Loe raamatut: «Развод. Мой главный рецепт – месть»

Глава 1

Я шла по гулкому коридору завода, направляясь в комнату отдыха для сотрудников. Когда услышала звонкий голос Ирины.

– Света, день просто кошмарный! – сетовала она. – Утром кофе опрокинула на блузку! Новую, дорогущую!

В ее досаде слышалась искренняя растерянность, и я едва сдержала улыбку. Вселенная порой обладает тонким чувством иронии. Особенно когда кто-то очень осторожно ослабляет крышку кофеварки в офисной кухне, ровно настолько, чтобы от малейшего неосторожного движения она открылась, выплеснув содержимое на безупречную блузку безупречной любовницы моего мужа.

– А потом мою машину эвакуатор увез! – продолжала Ирина, и в ее возмущении звучала неподдельная обида судьбы. – Пришлось такси вызывать. На встречу опоздала, Геннадий Юрьевич так сердился…

Ирина каждое утро парковалась на месте для инвалидов – привилегия особого статуса, знак того, что она считала себя избранной. Двадцать свободных мест на гостевой стоянке, но ей нужно было именно у входа. Один звонок в ГИБДД с точным описанием нарушения, и справедливость восторжествовала. Я даже представила ее лицо в момент, когда она увидела пустое место – те драгоценные секунды растерянности, когда реальность не соответствует ожиданиям.

– И вся неделя наперекосяк! – продолжала она свою литанию несчастий. – Вчера ручка в сумке потекла, документы испортила! А сегодня проснулась – лицо в прыщах, как у подростка!

Света обеспокоенно, как верная подружка, проговорила:

– Ирин, а ты не думаешь, что это… ну, Татьяна Александровна о вас с шефом узнала?

– Эта клуша? – фыркнула Ирина, и в ее голосе был такой концентрат презрения, что у меня перехватило дыхание. – Света, да что ты! Она только о своих колбасках думает. Вечно в цехе копается, в жиру и специях. Да она не заметит, если Гена домой в женском платье придет!

Обе расхохотались – звонко, беззаботно, как смеются над чем-то абсолютно ничтожным.

Клуша. Слово ударило меня, как физический удар. Эта тридцатилетняя девчонка, которая полгода назад не отличала сервелат от салями, называет меня клушей. Меня, которая двадцать восемь лет назад взяла пустой, заброшенный цех и превратила его в то, что стоит сегодня. Которая собственными руками устанавливала первые коптильни, когда у нас не было денег на рабочих. Которая сама разъезжала по поставщикам, сама находила покупателей, сама стояла у станков, когда кто-то болел.

Которая знает каждого работника не просто по имени, а по жизни – у кого дети учатся, кому помогала в трудные времена, кто как относится к работе. Я построила этот завод не просто мозолями на руках и бессонными ночами, а кровью и потом, вложив в него каждую частицу себя.

Я невольно посмотрела на свои руки – те самые, что сжимались сейчас в кулаки от бессильной ярости. Короткие ногти без намека на маникюр, кожа, в которую въелся запах чеснока и паприки – запах честной работы. Это были руки мастера, руки создателя. А у нее – нежные пальчики с идеальным французским маникюром, золотые колечки, аромат дорогих духов, перебивающий все живые запахи вокруг.

Я ждала, пока голоса стихнут, пока услышу удаляющиеся шаги по коридору. Только тогда позволила себе выдохнуть – долго, медленно, выпуская накопившееся напряжение.

Ручка. Самая дешевая шариковая ручка. У них стержни иногда текут, производственный брак, от которого не застрахован никто. Ее я незаметно бросила в Иринину сумочку, когда она, как всегда, небрежно оставила ее на столе в приемной. Среди россыпи косметичек, кредитных карт и прочей мелочи никто бы не заметил еще одну ручку.

