Mine üle audioraamatule
Не знаю, долго ли мы спали; должно быть, долго, так как успели полностью восстановить свои силы. Я проснулся первым. Мои спутники еще храпели, распластавшись на циновке.
Мои спутники растянулись на циновке.
Едва привстав с довольно твердого ложа, я почувствовал, что в голове моей прояснилось. Тогда я решил еще раз внимательно осмотреть нашу темницу.
С виду все было по-прежнему. Тюрьма оставалась тюрьмой, пленники – пленниками. Однако пока мы спали, стюард успел убрать со стола. Ничто не указывало на скорую перемену в нашем положении, и я всерьез задумался, не придется ли нам сидеть в этой клетке до конца своих дней.
Подобная перспектива была невыносимой, и, хотя я полностью оправился от вчерашних потрясений, ужасная тяжесть вдруг сдавила мне грудь. Я почувствовал, что задыхаюсь. Легкие словно отказывались работать в спертом воздухе. Хотя наша тюрьма была довольно просторной, мы втроем явно успели израсходовать большую часть содержащегося в ней кислорода. Как известно, за один час человек потребляет кислорода столько, сколько содержится в ста литрах воздуха, замещая его равнозначным количеством углекислого газа; в результате воздух становится непригодным для дыхания.
Требовалось срочно проветрить нашу тюрьму – впрочем, как и все остальные помещения подводного судна.
Один вопрос не давал мне покоя. Каким образом капитан обеспечивал подачу воздуха в этот плавучий дом? Получал ли он его химическими методами, с помощью нагрева высвобождая кислород из бертолетовой соли[49] и используя едкое кали[50] для поглощения углекислого газа? В таком случае он должен был поддерживать какие-то отношения с материками, чтобы добывать необходимые для этой процедуры вещества. А может, ограничивался тем, что хранил запасы воздуха под высоким давлением в специальных резервуарах, расходуя его на нужды экипажа по мере надобности? Вполне правдоподобно. Или же довольствовался более простым, экономичным, а потому более вероятным способом: время от времени всплывать для дыхания на поверхность, подобно китообразным, чтобы восполнить суточный запас воздуха? Так или иначе, каким бы ни был этот способ, мне казалось благоразумным применить его без промедления.
По правде говоря, я уже давно старался дышать чаще, чтобы извлечь как можно больше кислорода из разреженной атмосферы нашей темницы, когда в лицо внезапно ударил освежающий поток пропахшего солью воздуха. Это был живительный, напоенный йодом морской бриз! Я стал жадно хватать его широко раскрытым ртом, и мои легкие напитывались свежими молекулами кислорода. В то же время я ощущал легкое, но довольно заметное покачивание. Очевидно, наш корабль, этот стальной зверь, только что всплыл на поверхность океана, чтобы набрать воздуха – на манер китов. Теперь мне был известен способ вентилирования судна.
Вволю надышавшись, я стал искать вентиляционное отверстие, своего рода «воздуховод», доставляющий сюда живительные потоки. Мои поиски увенчались успехом. Я заметил над дверью отдушину, через которую струя свежего воздуха проникала в камеру, восполняя оскудевшие запасы кислорода.
Я продолжал наблюдения, когда под влиянием живительных флюидов почти одновременно проснулись Нед и Консель. Они протерли глаза, потянулись и уже через мгновение были на ногах.
– Как спалось господину профессору? – вежливо спросил меня Консель, следуя привычному утреннему ритуалу.
– Очень хорошо, мой друг, – ответил я. – А вам, мистер Ленд?
– Спал как младенец, господин профессор! Погодите-ка… мне это только мерещится, или я в самом деле чувствую запах моря?
Нюх никогда не подводит морского волка, и я рассказал канадцу обо всем, что случилось, пока он спал.
– Вон оно что! – присвистнул Нед. – Теперь понятно, что за свист мы слышали, когда этот фальшивый нарвал кружил неподалеку от «Авраама Линкольна»!
– Именно так, господин Ленд! Это было его дыхание!
