Loe raamatut: «Лю»

Font:

Глава 1
Самый смелый цирковой номер во Вселенной

В полночь на круглой арене цирка остались мы четверо. Над головой отсвечивали натянутые в воздухе канаты и лесенки – точно кто‐то пытался поймать огромной сетью многочисленные луны нашей планеты. Сооружение, которое по маминой задумке должно было изображать египетскую пирамиду, больше походило на невероятно разросшиеся строительные леса. Высокие, в несколько ярусов, ряды зрительских скамей отбрасывали густую тень на простирающиеся до самого горизонта искрящиеся рудники. Оттуда доносилась заунывная песня бредущих домой шахтёров.

– Надо было проводить представление в столице, на большой сцене, – убеждала мама. – Здесь едва вместятся три тысячи зрителей, а там могли все шестьдесят.

– С ума сошла? – спокойно возражал директор цирка, худой и черноволосый Фабио. – Я и так вложил в эту затею последние деньги. План прежний – если завтра всё пройдёт без сучка без задоринки, тогда и берём большую сцену. У нас ведь даже рекламы толком не было.

– Рекламы не было, а желающих увидеть представление оказалось в десять раз больше, чем билетов! – спорила мама. – Ролики с дрессировкой глоцца, которые я выкладывала во Всесеть, собирают миллиарды просмотров. Миллиарды! А мест хватило на жалкие три тысячи зрителей.

– Уточню: три тысячи прилетят не на твоё выступление, а поглядеть, как глоцц тебя сожрёт, – вставил словечко клоун Клёпа. Он в привольной позе развалился на песке в том же виде, в каком был на вечерней репетиции: в гриме, помятой шляпе и широченном оранжевом костюме в зелёный горошек. – Ты комментарии к этим роликам видела? Это же ад адский. Я в людях разуверился, их читая.

Я поёжилась. И против своей воли обернулась, чтобы бросить взгляд в самый конец аллеи с вольерами цирковых зверей. Туда, где стояла клетка с глоццем.

Издали она казалась совершенно пустой – глоцц погасил свои огни и, наверное, спал. Впрочем, спят ли глоццы?

Глоццы – тёмная загадка природы, с ними вообще всё не так, как с другими животными. Первая странность: они водятся сразу на множестве планет. Так не бывает: каждое животное появилось на какой‐то одной планете, где и обитало, пока люди не начали осваивать космос. С тех пор, конечно, не раз случалось, что зверей с одной планеты перевозили на другую. Например, у меня когда‐то была морская свинка, а морские свинки вообще‐то с Древней Земли.

Но сейчас животных с родных планет вывозят редко – экологи строго следят за этим с тех пор, как кролики съели все растения на Пахте, а шляпоротники выдышали кислород на Севги. Животных можно приобретать лишь в нескольких целях – например, для зоопарков. И тут мама нашла одну хитрую лазейку в законе – дело в том, что никому и в голову не пришло запретить покупать их для цирковых представлений.

Цирки давно канули в прошлое. Сейчас, когда у нас есть Всесеть, которая трещит от развлечений на любой вкус, на нормальных планетах никто не захочет смотреть на дрессированных животных или клоунов. Но только не у нас на Барахуте.

Публика на планете простая – шахтёры. Денег у них немного – чтобы провести на планету полноценный канал связи и играть в современные игры, их не хватит. Обязанности у шахтёров тяжёлые, развлечений никаких. Зато у них есть работа! Настоящая работа, за которую платят. Они не сидят на пособии, как большинство людей – ведь роботы давно уже делают почти любую работу намного лучше, чем люди. Дело в том, что добывать кристаллы зилзилла опасно – между скалами то и дело проскакивают молнии, и шахтёр из своей будки должен постоянно следить, чтобы нарезающий кристаллы робот не воспламенился.

Вот перед этими суровыми людьми наша скромная труппа и выступает. У нас есть клоуны, акробаты и звери со всей Ойкумены. Даже тигры с Древней Земли. За зверей отвечает мама. Она прекрасно находит общий язык со всеми животными. А вот с людьми, как ни странно, не всегда.