И термальная вода в изящном флаконе, которым она опрыскивала лицо по пять раз в день, ритуал красоты и самолюбования. Флакон стоял на том же столе, где и сумочка, в полной уверенности хозяйки в собственной неприкосновенности. Всего несколько капель глицерина, введенных тончайшей иглой через клапан распылителя. Глицерин безвреден – его используют в косметике повсеместно. Но в концентрированном виде он забивает поры. Результат не заставил себя ждать.

Мелочно? Недостойно взрослой женщины? Возможно. Но было радостно представлять, как она каждое утро стоит перед зеркалом, старательно замазывая предательские прыщики тональным кремом, теряя ту безукоризненность, которой так гордилась…

О связи между моим мужем и Ириной я знала уже три, а может, четыре месяца. Сначала просто чувствовала – тем шестым чувством, которым природа наделила женщин. Геннадий начал задерживаться на работе без видимых причин. Появились загадочные «важные встречи» по выходным. Телефон он стал убирать подальше от моих глаз, а когда я заходила в его кабинет, торопливо закрывал документы на компьютере.

Окончательную точку в моих подозрениях поставил счет из спа-отеля, тот самый документ, который разрушил последние иллюзии. Я всегда проверяла финансовые отчеты – это входило в мои священные обязанности как совладельца предприятия. Геннадий терпеть не мог эти проверки, раздраженно говорил, что я копаюсь в мелочах, не понимаю «большой картины».

А я нашла счет на сорок тысяч рублей с формулировкой: «Проведение бизнес-семинара для повышения квалификации». Но детализация рассказывала другую историю: «Номер люкс на двоих, романтический уикенд, шампанское и фрукты в номер». Даты точно совпадали с теми выходными, когда Геннадий якобы ездил на переговоры в областной центр.

Я помню тот момент с пронзительной ясностью. Сидела в своем маленьком кабинете рядом с цехом, смотрела на эти строчки, а за окном гудели вентиляторы холодильных камер, и воздух был пропитан ароматом копченого мяса – запахом моего мира, моей жизни. И этот счет был как плевок в лицо всему, что я считала священным.

Но слез не было. Не было истерики или сцен. Только странная пустота в груди и необычайная, почти болезненная ясность в голове. Двадцать пять лет брака. Дочь, которой я гордилась. Общее дело, которое мы строили вместе. И вот так – шампанское и экзотические фрукты в номере люкс для другой женщины.

В тот день что-то во мне изменилось навсегда. Не резко, не в один момент – постепенно, как скисает молоко в жару. Сначала кажется, что все как прежде, а потом понимаешь: оно уже другое, и пути назад нет.

Я стала наблюдателем в собственной жизни. Замечать детали, которые раньше пропускала. Ирина появилась у нас полгода назад – «менеджер по развитию бизнеса» с дипломом экономиста и грандиозными планами по модернизации нашего «устаревшего» предприятия. Геннадий сразу выделил ей отдельный кабинет, поручил «стратегическое планирование». А через два месяца начал задерживаться на работе.

Она красивая – я не настолько слепа, чтобы этого не замечать. Тонкая талия, длинные ноги, кожа, которой могли бы позавидовать девочки вдвое младше. В свои тридцать она выглядела на двадцать пять, а то и меньше. Я же каждое утро видела в зеркале женщину сорока восьми лет – морщинки у глаз, руки в мелких шрамах от производственных ножей, седину, которую приходилось все чаще закрашивать.

Но дело было не в красоте и не в возрасте. Дело было в том, что Ирина претендовала на мое место. И не только в постели – в бизнесе.

Последние два месяца я замечала тревожные признаки. Она слишком настойчиво расспрашивала о поставщиках, с подозрительным интересом изучала договора с торговыми сетями, выведывала секреты рецептур под видом «оптимизации производства». А на прошлой неделе я своими глазами видела, как она фотографировала документы на моем столе, делая вид, что снимает селфи, но направляя камеру на бумаги.

«Менеджер по развитию», разумеется.

Я развернулась и направилась в цех – в свое королевство, где воздух был густ от аромата тимьяна и черного перца, где машины работали в том ритме, который я им задала годами кропотливого труда. Где каждый сотрудник знал непреложную истину: что бы ни происходило в директорском кабинете, настоящая хозяйка здесь – это я.