– Только знаете, господин Аронакс, я совершенно потерял счет времени. Полагаю, до ужина еще далеко?
– До ужина? Скорее, до обеда еще далеко, мой почтенный гарпунщик! Поскольку, судя по всему, наступил уже следующий день.
– Стало быть, – подхватил Консель, – мы проспали целые сутки!
– Думаю, так и есть, – подтвердил я.
– Не буду спорить, – ответил Нед Ленд. – Мне все равно, ужин или обед. Лишь бы нам уже принесли хоть что-то!
– А лучше – и то, и другое! – вставил Консель.
– Точно! – согласился канадец. – Нам полагается два приема пищи, и лично я с превеликим удовольствием смету и ужин, и обед.
– Что ж, Нед, посмотрим! – сказал я. – Очевидно, эти незнакомцы не собираются морить нас голодом, иначе во вчерашнем ужине не было бы никакого смысла.
– Если только они не хотят нас откормить! – предположил Нед.
– Ваши подозрения совершенно беспочвенны! – запротестовал я. – Уж не думаете ли вы, что мы попали в лапы каннибалам?
– То, что нас не сожрали вчера, еще ни о чем не говорит, – серьезно ответил канадец. – А может, они давно мечтали отведать свежей плоти? В этом случае трое таких здоровых и крепких мужчин, как господин профессор, его слуга и я…
– Бросьте эти глупые идеи, господин Ленд! – осадил я гарпунщика. – И тем более не стоит злиться на хозяев – это может только усугубить наше положение.
– Как бы там ни было, – заявил гарпунщик, – я чертовски голоден, а еду все не несут! Ни тебе обеда, ни ужина!
– Господин Ленд, – возразил я. – Мы должны привыкать к принятому на борту распорядку. Полагаю, наши желудки немного опережают расписание местного шеф-повара.
– Что ж, значит, надо настроить их на правильное время, – философски заметил Консель.
– Узнаю вас, дружище Консель! – раздраженно воскликнул канадец. – Вы так скупо расходуете свои нервы и желчь! Вас ничем не проймешь! Вы готовы рассыпаться в благодарностях, не успев вознести молитву перед едой, и скорее умрете с голоду, чем проявите недовольство!
– А какой в этом смысл? – пожал плечами Консель.
– Смысл в том, чтобы проявить недовольство! Это уже кое-что. И если эти пираты – я называю их пиратами только из вежливости и чтобы не огорчать господина профессора, который запрещает называть их людоедами… если эти пираты воображают, что могут запереть меня в душной клетке, не услышав отборных проклятий, которыми я приправляю вспышки гнева, то они глубоко заблуждаются. Господин Аронакс, давайте начистоту. Как думаете, долго ли они собираются держать нас в этой жестянке?
– Честно говоря, я знаю об этом не больше вашего.
– Но вы ведь можете хоть что-то предположить?
– Я думаю, что по воле случая мы стали обладателями важной тайны. Однако экипаж подводного судна заинтересован в том, чтобы ее сохранить. И если этот интерес окажется важнее трех человеческих жизней, то наше дальнейшее существование под большим вопросом. В противном случае поглотивший нас кит при первой же возможности вернет нас в мир, населенный подобными нам созданиями.
– Если только не решит включить нас в состав команды, – сказал Консель, – и тем самым удержать на борту…
– Ровно до того момента, – вставил Нед Ленд, – пока какой-нибудь фрегат, быстрее и проворнее «Авраама Линкольна», не захватит это пиратское логово и не вздернет нас вместе с командой на грота-рее[51].
– Резонно, мистер Ленд, – согласился я. – Впрочем, насколько я знаю, подобных предложений нам еще никто не делал. А потому нет смысла спорить о том, чью сторону мы должны будем принять в случае необходимости. Повторяю, лучше набраться терпения, действовать по обстановке и ничего не предпринимать – все равно от нас ничего не зависит.
– Как раз наоборот, господин профессор! – Гарпунщик явно не желал признавать поражение. – Мы должны что-то делать!