Мама спасает из зверинцев на разных планетах животных, которых хозяева держат в тесных клетках и кормят через раз, и привозит сюда. У нас просторные вольеры, и дрессирует своих питомцев мама только гуманными методами. Понимает зверей она так хорошо, что стала единственным во Вселенной человеком, который сумел заставить слушаться глоцца.

Как к нам попал глоцц? Такими животными никто не торгует. И дело даже не в законах. Никому бы в голову не пришло запрещать торговать глоццами, потому что ещё никому до сих пор не удавалось поймать ни одного. Пытались самые известные охотники, даже целыми отрядами. Об этом есть ролики во Всесети, но смотреть их я настоятельно не советую.

Мы на своего глоцца наткнулись случайно. Однажды цирк пригласили на обратную сторону планеты, в столицу – единственный настоящий город на нашем Барахуте. Два часа подряд мама ходила по проволоке, тигры прыгали через обручи, а медведи катались на летающих самокатах. Дети аплодировали, их родители, как обычно, скучали, глядя в голограммы своих спутников. Выступление прошло на ура, но при оплате случился небольшой скандал.

– Всё было отлично, спасибо! – поблагодарил труппу пригласивший нас импресарио, когда представление закончилось. – А теперь давайте устроим фотосессию с тиграми на руках, дети очень хотят.

– С тиграми нельзя, это опасные хищники, – удивилась предложению мама.

– Как? А с виду такие милашки, – недоумевал импресарио. – Но ведь нельзя совсем без фотосессии! Мы в рекламе пообещали, что гости смогут сняться с животными. Дети почувствуют себя обманутыми!

– Это лучше, чем если они почувствуют себя мёртвыми, – встрял Клёпа.

– Ну хоть вот этого енотика дайте детям потискать! Вон он чудненький какой, – настаивал импресарио.

– Вообще‐то это гиена, – мама едва уберегла игривые руки собеседника от острых зубов ощетинившегося пятнистого зверя.

В итоге нам заплатили только половину от обещанного. Расстроенные, мы засобирались домой, но мама объявила, что ей требуется культурный отдых. И заставила меня, Фабио и Клёпу отправиться вместе с ней смотреть Поющие сады – единственную настоящую достопримечательность на планете.

Мы запарковали наш небольшой космолетик у входа в Поющие сады, с трудом отыскав место между рассыпанных среди деревьев причудливых статуй.

– Желаете увековечить себя в мраморе? – поинтересовался робот-привратник. – Статуя на месяц обойдётся в пять кредитов, каждое последующее продление будет стоить столько же.

– Желаю, – твёрдо сказала мама и достала свой спутник, простенький, похожий на мыльницу. – Оплати, пожалуйста. А вы примите какие‐нибудь вдохновляющие позы, – обратилась она к нам.

Когда оплата прошла, началось настоящее чудо. Я такого ещё не видела. Прямо из бетонной плиты, на которой мы стояли, начали расти мраморные головы статуй. Было ощущение, что группа пловцов неспешно поднимается из воды. И это были не какие‐то незнакомцы, а мы, только мраморные! Когда показались лица, я чуть не захлопала в ладоши – так удалось роботу передать выражение лиц.

Робот нежнейшими мраморными витками изобразил беспорядок на голове у Клёпы, резкими штрихами набросал предельно собранный вид Фабио. Выглядела скульптурная группа монументально, глупо и смешно – как ни пытались мои друзья изобразить на своих лицах глубокомысленное выражение, ничего не вышло. Памятник застал нас всех врасплох, подсмотрел, какими мы все бываем в обычной жизни.

Кто получился действительно хорошо – так это мама: стройная, гибкая, с улыбкой на губах. Впрочем, собой я тоже немного погордилась – несмотря на сгорбленные плечи и кислое выражение физиономии, вышла вполне себе уменьшенная двенадцатилетняя копия мамы.

– Охота тебе деньги тратить, – проворчал Клёпа, критически осматривая свою фигуру, напоминавшую одетый в костюм развесистый баобаб. – Ну, простоит тут наша статуя месяц, а потом с нас потребуют продлить услугу, и тебе нечем будет заплатить.