Петрович, мой главный технолог, поднял седую голову, когда я вошла:

– Татьяна Александровна, партия «Охотничьих» готова. Попробуете?

Я взяла кусочек колбасы, и привычный ритуал дегустации успокоил меня. Правильный цвет, нужная консистенция, тот неповторимый вкус, который я оттачивала двадцать лет. Это был мой почерк, моя подпись в мире вкусов и ароматов.

– Отлично. Отправляйте.

Петрович кивнул и отошел к следующей партии. Пятнадцать лет он работал рядом со мной, знал свое дело лучше любого молодого «специалиста» с модным дипломом и революционными идеями.

А Ирина уже планировала его увольнение. Она деликатно намекала Геннадию, что предприятию нужны «свежие кадры», что старые работники «тормозят инновационное развитие». И мой муж кивал, потому что теперь каждое ее слово было для него истиной в последней инстанции.

Я устроилась за рабочим столом и открыла ноутбук. В папке с невинным названием «Личное» хранилось мое досье на них: фотографии счетов, аудиозаписи разговоров – диктофон в смартфоне оказался удивительно полезной функцией, – копии документов. Пока я просто собирала информацию, составляя картину происходящего, готовясь к тому, что казалось неизбежным.

Готовилась к войне.

Потому что чувствовала: скоро они перейдут от тайных маневров к открытым действиям. Ирина не собиралась довольствоваться ролью любовницы директора – она хотела большего, гораздо большего. А Геннадий, ослепленный страстью и лестью, готов был дать ей все, что она пожелает.

Но была одна вещь, которую мой дорогой муж в пылу романтических приключений, похоже, забыл. Этот завод принадлежал не только ему. У Геннадия было всего тридцать пять процентов акций. У меня – шестьдесят пять.

И за свои шестьдесят пять процентов, за каждый процент, заработанный потом и кровью, я готова была драться любыми доступными средствами.

Даже такими на первый взгляд детскими, как протекшая ручка и вызов эвакуатора. Это была лишь разминка, проверка их реакций. Пусть пока думают, что имеют дело с наивной «клушей», которая ничего не замечает, ничего не понимает, живет только своими колбасками и специями.

Очень скоро они узнают, на что способна эта клуша, когда ее загоняют в угол.

Глава 2

Прежде чем объявить эту войну, я прошла через три месяца ада. Три месяца пепла. Три месяца стерильной белизны, которая выжигала из памяти все другие цвета. Три месяца тишины, нарушаемой лишь писком медицинских приборов и шелестом крахмальных халатов. Три месяца, за которые мой мир, такой прочный, пахнущий дымом и специями, рассыпался в прах, а я этого даже не знала.

Все началось три месяца назад. Вторник. Я помню этот день до мельчайших деталей. Я была в своей стихии, в коптильном цеху, проверяя новую партию «Краковской». Воздух был густым и ароматным, пахло свежей ольховой щепой и тмином. Я помню, как провела пальцем по упругому, еще теплому батону колбасы, вдохнула знакомый с детства аромат. Этот запах был запахом дома, запахом успеха, запахом моей жизни. А потом мир качнулся.

Сначала легкое головокружение. Я списала это на усталость – последние недели были напряженными, мы готовили крупную поставку для федеральной сети. Я оперлась рукой о коптильный шкаф, стараясь унять тошноту. Густой, пряный воздух вдруг стал удушливым, тяжелым. Ноги стали ватными. Я еще успела подумать: «Надо выйти, подышать», – но тело уже не слушалось. Последнее, что я увидела – растерянное лицо Петровича, моего главного технолога. А потом – темнота.

Очнулась я уже в больнице. Первая мысль – абсурдная, деловая – «Кто проконтролирует посол? Сегодня должны были закладывать новую партию сервелата». А потом я увидела белый потолок с трещиной, похожей на карту неизвестной реки, почувствовала острый, бьющий в нос запах хлорки и услышала ровное, бездушное пиканье аппарата у кровати.