– Что же именно, мистер Ленд?
– Бежать.
– Даже из «сухопутной» тюрьмы выбраться не так-то просто, а уж из подводной и вовсе нереально.
– Итак, друг Нед, что вы скажете на это возражение профессора? – спросил Консель. – Никогда не поверю, что у американца могут закончиться идеи!
Гарпунщик, явно смущенный, молчал. Обстоятельства, в которых мы оказались по воле рока, совершенно исключали возможность побега. Однако любой канадец – наполовину француз, и мистер Нед Ленд наглядно доказал это своим ответом.
– Господин Аронакс, – заговорил он после минутного раздумья, – а знаете, что должны делать пленники, которые не могут сбежать из тюрьмы?
– Не знаю, мой друг.
– Все просто: им нужно устроиться там поудобнее…
– Верно! – воскликнул Консель. – Куда лучше сидеть в застенках, чем гнить в земле или отправиться на небеса!
– …только сначала надо вышвырнуть вон тюремщиков, смотрителей и надзирателей, – добавил Нед Ленд.
– Бросьте, Нед! Неужели вы серьезно думаете захватить судно?
– Совершенно серьезно, – ответил канадец.
– Но это невозможно!
– Почему же? А вдруг представится удачный случай? Тогда я не вижу причин им не воспользоваться. Если на борту этой посудины всего два десятка человек, они не заставят отступить двух французов и канадца!
Проще было согласиться с доводами гарпунщика, чем вступать с ним в спор.
– Тогда дождемся нужных обстоятельств, мистер Ленд, а там посмотрим, – дипломатично ответил я. – Ну а пока прошу вас набраться терпения. Здесь лучше действовать хитростью. Ваша вспыльчивость может все только испортить. Пообещайте, что умерите свой гнев до поры до времени!
– Обещаю, господин профессор! – заверил Нед Ленд не слишком убедительным тоном. – Буду нем как рыба и кроток как агнец, даже если нас порой забудут покормить!
– Смотрите, Нед, вы дали слово, – сказал я канадцу.
На этом разговор окончился, и каждый задумался о своем. Должен признаться, что сам я, в отличие от гарпунщика, не питал иллюзий. И не верил в «удачные случаи», о которых говорил Нед Ленд. Чтобы столь ловко маневрировать, подводному судну нужна огромная команда; следовательно, если дойдет до драки, то силы окажутся слишком неравны. Впрочем, для начала не мешало бы обрести свободу передвижения, а мы все еще оставались пленниками. Я не видел ни малейшей возможности улизнуть из этой наглухо закупоренной стальной темницы. И если капитан-чужеземец намерен хранить тайну своего подводного корабля – что весьма вероятно, – он ни за что не позволит нам свободно разгуливать по судну. Вопрос в другом: как он планирует от нас избавляться? Применит ли насилие или выбросит однажды на каком-нибудь клочке суши? Обе идеи выглядели удручающе правдоподобными, и лишь неисправимый оптимист вроде нашего гарпунщика мог бы надеяться на освобождение.
Однако даже Нед Ленд, пораскинув мозгами, заметно приуныл. Мало-помалу он снова начал бормотать проклятия и неистовствовать. Он вскакивал на ноги, метался по комнате, словно запертый в клетке дикий зверь, пинал стены и молотил по ним кулаком. Между тем время шло, жуткий голод давал о себе знать все настойчивее, но на этот раз стюард не появлялся. Подобное отношение к жертвам кораблекрушения заставляло усомниться в добрых намерениях наших тюремщиков.
Нед Ленд, терзаемый голодными спазмами своего могучего желудка, начинал закипать, и я боялся, что при виде кого-нибудь из членов команды он неминуемо взорвется, несмотря на данное слово.
