Вступление
Когда ранним утром в пруду у Речного вокзала отражается встающее солнце, и оба солнца твои, и утки греются в нежных лучах, и чайки чиркают крылом по воде… тогда… уловив, можно перекинуть мосток в Бесконечность: на миг, на два отдергивается завеса. Только это имеет значение, только оно равняет нас и Вселенную.
… Тишина и безлюдье царили в парке. Солнце вставало светлое, огромное, обещая добрый день, и еще светился в вышине остренький серпик, застилаемый дымкой тающих туманов, и рыбаки в теплых куртках стерегли зорьку, но в окнах дальних домов уже пылал отраженный пожар, и поодаль, на затейливых железках среди светло-зеленых ив занимались ранние спортсмены.
– Всем привет!
– Здравствуй,
– Что за восход!
Я нагнулась к лицу висевшего вниз головой на шведской стенке.
– А вверх тормашками, поди, еще краше?
Он соскочил на землю. Седой, крепкий.
– Уж я повидал их, восходы-закаты.
– Ты ж у нас с Сахалина!
Молодежи сегодня нет, они занимаются по выходным. Шуточки, смешочки, все давным-давно знакомы, почти родные. Наклоны-повороты, ветерок, плеск мелких волн. Солнце взлетало. Просыпались дороги, лай собак, тащились сборщики мусора с темными мешками.
Новый день рассеивал розовые дымки.
– Всего хорошего!
– Пока-пока!
Дорога домой – тоже радость: синие озера, белые мостки, светлые покатости лужков в полевых цветочках. Если идти вдоль кромки воды, ее зеленой глубины, то слева увидишь две свои тени: первую, прозрачную, брошенную на древесные стволы смеющимся в воде солнцем, и другую, обычную, по земле, по траве.
И размышлять на ходу – подарок. Хотя бы о возрасте. Принято считать, что после доблестного труда и семейного богатырства нас едва-едва хватает на смиренное доживание, мол, спасибо-спасибо, пора и честь знать, и ненаглядные отпрыски ждут-не дождутся… не вслух, разумеется.
Так, так… да не так! Чисел нет, есть вечность… (ДХ). И почти вчера, на дальней лесной тропинке, смутным предвестием засветилось некое понимание.
И тут пробудился мобильный. Вика.
– Привет! Какое утро! Ты дома?
– На росе.
– Завидую.
Да уж, на асфальте не разгуляешься. Несколько лет назад за умеренную плату она поручила сотруднице своего издательства верстку моих книг и сбросила мне на флешку все мои сочинения под псевдонимом «Астра» и «Астра Иванова»; позже в дешевой (за сто тысяч, однако!) типографии мне распечатали все восемь чистеньких книжек. Это освободило моих узников, чуть не дергавших за одежду «Выпусти! Выпусти!», готовых взорвать тюрьму-компьютер, готовых явиться читателям хоть на заборе!
– Как жизнь? – она улыбалась. – Что пишешь?
– «Войну и мир».
– Ха-ха-ха!
Шелестели шаги, стучали каблуки, молодые люди, легко и красиво одетые для жаркого дня в офисе, спешили к метро, и лишь я брела с телефоном в удлиненных шортах.
Она продолжала.
– Не мучайся, начни первую страницу, там само пойдет.
Беда с подругами!
– Не знаю, о чём я сейчас. Звука нет.
– Я в тебя верю.
– Спа…– и не досказав, застыла на месте. – Стой! – образ, мелькнувший в лесу, прояснился. – Как просто! Шаг… шаг к себе нынешней, именно к себе, без прогибов под молодых.
– Не лукавь. На тебя и сейчас засматриваются.
– Ээ, при чем тут! Я сама себе интересна!
Прохожие оглянулись.
Красный светофор собрал толпу у перекрестка.
– Что молчишь?
– На переходе.
Народ ступил на «зебру».
– Скажи… это будет интересно? – деловито прикинула Вика. – Кому-то нужно?
– Мне нужно. Жизни моей, развитию нужно. Творчество – не яйцо в гнезде, оно вершится из огненных пелён на острой зазубрине, – внутри дрожал нерв. – Мне словно из вечности видно. В общем, готова. Пятьдесят, шестьдесят, семьдесят, да хоть полдесятого – туда же никто не заглядывает! Никогда! За все века!
Вика молчала.
– Я горжусь тобой, – проговорила тихо.