Двусторонняя пневмония с осложнениями. Сепсис. Слова врача звучали как приговор из чужого фильма. Я, которая за двадцать восемь лет на производстве не была на больничном дольше трех дней, которая считала себя сделанной из того же прочного материала, что и наши коптильные шкафы, оказалась прикованной к кровати, о Gпутанная проводами и капельницами. Мое тело, такое сильное, такое привычное к нагрузкам, предало меня.

Геннадий приехал в тот же вечер. Он был в одном из своих безупречных костюмов, пахнущий дорогим парфюмом и успехом. Он принес огромный букет белых роз – безвкусный и неуместный в стерильной палате. Цветы пахли похоронами.

– Ну ты даешь, Тань, – сказал он, неловко поцеловав меня в лоб. Его губы были сухими и чужими. – Нашла время болеть. У нас же поставка на носу.

Он не спросил, как я себя чувствую. Он не взял меня за руку. Он сел на стул у кровати, достал телефон и начал что-то быстро печатать, хмуря брови. Он был здесь, в метре от меня, но мыслями – за сотни километров. Там, где решались «важные дела». А я, его жена, его партнер, была лишь досадной помехой. Проблемой, которую нужно было как-то решить, чтобы вернуться к нормальной жизни.

За три месяца моего заточения он был у меня раз десять. Каждый его визит был похож на предыдущий. Он приносил фрукты, которые я не могла есть, глянцевые журналы, которые я не могла читать. Он говорил о заводе. Не спрашивал моего совета, а жаловался.

– Представляешь, поставщики опять цены подняли! – говорил он, расхаживая по палате. – А Ирина предлагает гениальный ход – заключить долгосрочный контракт, зафиксировать цену. Умница, а не девчонка! Голова!

– Ирина? – переспросила я, и мой голос был слабым, как шелест сухих листьев.

– Ну да, наш новый менеджер. Я же тебе рассказывал. Она сейчас просто спасает ситуацию. Взяла на себя все переговоры. Я бы один не справился.

Я смотрела на него и не узнавала. Где был тот Гена, который двадцать лет назад держал меня за руку, когда я с температурой сорок лежала дома, и говорил: «Мы – команда, Танька. Прорвемся»? Куда он делся? Этот холеный, уверенный в себе мужчина в дорогом костюме был мне чужим.

Единственным моим окном в мир были видеозвонки с Алиной. Моя девочка. Моя единственная отрада. Она жила в Германии уже пять лет, с мужем и двумя нашими внуками-близнецами, которым только-только исполнилось три. Видеть их смеющиеся лица на экране планшета было одновременно и счастьем, и пыткой.

– Мамочка, как ты? – спрашивала Алина, и в ее глазах стояла тревога. – Папа говорит, тебе лучше, но голос у тебя такой слабый…

– Все хорошо, доченька, – врала я. – Просто немного устала. Скоро буду как новенькая.

А потом на экране появлялись они. Мишка и Гришка. Два светловолосых ангела с моими глазами. Они махали мне пухлыми ручками, посылали воздушные поцелуи, что-то лопотали на смеси русского и немецкого.

– Баба! – кричал Мишка, тыкая пальчиком в экран. – Кода пиедешь?

И в этот момент мое сердце разрывалось на части. Я смотрела на них через холодное, бездушное стекло планшета, и не могла их обнять, не могла почувствовать их запах, не могла поцеловать их мягкие щечки. Это было невыносимо.

– Скоро, мои хорошие, – шептала я, и слезы текли по моим щекам. – Баба скоро приедет.

После этих звонков я долго лежала, отвернувшись к стене. Больничная палата казалась мне тюрьмой, а моя болезнь – приговором. Я была отрезана от всех, кого любила. От внуков. От дочери. И, как я тогда еще думала, от мужа.