– Всё равно приятно, что посетители целый месяц будут проходить мимо, гадая, что это за стадо весёлых обезьян.

– Не стадо, а стая, – поправил Клёпа.

– Нет. Про обезьян надо говорить: стадо. Я знаю, я биолог.

Это правда. Мама – биолог. Она не всегда была циркачкой.

В первые десять минут экскурсии по заповеднику Клёпа успел пережить несчастную любовь. Ему приглянулась наша симпатичная девушка-гид. Набычившись, он брёл за ней в толпе туристов, время от времени шумно поддакивал её репликам и напряжённо придумывал, чем бы привлечь внимание. А когда его фантазия истощилась, подобрал с земли какую‐то каменюку, подбежал к девушке и спросил:

– Барышня, это не вы уронили кирпич?

– Ты же её до смерти напугал! – отчитывала мама Клёпу, когда он, пристыженный и притихший, промокал лоб платком у тихо журчащего фонтана.

– Вам, простым смертным, не понять, как трудно артисту с двадцатилетним стажем переходить с возвышенного языка клоунады на обычный человеческий, – вздыхал Клёпа.

Прекрасная гидесса поспешила увести туристов подальше, и мы решили исследовать заповедник самостоятельно.

Мама бодро скакала по скалам, а мы, потея, пытались за ней поспеть. Было раннее утро, и цветы как раз начали распускаться. Раскрывались, тихонько звеня, крохотные голубые колокольчики. Сверкая каплями раскалённой лавы, журчали ярко-красные пахучие бутоны. Сад воздействовал сразу на все органы чувств – звенел, блистал, источал аромат, касался ног тёплым бархатом листьев.

Мама ходила между цветов, восторгалась и рассказывала о ботанике. Фабио честно пытался слушать, а Клёпа томился – пока не сообразил, что, если тайком пинать ногой мясистые стволы цветов, они выдают фальшивые ноты. Одним словом, никто не скучал.

Поднимаясь по скалам, мы вышли на удивительно красивую поляну, где росли самые разные цветы – от крохотных до большущих, в человеческий рост. Сперва раскрылись, точно удивлённые глаза, маленькие фиолетовые чашечки, заплакав на тысячу голосов. Затем распахнулись розетки солнечно-желтых цветов – и в воздухе зазвенели тоненькие скрипки. И вот загремел настоящий оркестр: повсюду возникали яркие пятна – малиновые, фиолетовые, оранжевые, иссиня-чёрные.

Сад светился и играл, трубил и гремел, а мы пробирались через эту симфонию звуков в самую середину рощи, где рос удивительный гигант – огромный, размером с целый дом, бархатно-чёрный цветок. Мелодия звенела и бушевала, стонала в верхушках деревьев и плакала в траве, уносилась на крыльях птиц и затихала в густом, сладком воздухе.

А потом, загудев могучим контрабасом, раскрылся самый большой, бархатно-чёрный цветок – и мы увидели, что внутри сидит глоцц.

Позже мы не раз вспоминали этот момент – и всегда шутили и смеялись. А тогда все испугались до мурашек. Все мы, конечно, видели стерео с глоццами, но никто и подумать не мог, что столкнётся с одним из них в реальной жизни. Все мы видели в новостях сюжеты о людях, чьи дома пострадали от метеоритного дождя или были смыты цунами – но кто же всерьёз допустит мысль, что это может случиться с ним, тем более так неожиданно? Никто не ждёт, что из платяного шкафа выпрыгнет тираннозавр.

Глоццев никогда не встречали рядом с большими городами, но где‐нибудь в глуши они могут появиться практически на любой планете. И всегда – чтобы натворить больших бед. Во Всесети каждый может посмотреть ролик бойни в монастыре Белоснежных Лилий. Только предупреждаю – зрелище не для слабонервных. Монахи собрались на весенний праздник в просторном зале с деревянными колоннами. Молодой послушник зажигает свечи перед алтарём – большим белым цветком, и из-под его лепестков одна за другой вылетают и начинают порхать по всему залу удивительные птицы – красные, жёлтые, зеленые. Это настоящее чудо – никто не знает, откуда берутся эти прекрасные птицы, среди которых не найдёшь двух одинаковых.