Четыре дня
С некоторых пор на просторных лугах Подмосковья, где на нашей памяти цвели сады и наливалась крепостью белая капуста, растут новейшие дачные поселки. Облик их, полный дерзкого своенравия и денежной сытости, изумляет до отрицания. Привычных домиков с мезонином здесь почти не встретишь, зато горделиво красуются игрушечные замки с флюгерами, английские поместья с окнами в частые переплеты, даже избушки на «курьих ножках», разумеется, в два этажа!
И заборы-заборы.
Моя дача, достойный крепкий домок, разместилась с дальнего края близ исхоженного тропками лесочка, что не спасает ни от музыкальных вкусов соседей, ни от низких самолетных разворотов к ближайшей воздушной гавани, соседство с которой привалило в прошлом году с пуском нового международного терминала.
– Ох, лето красное… жара, горящие торфяники. Куда податься? Нешто у Гроса спросить? – я сидела на крыльце, подперев голову.
Грос – свой человек, (см. «Избегнув чар Сократа…»), его рассказы, особенно о собаках, любишь, как хороших друзей.))) Когда-то, гибкий красавец-художник, он разрисовывал чужие книжки, потом стал писать свои, и как же сердечно! В особенности, о животных, с которыми дружил всерьез. Зимой на пышном юбилее в Нижнем буфете он подарил мне прелестную повесть со своими картинками.
– Алло, Гросенька! куда бы отскочить на тройку дней?
– К Юрсу, конечно, в пустую деревню среди лесов и озёр. Он там один. Звони и передавай привет от меня.
– Ты тоже уведомь. Мол, геолог, неприхотлива.
– Ты геолог? А он лесник. И тоже у нас в БПП.
БПП – сайт Библиотеки профессиональных писателей http://astra.web-bib.ru/ ,в нем десятка три пишущих, всё добрые друзья создателя сайта – незабвенного Валерочки Шашина (Кашина), однокашника по Литературному институту.
Итак, к Юрсу.
На странице – умное бородатое лицо, в очках. Возраст… «вторая зрелость». Поэт! коснуться страшно. Стихи смолистые, тихие, словно покачивание полевого цветка… И потянуло хвоей, и позвала дорога – предчаянием новых людей, новых мыслей, нового воздуха.
Туда, туда.
Позвонить, поехать – чего проще! Так и было, когда цвела моя красота. Ну, а сейчас… после тридцати пяти красивые женщины живут с нарастающей тревогой в душе: благоличие, дар, казалось, на всю жизнь, блёкнет, а впереди либо смирение бабушки-старушки, либо тощее сопротивление. Оба хуже. Есть ли третий путь?
Запрос есть запрос. Пора.
– Привет, Юрс! Я от Гроса. Хотелось бы приехать.
– Знаю. А зачем?
– За туманом… – о, жалкая улыбка!
– А здесь никаких развлечений, ни единой души. И от автобуса четыре километра лесом.
– Замечательно, – страх растворил меня в кисель.
– Не уверен.
Он отказывал мне! Уф. Тум-тум-тум.
«Эй! – полыхнуло в груди. – Стоять! Не к нему набиваюсь, но в любой деревенский сарай. Еще и сам попросит».
– На три дня, Юрс. Не стесню. Что привезти из Москвы?
Кто там прячется в подробностях? Само обсуждение – уже коварство.
– Ничего не надо, вези для себя, – сдался сердито. – Ко мне едет Март. Свяжись с ним.
Ещё один. Ну и «трессы»!
… Голос у Марта веский, с хрипотцой, ровный, без игры. Та-ак: сразу на ты, как с Юрсом, и напирать, как танк. Есть. На неделю он в командировке, звонить в начале июля. Уф… не завтра. Пусть, пусть складывается само, пусть прольются дожди и установится вёдро.
Они и пролились. Да какие! Из низких и тёмных свинцовых туч, гоня впереди пыльные вихри, топя автомобили, в небесном сверкании и грохоте обрушился такой потоп, что разом освежил и вымыл город. И такой удалью высших борений повеяло на душу, что как-то уверилось, что все образуется, потому что не может быть иначе.
И четыре километра лесом!
В урочный день вышла на связь. Весело, полу-обморочно.
– Что, Март, как решаем? Едем?
Помолчал. Эх, подумал, в кои веки сговорились с другом схорониться в глуши подальше, так нет, рвется какая-то!
– Ну, пора брать билеты, – уступил тоже. – Завтра на вокзале в три часа.
Значит, не на машине.
И добавил, тая свою мысль.
– Как я тебя узнάю?
– Стройная дама…– запнулась, – в возрасте.
Ну и «трессы»!