Подозрения зародились не сразу. Сначала я списывала холодность Геннадия на стресс. Завод, моя болезнь – на него свалилось слишком много. Но потом случился один разговор. Он приехал ко мне в очередной раз, раздраженный и уставший.

– Опять проблемы? – спросила я.

– Не то слово! – отмахнулся он. – Петрович уперся рогом. Говорит, что новые консерванты, которые предлагает Ирина, испортят вкус «Докторской». Старый пень! Цепляется за свои допотопные ГОСТы, не понимает, что рынок требует других технологий!

– Но Петрович – лучший технолог в области, – возразила я. – Если он так говорит…

– Что он понимает! – перебил Геннадий. – Ирина договорилась с «МясоПромом» о поставках. Это же гигант! Они дают нам уникальные условия, а этот… тормозит процесс! Придется с ним что-то решать. Нам нужны люди, которые смотрят в будущее, а не в прошлое.

И в этот момент я впервые почувствовала настоящий, ледяной страх. Не за себя. За завод. Петрович был не просто сотрудником. Он был хранителем наших традиций, нашей души. Уволить его – означало вырвать сердце из нашего дела. И я поняла, что пока я лежу здесь, беспомощная и слабая, там, в моем мире, происходят необратимые, страшные изменения.

Я начала бороться. Не за жизнь – за возвращение. Каждый день был преодолением. Я заставляла себя есть безвкусную больничную кашу. Делала дыхательную гимнастику, превозмогая боль в легких. Училась заново ходить по больничному коридору, держась за стенку. Медсестры смотрели на меня с удивлением: «Татьяна Александровна, у вас невероятная воля к жизни». Они не знали, что мной движет не воля к жизни, а воля к борьбе. Я должна была вернуться. Вернуться и спасти то, что еще можно было спасти.

В день выписки Геннадий встретил меня у входа в больницу. Он снова был с цветами. И с той же фальшивой улыбкой на лице.

– Ну вот, – сказал он, открывая передо мной дверь машины. – Наконец-то ты дома. Все уже заждались. Особенно Ирина. Она так переживала за тебя.

Он говорил, а я смотрела на него и видела чужого человека. За эти три месяца он окончательно перешел на другую сторону. На ту, где были красивые, молодые «менеджеры по развитию», «гениальные» идеи и большие, легкие деньги. А я со своими «допотопными ГОСТами», со своими принципами и своей любовью к делу осталась в прошлом.

Мы ехали домой, и он без умолку рассказывал о том, как Ирина «спасла» завод. Как она нашла новых поставщиков, как «оптимизировала» расходы, как подготовила «прорывной» контракт с «МясоПромом».

– Ты будешь в восторге, Тань, – говорил он, не глядя на меня. – Это совершенно новый уровень. Мы выходим на федеральный рынок!

Я молчала и смотрела в окно. За ним проплывали знакомые улицы, дома, деревья. Но я видела их по-другому. Как будто пелена спала с моих глаз. Я видела мир таким, какой он есть – жестоким, прагматичным, где нет места сантиментам. Где больного и слабого сбрасывают со скалы, чтобы не мешал идти вперед.

Когда мы подъехали к заводу, я попросила его остановиться. Дым из труб наших коптилен поднимался в серое осеннее небо. Мой завод. Моя крепость. Мое поле боя.

– Я выйду здесь, – сказала я.

– Зачем? – удивился Геннадий. – Поехали домой, тебе нужно отдыхать.

– Я уже отдохнула, – ответила я, открывая дверь. – Пора возвращаться к работе.

Я вышла из машины и пошла к проходной, не оглядываясь. Я чувствовала на спине его удивленный, растерянный взгляд. Он еще не понял. Он все еще думал, что я – та слабая, больная женщина, которую он оставил три месяца назад. Он не знал, что из больницы вышла другая Татьяна. Закаленная болью. Заряженная яростью. И готовая к войне.