Вдруг на ступенях, в полумраке, появляется сверкающий, как неоновая реклама, глоцц. Один прыжок – и он в самом центре зала. Почтенные отшельники оборачиваются на него, недоумевают: что это за зверюга? А монстр смотрит направо, налево – а потом начинает дуть то на одного монаха, то на другого – и там, где только что был человек, остаётся только фиолетовое облачко. Люди с криками бегут прочь, роняя вазы и рассыпая по залу красно-жёлтые цветы.

Да, вот такие глоццы свирепые. И главное, никто не знает, почему. Все звери нападают с какой‐то целью: хищники – ради еды, могучие травоядные – чтобы защитить свою территорию. И только глоццы, кажется, делают это просто ради развлечения.

Теперь вы понимаете, почему мы все застыли как вкопанные. Глоцц уставился на непрошенных гостей чёрными глазницами и поднял свои страшные лапы, из которых эти зверюги стреляют какими‐то сгустками плазмы, похожими на ракеты. Мама и Фабио оказались прямо перед чудовищем, а Клёпа успел нырнуть в ближайшие кусты, откуда жестами подзывал меня. Умом я понимала, что нужно добежать до мамы, схватить её за руку и утащить оттуда – но сдвинуться с места не могла.

Фабио повёл себя гораздо мужественнее. Всегда предусмотрительный, он даже захватил в этот дикий парк пистолет. Но привычка к аккуратности сыграла с ним злую шутку – собираясь, он положил пистолет в кобуру, кобуру убрал в непромокаемый чехол, а чехол спрятал на самое дно рюкзака. И пока в попытках добраться до оружия он дёргал сперва одну заевшую молнию, а потом другую, маме пришлось действовать в одиночку.

Она вдруг пошла навстречу чёрному цветку, тихо бормоча какие‐то слова – точно молитву читала или произносила заклинание. Глоцц смотрел на неё, наклонив голову вбок, будто вглядывался или вслушивался – а затем вдруг опустил передние лапы, задвигал мешаниной ног и выбрался из цветка, став рядом с мамой и почти касаясь своей мордой её лица.

У меня в горле пересохло от ужаса, но мама спокойно повернулась и пошла к космолёту – и глоцц последовал за ней. Они выглядели как два собеседника – мама нараспев произносила какие‐то фразы тем же тихим голосом, а глоцц внимательно слушал. Мы двинулись за ними – я шла, отчаянно потея и с пересохшим от страха ртом. Когда мы пришли на корабль, глоцц покорно забрался в одну из пустых клеток, и мама его там заперла.

После этого все словно очнулись.

– Что ты затеяла? – горячо зашептал Клёпа, когда мы собрались в кабине космолёта. – Хочешь, чтобы он нас тут всех спалил?

– Ничего он нам не сделает. Хотел бы – уже сделал.

– Спасибо, что нас всех спасла, – тихо поблагодарил Фабио. Вид у него был ошарашенный.

– Да, это был поступок! – патетически восхитился Клёпа. – Поступище! Деяние! Акт самопожертвования ради друзей! Но расскажи всё‐таки, что ты ему говорила? Сперва я подумал, это что‐то вроде: «Не убивай, прошу! У меня маленькие дочь и зарплата» – но ты ведь битых полчаса ему что‐то рассказывала.

– Тьфу на тебя! – возмутилась мама. – Если тебе так интересно, что я говорила, мог бы подойти ближе и послушать, а не прятаться в цветах.

– Мне нельзя умирать, – оправдывался Клёпа. – Я должен денег многим людям и не могу уйти, не вернув долги.

– Ты и мне должен десятку, – напомнила мама.

– Долги – как тайная любовь, о них нельзя вслух, – философски заметил клоун.

– Это самая странная история из всех, в какие я попадал, – резюмировал Фабио с озадаченным лицом. – Но правда, Алисия, что ты собираешься делать с глоццем? Давай высадим его поскорее, пока он бед не наделал.

– И не подумаю. Глоцц – это наш шанс выбраться отсюда, – спокойно ответила мама.

– Откуда?

