовки М-16. Держал её хамски улыбающийся израильтянин.

Ахмед оставил на земле свой «калаш», сложил поднятые руки за затылком, медленно встал. Шайтанов было двое.

Один из них взял автомат, повесил себе на плечо, а второй постыдным стволом винтовки подтолкнул его на тропу, ведущую к укрепрайону наверху холма. Ахмед начал медленно подниматься.

Идти по узкой дорожке можно было только гуськом. Первым шёл израильский хайя́ль с ахмедовским автоматом, вторым голанский пленник. Замыкал процессию всё тот же хамски улыбчивый иудей с М-16 наперевес.

Куда-то подевалась, как вместе со снегом испарилась, вся сплочённая команда храбрых сирийских сладкоежек. Кругом было так тихо, что с редкими порывами ветра до Голан временами долетал заунывный утренний призыв к намазу муэдзина с минарета в Эль-Кунейтре.

В этот момент щуплый сенсэй всегда понижал голос, прищуривал глаза, натягивал на лицо героическое и мстительное выражение. Как Абдула из «Белого солнца пустыни», когда хотел убить любимую жену Джамилю.

– Аллаху акбар! Перед форт на висате, где тарапа сталь широк, я пользавал беспечнаст канваир и бежаль. В адин пирижок два удар делаль!

Ахмед на каждой тренировке показывал этот прыжок, растягивал ноги в эффектном шпагате на высоте собственной головы. А ещё любил демонстрировать мава́ши-гири и застывать в том же шпагате с выше-плеча-вытянутой ногой, как бы приглашая учеников запечатлеть его образ у себя в памяти на веки вечные.