Глава 3

Возвращение на завод было подобно тому, как археолог впервые входит в разграбленную гробницу. Я стояла на проходной, все еще чувствуя слабость в ногах после трех месяцев больничного плена, и смотрела на знакомые кирпичные стены, на высокую трубу коптильного цеха, из которой по-прежнему валил густой дым. Мой завод. Дело всей моей жизни. Но что-то изменилось – не в архитектуре зданий, а в самом воздухе, который стал разреженным, чужим. Даже родной аромат копченостей и специй, всегда действовавший на меня как целительный бальзам, сегодня царапал горло острыми нотками тревоги.

Старый Семеныч на проходной вскочил при моем появлении, глаза его расширились от удивления.

– Татьяна Александровна! – в его голосе смешались радость встречи и какой-то неловкий испуг. – А нам сказали…

– Что сказали? – голос мой, ослабленный болезнью, прозвучал неожиданно твердо.

– Да так… что вы надолго в санаторий уехали, восстанавливаться… – он смутился, отводя глаза.

Значит, легенда уже была готова. Удобная версия для персонала: я слабая, надолго выбывшая из строя женщина, которая нескоро вернется к делам. Очень продуманно.

Шла я по знакомой территории с трудом – ноги словно налились свинцом, в груди поднималась легкая одышка, напоминая, как близко к краю пропасти меня занесло. Но спину держала прямо, не показывая слабости. Чувствовала на себе взгляды, и каждый из них рассказывал свою историю. Рабочие старой закалки, те, кого я помнила еще мальчишками, кивали с робкой надеждой в глазах. Новые лица – а их оказалось неожиданно много – смотрели с холодным любопытством незнакомцев. Атмосфера густела от недомолвок и страхов. Мой завод, где когда-то царил дух почти семейного единства, превратился в поле битвы с невидимой, но четко ощутимой линией фронта.

Собственный кабинет встретил меня ударом в солнечное сплетение. Небольшое помещение, примыкающее к цеху, всегда было моим убежищем, местом, где я чувствовала себя настоящей хозяйкой. Теперь оно пахло дешевым освежителем с ароматом «морского бриза» – химическим, чужеродным запахом, оскорблявшим нос, привыкший к натуральным ароматам тимьяна и кориандра. На столе, где царил мой творческий беспорядок из технологических карт и образцов продукции, теперь красовались безвкусная вазочка с пластиковыми цветами и модный органайзер. Мой старый продавленный стул, который я упорно отказывалась менять, заменили хромированным креслом из каталога офисной мебели.

А в углу, словно приготовленные к вывозу, стояла картонная коробка с моими личными вещами: фотография Алины с внуками, керамическая кружка от коллектива, несколько любимых справочников по технологии мяса.

Это был тонкий, расчетливый удар по самому больному. Ирина не просто временно заняла мое рабочее место – она методично выжигала следы моего присутствия, превращая личное пространство в безликий офис. Я взяла пластиковые цветы и, не раздумывая, отправила их в мусорную корзину. Фотографию внуков вернула на место. Их улыбающиеся лица придали мне сил.

Следующим шагом должны были стать люди. Я направилась в технологический отдел – сердце производства, место рождения наших рецептур. Место, где всегда можно было найти Петровича.

Но его там не было.

За столом, который пятнадцать лет был завален справочниками ГОСТов и технологическими картами, сидел молодой человек в модной рубашке. Ноги закинул на стол, лениво листал что-то в смартфоне. Увидев меня, нехотя опустил ноги и окинул оценивающим взглядом.

– Вы что-то хотели?

В его тоне звучало легкое раздражение, как если бы его отвлекли от важного занятия.

– Семена Петровича ищу.

– А, Петровича. Так он уволен уже месяц как. За профнепригодность и халатность.

Слова обрушились на меня, как ледяная лавина. Петрович – уволен. За профнепригодность. Человек, который мог определить процент соли в фарше на вкус с точностью до десятых долей грамма. Лучший технолог в области. Это было не просто ложью – это было святотатством.

– Геннадий Юрьевич лично приказ подписывал, – добавил парень, снова уткнувшись в телефон. – Сказал, старик совсем крыша поехала, чуть партию сервелата на полмиллиона не угробил.