– Ой, не делайте вид, что не понимаете. Закисли мы на этой планетенке. Ты, Клёпа, всю жизнь мечтал развлекать шахтёров, которые половины твоих шуток не понимают? А ты, Фабио, правда считаешь, что хуже этого столичного дурака-импресарио? Про Лю я вообще не говорю – ей давно пора в настоящую школу.

– Лю – светлая голова, несомненно. Но какое отношение это имеет к глоццу? – недоумевал Клёпа.

Тогда никто и предположить не мог, что задумала мама и чем всё это обернётся.

* * *

Я в цирке родилась и выросла. Мама постоянно спорит с Фабио и Клёпой, но на самом деле они – моя семья. И я давно бы училась дрессировке и воздушной акробатике, если бы мама не была против. Её мечта – вывезти меня с этой богом забытой планеты и дать мне образование. Она говорит, что у меня отличные способности к наукам, и будет преступлением, если я повторю её судьбу.

Когда‐то она сама подавала большие надежды – вместе с отцом изучала диких животных на разных планетах. Но потом родилась я. Папа не захотел бросить любимую работу и найти постоянный дом. А маму занесло в этот уголок космоса. Очень скоро она поняла, что никакой другой работы, кроме ремесла укротительницы животных в цирке, который она же сама и создала, она тут не найдёт. А ведь меня надо учить, покупать мне книги. Конечно, государство обеспечивает нас самым необходимым – мы не умираем с голоду и не ходим в одежде из листьев. Но чтобы развиваться и чего‐то добиваться в жизни, пособия не хватит – мама постоянно об этом твердит.

– И всё‐таки, при чём тут глоцц? – настаивал Клёпа.

– Я буду его дрессировать, – твёрдо заявила мама. – Поставлю с ним такой номер, что смотреть его прилетят с самых дальних планет. Самый смелый цирковой номер во Вселенной.

– Ты с ума сошла, – только и сказал клоун. А я стояла у крошечного окна, из которого была видна клетка, и зачарованно рассматривала глоцца.

Отличий от всех животных во Вселенной у глоццев хоть отбавляй. Они состоят из каких‐то сверкающих линий, которые то сплетаются друг с другом, то парят по отдельности. Есть ли у них желудок, сердце, лёгкие? Лапы это у них, щупальца или вообще какието ветки с когтями? Я не уверена, что даже учёные в курсе, как они устроены. Никто не знает, чем они питаются. Живя у нас в зверинце, глоцц ни разу не проявил интереса ни к какой еде. Сперва мы боялись, что он умрёт с голоду, а потом просто привыкли.

Единственная постоянная часть тела у них – это морда. Её ни с чем не спутаешь: она похожа на тысячелетний череп, найденный в безлюдной пустыне. У глоцца нет глаз – только две чёрные впадины, и какоето подобие рта под ними, и всё же одного взгляда на его морду достаточно, чтобы понять – он на тебя смотрит. И в этих пустых глазницах, на самой глубине, прячется какой‐то злой смех.

Я не выдумываю – такое впечатление от глоцца у всех. Его никто не любит – кроме моей мамы, конечно. Даже двигается он не так, как обычные животные – словно прорастает через пространство, как молния, которую сняли на стерео в замедленном режиме. Однажды, когда я обедала, к нам в вагончик забралась голодная крыса – прыгнула на стол и вырвала прямо из рук кусок сыра. Так вот – даже тогда мне не было так гадко, как в те моменты, когда я просто смотрю, как глоцц перемещается из одного угла клетки в другой, подрагивая сразу десятком конечностей, часть из которых похожа на воздетые к небу человеческие руки, а другая – на паучьи лапы. Жуткие твари.

Несмотря на всё это, глоцц был удивительно смирным всю дорогу. Таким смирным, что можно было бы подумать, что глоццы бывают разные и некоторые из них добрые. Если бы это не был тот самый зверь, который испарил пятьдесят охотников на Куркме залпами ракет из лап. Его легко узнать по треугольной фиолетово-зеленой морде, её хорошо видно на ролике, который остался от той экспедиции. Это совершенно точно был он. Пока мы летели домой, я пересматривала и пересматривала этот ролик.