– Одета?
– Белая блузка, длинная модная пёстрая юбка, – о золочёных французских босоножках не сказала, но хотелось.
– Пёстрая – как?
Художник, что ли? Непохоже по голосу.
– Красное с белым.
– Понял. Я попроще, с бородкой, рюкзаком. До встречи.
На другой день жара еще накалилась, угар сгустился в горечь, в едком дыму медленно двигались поливные машины, остужая воздух бьющими вверх водяными струями. Выпуски новостей пугали мир почти военной задымленностью города: искать спасения не удавалось ни в фонтанах, ни в водоемах, но лишь близ охладительных установок внутри комнат и зданий.
Прочь из Москвы!
Ровно в три часа я перешагнула порог зала ожидания и стала прохаживаться в его прохладе, волнуя шёлк юбки, поглядывая искоса в приоткрытую сумку на свою молодую фотографию, вложенную в паспорт: мужчины серьёзнеют при виде неё: «Вот каких женщин надо любить». Пустячок, а приятно. В минуты острого, как сейчас, волнения каплей уверенности разжиться можно.
Три-двадцать. Никого.
Возведенный сто лет назад Рижский (Виндавский) вокзал пережил громокипящий двадцатый век, сохранив прелесть модерна «под народный терем», преобразивший тогдашнюю Москву новым ощущением: наслаждения от мозаик, виньеток, лепных фасадов, от овальных окон с их сладостно гнутыми переплетами, лениво-вьющихся литых оград с растительным рисунком и даже от точеной узорности дверных ручек – вкушали все. Облик Рижского вокзала и поныне хранит доверие к жизни – кокошники, башенки, портики, каменные гирьки, свисающие с наличников будто в средневековье, он и сейчас радует глаз, несмотря на ослепшую, заложенную сплошняком – чьей недрожавшей рукой?!! – срединную арку входа. Внутри, под высокими сводами чистота линий сохраняется скупостью убранства, мягким освещением и тишиной, обязанной во многом отсутствию шумливых толп пассажиров-южан с их фруктовыми горами.
Три тридцать, четыре часа.
Скольких бородачей с рюкзаком встретила и проводила, дважды пропустила полную очередь в кассу, с неожиданной сердечностью посудачила с дежурной о нынешней заштатности вокзала, когда-то бывшего первым в России, о сокращении направлений и отмене прицепного вагона как раз до городишка, нужного мне. Четыре тридцать. Порыв всё бросить уже не казался бредом. Да и как там будет? В одном доме, ночью, с незнакомыми мужчинами, им тоже не по себе, недаром второй час нет этого Марта.
«Тум-тум-тум, – приструнила себя. – Никто не обещал неба в алмазах. Это дорога. По своей поперечности ты даже не взяла мобильник!»
Четыре-сорок пять.
…На широком крыльце слева стоял человек с рюкзаком и бородкой, средних лет, бывалый, даже тёртый на вид. Невысок, седоват, плотная короткая стрижка, глубокие морщины на лбу, цепкие внимательные голубые глаза. Его задержала командировочная отчетность, он звонил, не дозвонился.
С первых же слов, и когда встали в очередь, где опять оставалось всего два человека, и когда брали по паспорту билеты в окошечке (тсс… не показать года рождения, там юбилей на носу!), расплачивались, делили сдачу, ощутилась его сдержанность – ни вопроса, ни суждения, – и привычность к дорожной суете. Спокойно с ним.
Итак, завтра вечером. Ура.
– До встречи.
Духота на улице, духота в метро. Белорусская-кольцевая. Кинув взгляд на бегущую строку в вагоне, я поднялась одной мыслью, лёгкая, с сумкой через плечо.
– Ого! – незнакомый мужчина схватил меня локоть. – Можно?
Я вздрогнула.
– Н-нет.
– Почему?
– Ушло время.
Пассажиры с интересом прислушивались.
Он отпустил руку.
– Напрасно вы так думаете.
Он ошибался на двадцать пять лет. Вика права, на меня и сейчас заглядываются: стройность, румянец – природа не поленилась, спасибо ей, но как быть со страхом разоблачения?
4 июля
Все-таки она сказалась, заштатность вокзала: высокой платформы не было, в вагон забирались по ступенькам. Март с лёгкостью поднял мою сумку с колесиками, куда-то пристроил.
– Вот, хорошо.
Он смотрелся крепким боевичком в зеленой пятнистой форме, с уголком тельняшки на груди.