Гнев вскипел во мне, придавая силы ослабевшим ногам. Я развернулась и направилась в отдел кадров, не доверяя себе произнести хоть слово.

Но и там меня ждал удар. Вместо Анны Степановны, женщины редкой душевности, которая знала каждого сотрудника как родного, за столом сидела крашеная блондинка с хищным взглядом и алыми когтями вместо ногтей.

– С возвращением! – ее улыбка была такой же искусственной, как цветы в моем кабинете. – Как здоровье?

– Где Анна Степановна?

– Уволилась по собственному желанию. Место поближе к дому нашла.

– Покажите заявление. И приказ об увольнении Петровича.

– Это конфиденциальная информация, – проворковала Маргарита. – Личные дела…

– Я совладелец с долей шестьдесят пять процентов, – голос мой зазвенел от сдерживаемой ярости. – Имею право видеть любой документ на предприятии. Немедленно.

Документы рассказали свою печальную историю. Докладная на Петровича, написанная рукой Ирины. Обвинения в халатности, порче продукции, подписи "свидетелей" – того самого юнца и еще одного новичка. Все юридически безупречно. Заявление Анны Степановны "по собственному" – дрожащим, неуверенным почерком, так не похожим на ее обычный четкий стиль. Ее заставили. Выдавили. Сломали.

В этот момент в дверях появилась она. Ирина, в элегантном бежевом костюме, с идеальной прической, благоухающая дорогими духами. Увидев меня с документами, на лице ее промелькнула тень испуга, но тут же сменилась маской искреннего сочувствия.

– Татьяна Александровна! Как хорошо, что вы уже здесь! – она попыталась меня обнять, но я отступила на шаг. – Мы так переживали за ваше здоровье!

– Не хотели расстраивать вас неприятностями, пока болели, – продолжила она невозмутимо. – Геннадий Юрьевич взял все на себя. Пришлось принять сложные кадровые решения, но это было необходимо для блага компании.

Для блага компании. Она стояла передо мной, разрушившая жизни двух честных людей, и говорила о благе.

– Понятно, – только и сказала я, закрывая папки.

В своем оскверненном кабинете я рухнула на чужое кресло. Опустошение было абсолютным. За три месяца они выжгли все вокруг меня, создали вакуум, уничтожили мою команду. Я осталась генералом без армии на вражеской территории.

Руки сами потянулись к телефону. Алина. Нужно было услышать родной голос, убедиться, что в этом мире есть хоть кто-то на моей стороне.

Она ответила сразу, и на экране появилось встревоженное лицо дочери.

– Мама! Как дела? Что там происходит?

Я рассказала все. Про Петровича, про Анну Степановну, про Ирину, хозяйничающую в моем кабинете. Говорила, и голос предательски дрожал – не от жалости к себе, а от бессильной ярости.

Лицо Алины становилось все суровее. Она была похожа на меня в молодости – такая же бескомпромиссная, не терпящая несправедливости.

– Мама, – голос ее был твердым, как сталь. – Это война. Они ударили в спину, пока ты была беспомощна. Ты не можешь оставить это так.

– Что я могу? Я одна против всех.

– Ты не одна! – горячо возразила она. – У тебя есть я. И шестьдесят пять процентов! Это твой завод, не его! Ты его создала! Борись, мама! Слышишь? Борись!

Слова дочери подействовали, как ушат ледяной воды. Слезы высохли мгновенно. Какое право я имела раскисать? За мной стояло дело всей жизни, память родителей, будущее внуков.

– Спасибо, доченька. Ты права. Буду бороться.

Когда я положила трубку, во мне уже жила другая женщина. Отчаяние ушло, на его место пришла холодная, звенящая решимость. Они думали, что сломали меня? Считали, что ослабленная болезнью и одиночеством, я сдамся без боя?

Они еще не знали, на что способна загнанная в угол волчица, защищающая свою территорию. Даже если от всей стаи осталась только она одна.