Животные не смотрят ролики во Всесети, но, когда мама привезла глоцца, в зверинце наступила странная тишина. Львы и тигры жались по углам. Они не выбрались из укрытий, даже когда пришло время кормёжки. Нам пришлось поставить клетку с новым питомцем далеко от других вольеров, в самом конце зверинца. Мама каждый день выпускала его – сперва просто гуляла с ним по лужайке, потом начала дрессировать.

Директор и клоун ежедневно приходили смотреть на её репетиции – и непременно произносили слова поддержки.

– У тебя ничего не получится, – говорил Фабио.

– Глоцц тебя сожрёт, – убеждал Клёпа.

– Придётся закрыть цирк, – вздыхал Фабио.

– Бедная сиротка Лю, – предрекал Клёпа.

Но репетиции шли как по маслу. Мама не хотела, чтобы я смотрела, но я пряталась где‐нибудь за деревом и издали наблюдала, как мама с глоццем ходят по канатам, перепрыгивают с одной площадки на другую, выполняют сложнейшие трюки. Когда мама отработала основные номера, на арене появились рабочие. Они начали возводить грандиозное сооружение из досок, лесенок и верёвок – придуманную мамой «египетскую пирамиду».

– Ты уже сейчас могла бы заработать больше, чем на этом представлении, – критиковал маму Клёпа. – Твои записи с репетиций – это просто бомба! Люди готовы к нам лететь, чтобы просто посмотреть на живого глоцца. И любые деньги согласны платить.

– Я никого сюда не пущу, пока не буду на сто процентов уверена, что это безопасно, – отрезала мама.

Репетиции проходили гладко, а вот жизнь в цирке, наоборот, разлаживалась на глазах. За те четыре месяца, что у нас жил глоцц, звери к нему так и не привыкли: они уже не расхаживают по вольерам, а выходят из своих убежищ озираясь, быстро едят и убегают обратно. И только глоццу всё это до лампочки – он не проявляет ни малейшего интереса ни к кому, кроме мамы. Даже когда из степи приходят злые грозы и мы с мамой прячемся в своём вагончике, глоцц спокойно сидит в клетке, равнодушный к ливню и молниям и думает о чём‐то своём.

Не привыкли к нему и люди. Шахтёры вообще‐то мужчины бесстрашные, им случается выволакивать сгоревших роботов, ползая под грохочущими, как пушки, электрическими разрядами – но за эти месяцы никто из них не заглянул к нам посмотреть на величайшую диковинку во всей галактике. И я вынуждена признать, что они боятся – как боятся все, кроме мамы: и Фабио лишний раз не пройдёт мимо клетки с глоццем, и Клёпа редко забредает в эту часть зверинца. А наши силачиатлеты и вовсе переселились в шахтёрский посёлок, подальше от нас.

Дрессировать зверей стало трудно, и цирк был бы обречён на разорение, если бы не…

Если бы не завтрашнее выступление. Если оно пройдёт как запланировано, мы все станем очень богатыми. И мы с мамой наконец улетим куда‐нибудь, где есть школы с живыми учителями, и небоскрёбы, и вообще цивилизация. Глоцц, как ракета-носитель, вытащит нас на орбиту нормальной жизни, говорит мама. Хотя мне будет жалко покидать родной Барахут.

– Мам, мне и тут хорошо, – не раз уговаривала я маму. – У меня тут всё есть – и друзья, и игры, и ты. А учиться я могу через Всесеть.

– Это потому что ты ничего не видела, кроме наших рудников. И не представляешь, какой мир огромный. Тут даже других детей нет, с которыми ты могла бы подружиться. Нельзя всю жизнь общаться со старичками вроде нас.

И вот мы сидим на песке арены накануне выступления. Всё готово, и нас переполняет весёлый ужас – нам и страшно, и любопытно, и не терпится узнать, что будет дальше. Нас словно приподнимает за волосы радостное возбуждение. Даже Фабио только пытается быть собранным, а на самом деле переживает больше всех.

– Ты помнишь, что в красную зону заходить нельзя? Она флажками отмечена, – Фабио очертил пальцем обширный кусок в боку нависавшей над нами пирамиды.