И поезд пошел, пошел, раскачиваясь, набирая скорость. Отбегали пригороды, широко и полого открывалась равнина, впереди по ходу знойно пылал закат, плоско отражаясь в красных реках и озерках, огромный, грозный, какого не увидишь ни в каком парке. В вагоне шла простая дорожная жизнь, стелились-укладывались, многие возвращались домой после смены или вахты, всего-то ночь пути!
Светленькая проводница принесла чай. Март заплатил за обоих.
– Не спонсируй меня, Март.
Улыбнулся. Просто с ним.
Мы беседовали, сидя за боковым столиком. В темной майке с зеленой каймой, в брюках и кроссовках, в привычном состоянии здоровья и собственной красоты, я наслаждалась перестуком колес, дальними видами, тем, что, наконец-то, можно расслабиться. Едем.
Упреждая ошибки, сказала обиняками.
– У тебя есть внуки?
– Внучка, – спокойно ответил он.
–У меня двое, от сына и от дочери. Девочка и мальчик.
– Вот, хорошо, – усмехнулся, – жених нашелся для нашей Аленки.
И добавил для зачина.
– Шестой десяток… Была жена… и нет ее.
Я не поддержала: возраст – жгучая тайна, и не затем пустилась в отрыв, чтобы вязнуть в личном. Но фотографией похвалилась. Кивнул, промолчал.
Поезд шел. Едем-едем.
– Часто бываешь в дороге? – разговор вела я.
– Приходится. То командировки, то вот… друга единственного похоронил во Владивостоке.
Я вскинула глаза.
– Мое сочувствие. Что-то случилось?
– Тюремный туберкулез, – и встретив взгляд, подтвердил. – Пришлось недолго.
«Тертый». Помолчали. Мерцали, отбегая, огоньки, погружались в сумерки дальние перелески, многоцветный закат сдвинулся вправо и потухал.
– С Юрсом давно дружишь?
– С девяностых. Он редактором был, а тогда какие понятия… с кем-то не согласился, встретили в подъезде, ударили сзади по ногам. Приемчик такой, сразу ломает. В больнице стихи написал. Я как услыхал… чтобы так о природе…
Да, стихи чистые.
– Те больше не угрожали?
– Ну, как… защищал его.
– Дрался?
– А иначе и нельзя было. Это боксеров разных предупреждают: «Бойтесь уличных боёв», а десантникам все едино, – он говорил ровно, как бы нехотя; неизвестная мужская жизнь всплывала в его словах. – С тех пор сколько дорог прошли, по болотам, по лесам. Я и сейчас с палаткой, не в доме же спать.
– Дом большой? – быстро спросила я.
– В жилом доме три спальных места и печка. Тебе баню отведут, не переживай.
Он уже «понял» меня, я ощущала легчайшую, как перебор струн, его сонастройку, когда знание входит само, без слов; такое ещё осталось в хороших простых семьях.
– Большой дом, баня… в брошенной деревне?
– Ты что! – даже отпрянул. – Это новострой, сам помогал с электропроводкой.
«Богатый дядя», – я удержала улыбку, но он отозвался.
– Юрс не хозяин, он присматривает. Вообще, он непростой человек, в Европе, в Америке жил.
«Интересный поэт».
– А хозяин?
– Наезжает в охотку.
За окном стемнело, в стеклах отразились тускло освещенные вагонные полки.
– Кха-кха, – слышался кашель курильщика, когда он выходил в тамбур из спящего вагона. – Кха-кха.
Поезд мчался сквозь темноту ночи. Огромная луна, ухая в ямы, хищно гналась по пятам, и деревья, черные, дико-встающие, хлестали её по лицу.
5 июля
К шести утра постели были свернуты, вещи сдвинуты в проход. Пробежали короткие пригороды, поезд остановился. Высокой платформы здесь тоже не было, спускались и спрыгивали в песок. Утро было ясным. Шелковисто блестела путаница рельсов, утренний ветер доносил запахи трав.
Первой неудачей стала моя сумка на колесиках, валившаяся на бок от любой трещины на облупленном асфальте, а впереди лесные километры!
– Для паркета сумочка, – глаза его прищурились.
Несмотря на ранний час, вокзальная касса работала и без задержки распечатала обратный билет на восьмое июля, через три дня на четвертый.
– Так скоро? – удивился Март. – Не погорячилась?
– Неизвестно, как всё будет. А ты надолго?
– Дней на десять. А иначе какой смысл?