Спустя еще два часа ярость Неда Ленда вырвалась наружу. Канадец звал на помощь, кричал… Все впустую. Железные стены оставались глухи. Ни единого звука не доносилось извне: корабль словно вымер. Причем он не двигался – иначе я непременно почувствовал бы вибрацию корпуса от работающего винта. Очевидно, погрузившись в морскую бездну, он больше не принадлежал земному миру. От зловещей тишины кровь стыла в жилах.
Страшно было предположить, сколько продлится наша изоляция, наше заключение в камере. Надежды, которые я начал питать после встречи с капитаном судна, постепенно улетучивались. Добрый взгляд, открытое лицо и благородные манеры этого человека с каждым днем стирались из памяти. Я вновь видел его таким, каким он, по всей видимости, и был: неумолимым, жестоким. Теперь он казался мне бесчеловечным, лишенным всякого чувства жалости, непримиримым врагом себе подобных, к которым он явно испытывал лютую ненависть!
Неужели этот человек и впрямь допустит, чтобы мы умерли от истощения, запертые в тесной конуре, обреченные из-за дикого голода на страшные муки? Эта чудовищная мысль все глубже проникала в сознание, подстегивая воображение, и вскоре меня охватила безумная паника. Консель оставался невозмутимым, Нед бушевал.
Вдруг снаружи послышался шум: чьи-то шаги гулко раздавались по металлическим плитам. Звякнул замок, дверь отворилась, и на пороге показался стюард.
Я и шага не успел сделать, чтобы его остановить, как канадец набросился на несчастного, повалил с ног и схватил за горло. Стюард беспомощно хрипел под его могучей рукой.
Канадец набросился на несчастного.
Консель пытался оттащить гарпунера от полузадушенной жертвы, и я собирался было броситься ему на подмогу, но вдруг остановился как вкопанный, услышав произнесенные на французском слова:
– Успокойтесь, мистер Ленд. И вы тоже, господин профессор. Прошу вас, выслушайте меня!
Это был капитан корабля.
Нед Ленд вскочил на ноги. По знаку хозяина еле живой стюард, шатаясь, вышел из комнаты, ничем не выдав ни малейшей враждебности по отношению к канадцу, – настолько непререкаемой была власть капитана на борту судна. Мы молча ждали развязки, Консель – с невольным любопытством, я – в изумлении.
Присев на краешек стола и скрестив руки на груди, капитан внимательно нас разглядывал. Возможно, он не решался заговорить. Или жалел о только что произнесенных на французском словах. По крайней мере, мне так показалось.
После затянувшегося молчания, которое никто из нас не осмеливался нарушить, он наконец сказал спокойным, проникновенным голосом:
– Господа! Я одинаково хорошо владею французским, английским, немецким и латынью. Я мог бы заговорить с вами еще во время нашей первой встречи, но прежде хотел получше вас узнать, а потом – как следует все обдумать. Четыре ваших рассказа совпадали по сути, так что я удостоверился в их правдивости. Теперь мне известно, что по воле случая на борту моего судна оказались господин Пьер Аронакс, профессор естественной истории из Парижского музея естествознания, отправленный за границу с научной миссией, его слуга Консель и канадец Нед Ленд, гарпунер с фрегата «Авраам Линкольн», входящего в состав военно-морского флота Соединенных Штатов Америки.
Стюард вышел, шатаясь.
Я слегка поклонился в знак подтверждения. Капитан не задавал мне вопросов. Следовательно, ответов не требовалось. Этот человек говорил совершенно свободно, без малейшего акцента. Его фразы были безупречны, слова – точны, речь лилась на удивление легко и непринужденно.
– Вы, конечно, заметили, сударь, – продолжал он, – что я не спешил наносить вам второй визит. Выяснив, кто вы, я хотел тщательно все обдумать, прежде чем решить, что с вами делать. Меня одолевали сомнения. Роковые обстоятельства свели вас с человеком, который порвал с человечеством. Своим появлением вы нарушили мой покой…
– Не по своей воле! – вставил я.