– Помню. Четверть конструкции толком не закрепили. Отличные дорожки можно было бы проложить.

– Их можно понять. В непростых условиях работают.

– А что тут непростого – доски закрепить? У них два месяца было.

– Ну как же. Они говорят: «Зверь».

– Да его клетка в километре от них стоит! – удивилась мама. – Они его даже не видят оттуда.

– Сглаживает он их.

– Чего?

– Ну, сглазивает. Сглазит. Как правильно сказать? Всё время неприятности из-за того, что он тут, говорят. То одному молоток на голову упадёт, то другой оступится и с верхотуры свалится.

– Ааа, вон оно что. То есть мы им платим за суеверия! – взвилась мама. – А если у нас под пирамидой чёрная кошка пробежит, они ещё десяток досок не закрепят? А если баба с пустыми вёдрами – выходной возьмут?

– Обязательно их оштрафую, – пообещал Фабио. – Но в красную зону всё равно не ходи. Я специально Лю посажу напротив этой зоны, чтобы она тебе печально смотрела в глаза, напоминая, что у тебя останется сиротка-дочь.

– Я её не разгляжу оттуда, – улыбнулась мама и пальцем погладила меня по волосам.

– Так, двенадцать, – Фабио посмотрел на циферблат ручных часов. – Пора расходиться, завтра с шести утра начнут прибывать первые корабли. Хоть бы пару часов сна перехватить перед завтрашним утром. Помолюсь перед сном за тебя.

– А я не помолюсь, – Клёпа поднялся с песка, отряхивая свой мешковатый костюм. – Я атеист, мой организм обезбожен. Но я буду держать за тебя кулачки, скрещивать пальцы на удачу и делать все эти милые суеверные штучки, которые доступны атеистам.

Директор и клоун пожелали спокойной ночи и ушли. Нам тоже пора было идти в свой вагончик, но сил встать и добрести не было.

– Мам, а у тебя точно получится? – спросила я.

– Не может не получиться. Мы двадцать раз всё отрепетировали.

– Почему ты так уверена? Я же до сих пор не знаю, как ты его дрессируешь. Почему ты всё держишь в тайне?

– Потому что у каждого циркача должны быть свои секреты, – улыбнулась мама. – Иначе тому, что умеет один, научатся все.

– А расскажи, как ты его уговорила пойти на корабль! – потребовала я. – Ну от родной дочери тебе не стыдно скрывать?

– Ой, да там такая глупая была история, – засмущалась мама.

– Тем более расскажи!

– Даже не знаю… Ну слушай: мы тогда все струхнули, и я не меньше других. Так вот, когда Клёпа удрал в кусты, а Фабио стал возиться с рюкзаком, пытаясь достать пистолет, я оказалась лицом к лицу со зверем. Он стоял передо мной такой грозный, с этими своими лапами, из которых он стреляет ракетами, и я не понимала, что делать. Но ведь я хорошо знаю – когда к тебе подходит хищник, надо показать ему, что ты ни капельки не боишься. А для этого надо говорить уверенным голосом, неважно что. И тут мне сильно пригодились те самые, выученные благодаря тебе, – она вытянула палец и надавила мне, как на кнопку, на кончик носа, – сказки. Когда ты была маленькая, я почти не спала. Ночью ты просыпалась каждые пять минут и требовала: «Мам, сказку! Ну ещё одну сказку!» – и я сквозь сон начинала бубнить истории, которые за тысячу ночей уже выучила наизусть, как поэмы какие‐то, – «Красную шапочку», «Колобка», «Аленький цветочек».

Глоцц смотрит на меня, а я открываю рот и говорю уверенно: «Жил-был старик со старухою. Просит старик: «Испеки, старуха, колобок!». И вижу, что глоцц остановился и задвигал какими‐то своими рогами или ушами, словно удивился и прислушивается. А я шпарю дальше: «Из чего печь‐то? Муки нету», – отвечает ему старуха». «Эх, старуха! По коробу поскреби, по сусеку помети; авось муки и наберётся!» И вот мы стоим с глоццем и смотрим друг на друга как два идиота – и вдруг я понимаю, что он меня слушает. И я продолжаю: «Взяла старуха крылышко, по коробу поскребла, по сусеку помела, и набралось муки пригоршни с две». На том месте, где Колобок убежал от деда с бабкой, глоцц опустил лапы и подошёл ко мне. Вот тогда‐то я поняла, что неплохо бы его в наш зверинец. И просто повернулась и пошла к кораблю, а он пошёл рядом. И пока колобок болтал с зайцем, глоцц оказался у нас на корабле, а на лисе я его уже заперла в клетке.