Скромный незатейливый городок начинался сразу за привокзальной площадью с памятника Ленину из серого шершавого гранита. Любят в провинции былых истуканов! Тут же размещалась автостанция, от нее один за другим отошли два автобуса. Номера были не те, а как хотелось откинуться на плюшевое сидение и смотреть, смотреть! Своего автобуса предстояло ждать два с половиной постылых часа.
Март взял билеты, их узкие ленты свисали с его ладони. На скамейках под навесом сидели несколько человек, с краю у дороги дожидались две легковушки. Простое решение возникло сразу.
– Две женщины да мы, на четверых не дороже автобуса.
– Вот же билеты.
– Но мы уже здесь, – я не допускала отказа. – Сдать можно?
– Все можно, – подумав, согласился он. – Ладно, там разберемся.
И мы понеслись. Сужаясь к дальним холмам, вторя им, черное шоссе стелилось в просторе земли и неба, в голубом и зеленом, в некошеных лугах, перелесках, мимо желтых дорог, редких домиков. Пролетели по мосту над руслом и протоками реки Великой, и вновь вырвались на приволье, напитывая глаза красотой, под тугими порывами теплого ветра. Завезли одну попутчицу, другую, став свидетелями двух непохожих родственных встреч.
Все, теперь к себе.
Вживую первое озеро засветилось сквозь сосны, едва свернули в настоящий лес. Тихая водная гладь, оживленная косячками ряби, покоилась среди зеленых лобастых берегов. Хвойный бор взбирался по их склонам тесной гурьбой верхушек с белыми стежками сухостоя.
Высадив нас на лужайке близ воды, машина ушла. Дальше предстояло идти пешком.
Огляделись. От тишины и хвойного настоя радостно дрогнуло сердце. Отраженные в воде едва заметно плыли облака, рослые камыши дремали у берега. Случайная полянка оказалась освоенной, на короткой травке, устилавшей подножье высокой сосны с выступающими корнями, виднелись следы бледного кострища, там-сям нашлись две-три пивные пробки, в прибрежных камышах светлел узенький сход к воде.
– Купайся! – предложил Март.
Я отказалась.
Тогда он скинул одежду, ладный, сбитый, какими бывают невысокие мужчины, бросился в воду, нырнул-вынырнул, поплыл. Молодец! Это поступок – вот так раздеться. Трусики у него короткие, отечественные, новые.
– Купайся! – крикнул из воды.
– Купальник забыла.
Не забыла, а не взяла. Закатав брюки, ступила на волнистый песочек дна. В теплом мелководье резвились мальки, бежали солнечные блики.
– Мягкая вода.
– Ногами почувствовала?
– Ласковая, живая.
Пока он плавал, я поднялась по склону. Россыпи земляники, черника на кустиках. Шмель звенит. Душа моя, ты вернулась? Зеленый поворот в лесную чащу. Почему так волнуют изгибы дороги?
– Купайся, – смеялся Март. – Я отвернусь!
– Да, да.
Шуточки, шуточки.
Одевшись, он достал из рюкзака белую капитанскую фуражку с золотым позументом, и в ней показался еще бывалее, и, вместе, моложе и озорнее.
– Пошли?
– Пошли.
– Тут недалеко, четыре километра.
На поясе его висел фотоаппарат, за плечами набитый рюкзак.
Зеленый поворот остался позади справа, Март взял левее, к набитой желтой колее, по которой могла бы, да не захотела ехать машина. Подъём начался сразу, вверх, вверх, вверх на вершину бугра, затем спуск вниз, вниз, вниз в низинку с топкой лужей и снова вверх, вверх, вверх и вниз, вниз, вниз, бугор за бугром по желтой дороге. По обе стороны стоял освещенный утренним солнцем сосновый лес, чистый, строевой, как принято говорить, оттеснённый вширь на несколько метров, и больше ничего не было видно ни впереди, ни за спиной, лишь холмы да светлая дорога. Вверх, вверх, вверх… вниз, вниз, вниз.
– Моренная гряда, – усмехнулась я-геолог.
– Разве здесь было море?
– Морена – не марина. Это ледниковые отложения.
Вверх, вверх – вниз, вниз.
Вопреки опасениям, колесики вертелись исправно, но лишь на твердых суглинках, стоило же встретиться прослою песка, как они умирали, и сумка превращалась в груз, оставлявший на поверхности кривые борозды.
– Для паркета сумка, – съязвил спутник.
– Не говори. А ведь был выбор.
– Стой! Обернись, – фотоаппарат смотрел на меня. – Вот, хорошо.