– Не по своей воле? – повторил мой собеседник, повысив голос. – Так значит, «Авраам Линкольн» гоняется за мной по всем морям и океанам не по своей воле? Вы ступили на борт этого фрегата не по своей воле? Снаряды в мое судно летели случайно? И господин Нед Ленд не хотел забить его своим гарпуном?
Я уловил в словах капитана раздражение. Однако у меня имелся совершенно естественный ответ на эти обвинения, и я не преминул его дать.
– Сударь! Должно быть, вы не знаете, какие жаркие споры разгорелись из-за вас в Америке и Европе. Не знаете и о том, что различные происшествия, вызванные столкновением с вашим подводным судном, всколыхнули общественное мнение на обоих континентах. Я не стану перечислять бесчисленные гипотезы, призванные объяснить необъяснимый феномен, секрет которого известен только вам. В оправдание скажу лишь одно: преследуя вас в международных водах Тихого океана, «Авраам Линкольн» полагал, что преследует опасное морское чудовище, от которого необходимо избавить океан любой ценой.
Легкая улыбка тронула губы капитана.
– Господин Аронакс, – произнес он спокойным голосом, – неужто вы осмелитесь утверждать, что подводный корабль не подвергся бы такому же преследованию и обстрелу, как и неведомый зверь?
Вопрос меня смутил, ведь в подобном случае капитан Фаррагут не стал бы колебаться ни секунды. Он посчитал бы своим долгом уничтожить любой аппарат такого рода, как если бы то был гигантский нарвал.
– Теперь вы понимаете, сударь, – продолжал незнакомец, – что я имею право считать вас врагами.
Я ничего не ответил по одной простой причине. Какой смысл спорить, когда противник может разрушить любые твои доводы, применив силу?
– Я долго колебался, – вновь заговорил капитан. – Ничто не обязывало меня проявлять гостеприимство. Если бы наши пути разошлись, у меня не возникло бы ни малейшего желания видеть вас вновь. Я вернул бы вас на палубу моего судна, служившую вам убежищем. А потом затерялся бы в морской пучине, навсегда забыв о вашем существовании. Разве я не имел права так поступить?
– Поступить так мог бы дикарь, – ответил я, – но никак не цивилизованный человек.
– Господин профессор, я вовсе не являюсь тем, кого вы называете «цивилизованным человеком»! – резко заявил капитан. – Я разорвал все связи с обществом по причинам, о которых никто, кроме меня, судить не вправе. А значит, я не обязан подчиняться его законам и прошу вас никогда их при мне не упоминать!
Он говорил предельно искренне. Ярость и презрение вспыхнули в его глазах, и я почувствовал, что когда-то этому человеку довелось пережить ужасную трагедию. Он не только поставил себя вне всяких человеческих законов, но и сделал себя в буквальном смысле независимым, свободным от любого внешнего воздействия! Кто осмелился бы преследовать его в морских глубинах, когда и на поверхности ему не было равных? Какое судно выстояло бы в столкновении с этим подводным кораблем? Какой броненосец, даже самый прочный, выдержал бы удары его тарана? Никто из людей не мог потребовать у него отчета за его действия. Только Бог, если он в него верил, да совесть, если она у него была.
Эти мысли молнией промелькнули у меня в голове, пока мой необычный собеседник молчал, погрузившись в себя. Я разглядывал его со смесью ужаса и любопытства: должно быть, именно так Эдип взирал на Сфинкса.
После долгой паузы капитан продолжил:
– Итак, я долго колебался. И все же решил, что мои интересы не пострадают, если я проявлю естественное сострадание, на которое имеет право любое человеческое существо. Вы останетесь на борту моего судна, раз уж попали сюда по воле рока. Вы получите свободу, хотя и весьма относительную, – но при одном условии. Пообещайте, что не станете его нарушать! Вашего слова будет вполне достаточно.
– Говорите, сударь! – ответил я. – Полагаю, любому честному человеку не составит труда принять ваше условие.