– Почему он на нас тогда не накинулся? Он же мог весь корабль испепелить.

– Лю, ты знаешь его не хуже меня! Он всегда был спокойным. За четыре месяца я ни разу не видела, чтобы он из-за чего‐то сердился. Все звери, даже такие необычные, по природе своей – добрые. Это самый главный секрет хорошего дрессировщика, запомни.

– Мам, ну какие добрые? Ты эти видео смотрела, где отряд охотников идёт по улицам города на Куркме, а глоцц…

– Так, может быть, и не надо было к нему приходить целым отрядом с лазерными ружьями? Агрессия у животных часто служит самозащите. А если глоцц видит, что не от кого отбиваться, зачем ему на кого‐то нападать? Единственное, чего я боялась – что наш новый питомец обидится на то, что его свободы лишили. Но он привык к клетке мгновенно – всегда возвращается туда после ежедневной прогулки. Может, мне просто с глоццем повезло? Люди тоже ведь разные – одни душки, другие психопаты… Наш точно душка.

– А во время прогулок ты ему тоже сказки рассказываешь?

– А как же! – рассмеялась мама. – У нас совершенно сказочный глоцц. Ему больше ничего не интересно. Других зверей он просто не замечает, а люди, в том числе одна маленькая трусиха, – тут она снова нажала мне на нос, – его сами боятся. Мы гуляем за стеной цирка, и он слушает то, что я ему рассказываю.

– Удивительная история с этим Колобком. Никогда бы не поверила.

– А вот всё правда от начала и до конца. С помощью сказок я его и дрессирую. Он у меня и по канатам ходит, и на трапеции висит под сказки.

– С ума сойти, – я была поражена. – Интересно, почему ему так интересно тебя слушать? Вряд ли он хоть слово понимает из твоих сказок.

– Иногда мне кажется, что только он один меня и понимает, – вздохнула мама, вдруг сделавшись необычайно серьёзной. Но тут же снова расцвела в улыбке. – Словом, я абсолютно, на сто процентов, целиком и полностью уверена, что завтра у меня всё получится, – мама обняла меня и в шутку повалила на песок. Я рассмеялась.

– Я спать, – объявила мама и поднялась с песка. – И ты долго не сиди, ночами прохладно.

Когда хлопнула дверь вагончика, я подняла голову и ещё раз оглядела конструкцию над ареной, а потом побрела домой. Звери кто спал, тяжело сопя в темноте, кто почёсывался в углу своего вольера, кто шумно лакал воду. Я дошла до середины зверинца и поглядела на одинокую, стоящую вдалеке клетку.

И тут мне захотелось пересилить себя. Я загадала, что если смогу сейчас подойти к клетке с глоццем, то завтрашнее выступление пройдёт без проблем.

Медленно-медленно, шажок за шажком, стараясь не шуметь, я стала двигаться к одинокой клетке. Дорожка терялась в темноте, и только клетку можно было различить по слабому блеску прутьев в лунном свете. Глоцца видно не было – скорее всего, он действительно спал. Наверное, и ему после репетиций требовался отдых.

Сердце замирало на каждом шагу. Когда я наконец подошла к клетке, ноги сделались ватными. Я боялась увидеть скрывающегося внутри монстра. И всё‐таки подняла глаза.

За стальной дверцей царила полная тишина. Сквозь прутья светили звёзды и наши маленькие луны. И больше я ничего не увидела.

Я могла поклясться: глоцца в клетке нет.

Сердце защемило от дурного предчувствия. Завтра прилетят тысячи зрителей – а глоцц сбежал! Я взялась за прутья и стала всматриваться в темноту, почти касаясь клетки носом. Где же он?

И отскочила, едва подавив крик.