На очередном песочном подъеме Март, сам похожий на муравья под прямым современным рюкзаком, дернул сумку к себе.
– Давай я потащу.
– Тогда вместе.
Надежно с ним.
Холмы моренной возвышенности занимают пространство на Русской платформе между зелеными равнинами средней полосы и озерной голубизной северóв. Это память о леднике. Миллионы лет назад тяжкая ледяная толща, нарастая на поверхности Скандинавского щита, вмерзая в себя гранитные глыбы и плавясь от собственной мощи, медленно расползалась к югу. Оглушительные трещины разрывали ее, в круглые валуны, в крошку, в суглинки-пески перетирались граниты внутри этой давильни. И неужели это великолепие свершалось перед пустым залом? Были глаза. Мудрый светловолосый народ отступал вместе с ледником. С потеплением, когда ледяной панцирь растаял и горы мусора легли цепью холмов, люди вернулись, прекрасный сильный возвышенный народ, его священные послания – руны – нам, потомкам, на валунах – по-русски! – мы недавно открыли для чтения.
Вверх, вверх, вниз, вниз. Крепок хвойный воздух! А комарья, слепней! Так и бьют, так и жалят сквозь майку, чуть остановишься.
Между тем, солнышко поднялось к полудню. Жар донимает, пот выступает. Второй час пути, однако. Идем, идем. Четыре километра?
«Не подавай виду».
Теперь на вершинках, через три на четвертой, я стала отдыхать.
– Постоим?
– Давай.
Предлагала я, женщина, которой ой-ой-ой! как тяжко с сумкой на колесах! Он хватался за сигареты.
– Кха-кха.
Зачем они губят, мужчины, свое здоровье?
Вверх, вверх, вверх, вниз, вниз, вниз… Сколько горбатых километров? Лес-то где? Что-то происходит… Молчи. Вверх, вверх, вверх.
– Отдохнём?
– Пожалуй.
Вперёд, вперёд. Укатали Сивку крутые горки. Одна вершина, другая, третья, четвертая.
– Отдохнём?
– Давай. Кха-кха..
А ягод! Земляники – полные пригоршни. Давно не собирала! И редкие бутылки.
– Это охотники бросают, не местные.
– Пошли?
– Вперед.
Идем, идем. После одного из перекуров я привычно направилась под уклон.
– Эй, геолог! Обратно повернула?
– Разве?
Впереди, позади холмы и холмы под желтой дорогой, лишь след от сумки указал ошибку. А как явственно тянуло туда, туда! Не к тому ли зелёному повороту? По солнцу же я и определяться не стала, горе-геолог! Так. Солнце на юго-юго-востоке, в правую щёку, идем на северо-восток.
Уф. Вверх, вниз, песочек, суглинок. Солнце, солнце, солнце. Зеленая ветка от комаров. К землянике уже лень нагибаться. Ни голода, ни жажды, ни нужд – ясно, что открылась «запаска», второе дыхание. Вот. А если бы не утренние разминки да восточные занятия?
– Пошли?
– Вперед.
Соразмерный, ладный, с мальчишеской «капитанкой» над бровями.
– Устала?
– Я за этим ехала.
À la guerre comme à la guerre, на войне как на войне. Трудись, душа, трудись.
– Это последний подъём.
Да, как же! Гряда неумолима. Вверх, вниз. Март заметался. Или давно понял? Конечно, понял. Не думать, не ослабляться, кончится и эта заморочка. Испытание есть испытание, оно безлично. Неожиданный шум мотора за спиной озарил надеждой – попутка!
Ага, разбежалась.
– Мы на участок, на участок.
Им так хорошо сидеть, двум дамочкам и мужичку, так уютно в плюшевой тесноте, при чем тут потные туристы?
…В настоящих же, геологических, конных маршрутах случается такое.
Чуть замечтаешься в удобном седле, как попадаешь в страшный сон: карта и местность враждебны друг к другу: вместо горы – ручей, вместо болота – гора, всё чуже, хищно, ужас вползает в душу – где я?! Или такое: всё сходится до мелочей, всё, кроме зимника, где намечена ночевка. Уже наливаются яркостью ночные звёзды, взнесенные вершины темны и бесстрастны, а отряд, ведя коней в поводу, все хлюпает и хлюпает в ледяной каше, спускаясь с перевала. Поди знай, что на прошлой неделе пастухи перетащили сруб за соседний выступ – чтó им мелкомасштабная карта!
Главное, не стоять, идти, отрешенно, без жалости, сама ходьба – и цель, и спасение. Такова дорога. Путь.