– Разумеется! И вот в чем оно состоит. Есть вероятность, что некие непредвиденные обстоятельства вынудят меня запереть вас в каютах на несколько часов или даже дней, в зависимости от ситуации. Так как я не люблю применять насилие, то в подобном случае, как и во всех прочих, буду рассчитывать на ваше беспрекословное подчинение. Таким образом, я целиком и полностью снимаю с вас всякую ответственность свидетеля и обязуюсь принять все меры, чтобы помешать вам увидеть то, чего видеть не следует. Принимаете ли вы это условие?
Так значит, на борту и впрямь происходят события по меньшей мере необычные и не предназначенные для глаз людей, живущих по законам общества! Очевидно, судьба уготовила мне еще немало подобных сюрпризов.
– Принимаем! – ответил я. – Вот только… С вашего позволения, сударь, я хотел бы задать вам вопрос – всего один.
– Я вас слушаю.
– Вы сказали, что на борту вашего судна мы будем свободны?
– Полностью.
– Я хотел бы уточнить, что вы подразумеваете под этой свободой.
– Как что? Возможность свободно передвигаться, видеть, наблюдать все, что здесь происходит, – за редким исключением; словом, пользоваться той же свободой, что и я, и все мои товарищи.
Было очевидно, что мы друг друга совсем не понимаем.
– Прошу прощения, сударь, – возразил я, – но эта свобода ничуть не лучше той, что есть у любого узника в тюрьме! Такая жизнь никогда нас не устроит!
– Однако вам придется с ней смириться.
– Вы шутите? По-вашему, мы должны отказаться от надежды снова увидеть родину, друзей, родных?
– Да, сударь. Вряд ли вам будет так уж сложно отказаться снова взвалить на себя тяжкое бремя мирской суеты!
– Ну знаете! – воскликнул Нед Ленд. – Я никогда не дам слова, что перестану думать о побеге!
– Я не прошу вас дать такое слово, господин Ленд, – холодно ответил капитан.
– Но позвольте! – неожиданно для самого себя возмутился я. – Вы злоупотребляете своей властью! Это жестоко!
– Напротив, сударь, милосердно! Вы захвачены в плен на поле боя. И я сохранил вам жизнь, хотя запросто мог бы вышвырнуть обратно в бездны океана. Вы на меня напали! Раскрыли тайну, недоступную ни одному живому человеку, – тайну, которая составляет смысл моего существования! И после этого думаете, что я позволю вам вернуться на землю, где про меня никто не должен знать? Никогда! Удерживая вас здесь, я спасаю не вас, а себя!
Эти слова доказывали, что капитан уже принял решение и никакие доводы здесь не помогут.
– Стало быть, сударь, вы всего лишь предлагаете нам сделать выбор между жизнью и смертью? – спросил я.
– Стало быть, так.
– Друзья мои! – обратился я к своим спутникам. – Как видите, дело обстоит так, что возражать бесполезно. Однако и мы не дадим никаких обещаний, которые связали бы нас с хозяином этого судна.
– Никаких, сударь, – согласился капитан.
Затем, чуть более мягким голосом, добавил:
– Теперь позвольте договорить. Я знаю вас, господин Аронакс. Если бы не ваши спутники, вряд ли вы стали бы жаловаться на судьбу за то, что свела вас со мной. Среди множества книг, которые скрашивают мне часы досуга, вы найдете и собственную работу о морских глубинах. Я часто ее перечитываю. В своих исследованиях вы продвинулись гораздо дальше, чем позволяет современная наука. Но даже вы не знаете всего, вы многого еще не видели! Смею вас заверить, господин профессор, вы не пожалеете о времени, проведенном на борту моего судна. Вы побываете в чудесных местах! Изумление и восторг станут, возможно, привычными состояниями вашего разума. Вам будет трудно пресытиться нескончаемым спектаклем, что развертывается прямо на глазах. Я отправлюсь в очередное подводное путешествие вокруг света – как знать, быть может, последнее в своей жизни! – чтобы еще раз увидеть все, что мне доводилось наблюдать на дне морей и океанов, которые я изучил вдоль и поперек; и вы станете моим соучеником. С этого дня вы попадаете в новую стихию, и перед вами развернется то, чего прежде не видел ни один человек, за исключением моей команды. Благодаря мне наша планета раскроет вам свои самые сокровенные тайны!
Отрицать не стану: слова капитана произвели на меня огромное впечатление. Он нашел мое слабое место, и на мгновение я забыл, что созерцание прекрасного не стоит потерянной свободы. Впрочем, решение этой дилеммы я решил пока отложить и удовольствовался следующим ответом:
– Сударь! Пусть вы и порвали с человечеством, но, хочу верить, не отреклись от человечности. Приняв несчастных жертв кораблекрушения на борт своего судна, вы проявили истинное милосердие, и мы никогда этого не забудем. Что касается вашего предложения, то я готов признать: ради науки можно порой поступиться свободой. И понимаю, какие огромные возможности открылись бы передо мной благодаря нашей встрече.
Я думал, капитан протянет мне руку, чтобы скрепить наш договор. Однако, к моей досаде, он не сделал ничего подобного.
– И последний вопрос… – сказал я, когда этот непостижимый человек собрался уже уходить.
– Слушаю вас, господин профессор.
– Как прикажете к вам обращаться?
– Профессор, для вас я просто капитан Немо[52], – ответил он, – а вы и ваши спутники для меня – всего лишь пассажиры «Наутилуса»[53].
Капитан Немо позвонил. Вошел стюард. Капитан отдал какие-то распоряжения на все том же неизвестном мне языке. Затем, повернувшись к Неду и Конселю, сказал:
– Завтрак вас ждет в вашей каюте. Ступайте за этим человеком.
– Не откажусь! – ответил гарпунщик.
И они с Конселем вышли наконец из застенков, где провели в заточении более тридцати часов.
– А теперь, господин Аронакс, отправимся и мы завтракать. Извольте следовать за мной.
– Как скажете, капитан.
Выйдя за порог вслед за капитаном Немо, я оказался в залитом электрическим светом коридоре, напоминавшем узкие проходы на кораблях. Через десяток метров передо нами открылась вторая дверь.
Мы вошли в столовую. Обстановка была простой и безыскусной. По обе стороны комнаты возвышались огромные серванты из дуба, инкрустированные орнаментами из эбенового дерева; на полках с волнистыми краями сверкал дорогой фаянс, фарфор и хрусталь. Столовое серебро мерцало в лучах мягкого, рассеянного света, который лился с искусно расписанного потолка.
В центре комнаты стоял богато сервированный стол. Капитан Немо жестом указал на предназначенный мне стул.
– Садитесь, – сказал он, – и угощайтесь! Должно быть, вы умираете с голоду.
Завтрак состоял из целого ряда блюд, приготовленных исключительно из даров моря; природа и происхождение некоторых кушаний так и остались для меня загадкой. У еды – признаться, довольно аппетитной, – был необычный привкус, к которому я, впрочем, быстро привык. Мне показалось, что вся эта пища богата фосфором, а потому наверняка имеет морское происхождение.
Капитан Немо внимательно за мной наблюдал. Я ни о чем его не спрашивал, но он, словно прочтя мои мысли, сам ответил на вопросы, которые мне так не терпелось задать.
– Большинство этих кушаний вам незнакомы, однако можете смело их есть. Они полезны и питательны. Я уже давно отказался от земной пищи и чувствую себя прекрасно. Моя команда – а они все крепкие ребята – питается так же.
– Стало быть, продукты для этих блюд добыты из моря?
– Верно, господин профессор! Море обеспечивает все мои нужды. Я забрасываю сети – и они едва не лопаются от рыбы. Я отправляюсь на охоту в этой, казалось бы, недоступной для человека среде – и загоняю дичь, которой изобилуют мои подводные леса. Мои стада свободно пасутся на бескрайних океанских просторах, подобно стадам древнего пастыря Нептуна. Я пользуюсь дарами своих обширных владений, засеваемых и бесконечно восполняемых самим Творцом.
Я с удивлением посмотрел на капитана Немо.
– Сударь, я прекрасно понимаю, что ваши сети обеспечивают вас превосходной рыбой; я также понимаю, хотя и не без труда, что вы охотитесь за морской дичью в ваших подводных лесах; но я совершенно не понимаю, откуда в вашем меню могло взяться мясо, пусть даже в таком небольшом количестве!
Мы вошли в столовую.
– Сударь, я никогда не употребляю в пищу мясо земных животных.
– Но разве это не оно? – спросил я, указывая на блюдо с кусочками говяжьего филе.
– То, что вы приняли за обычную говядину, господин профессор, – не что иное, как филе морской черепахи. Здесь также осталось немного печени дельфина, не отличимой по вкусу от свиного рагу. Мой кок – настоящий кудесник, который достиг вершин мастерства в искусстве консервирования различных даров океана. Советую отведать все эти кушанья! Вот тушеный трепанг – даже избалованный морскими деликатесами малаец посчитал бы его непревзойденным. А вот – сливочный крем; молоко для него добыто из вымени кита, сахар – из крупных североморских водорослей. И наконец, позвольте предложить вам варенье из актиний, не уступающее по вкусовым качествам варенью из самых сладких фруктов.
Пока я пробовал необычные угощения – скорее, из любопытства, чем из гурманства, – капитан Немо развлекал меня невероятными историями.
– Море, господин Аронакс, – рассказывал он, – этот чудесный, неиссякаемый источник пропитания, меня не только кормит, но и одевает. Вещи, что сейчас на вас надеты, сотканы из биссуса[54] особых моллюсков; потом эту ткань окрашивают пурпуром морских улиток[55] с добавлением оттенков фиолетового, которые я получаю из средиземноморской аплизии[56]. Духи, которые вы найдете на туалетном столике в вашей каюте, – продукт дистилляции морских растений. Ваш матрац набит мягчайшей зостерой[57] с океанских лугов. Ваше писчее перо изготовлено из китового уса, а чернила – из жидкости, выделяемой каракатицами или кальмарами. Все приходит ко мне из моря, и все однажды в него вернется!
– Я вижу, вы любите море, капитан.
– Да! Люблю! Море – это все! Оно покрывает семь десятых земного шара. Его дыхание чисто и благотворно. Это бескрайняя пустыня, где человек никогда не бывает одинок, поскольку вокруг кипит жизнь. Море порождает самых удивительных и невероятных существ; оно – воплощение движения и любви, «живая бесконечность», как сказал один из ваших поэтов[58]. И действительно, господин профессор, природа проявляется здесь тремя своими царствами: минералов, растений и животных. Последнее царство широко представлено четырьмя группами зоофитов, тремя классами членистоногих, пятью классами моллюсков, тремя классами позвоночных – млекопитающими, рептилиями и несметными легионами рыб. Это огромное полчище животных насчитывает более тринадцати тысяч видов, из них пресноводных – всего одна десятая. Море – бескрайнее вместилище природы. По сути, именно с моря началась жизнь на планете. Возможно, им она и закончится. Здесь – царство вечного покоя. Море не подвластно тиранам. Все, что они могут – незаконно присвоить часть его поверхности: там ведут они свои войны, истребляют друг друга, творят все ужасы земной цивилизации. Но в тридцати футах под уровнем моря их власть заканчивается, их влияние гаснет, их могущество исчезает! Ах, сударь, оставайтесь, живите здесь, в глубинах океана! Только здесь можно обрести независимость! Здесь я никому не принадлежу! Здесь я свободен!
Внезапно капитан Немо умолк, прервав свою пламенную речь. Не вышел ли он ненароком за рамки привычной сдержанности? Не слишком ли увлекся беседой? В течение нескольких минут он беспокойно ходил по комнате. Затем его волнение улеглось, лицо обрело прежнюю холодность. Повернувшись ко мне, он сказал:
– А теперь, господин профессор, если желаете, я готов показать вам «Наутилус».