© Людмила Филатова, 2021
ISBN 978-5-0055-0473-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Хранятся и в беспечном красном лете
осенние приметы про запас.
Две правды уживаются на свете:
та, что за нас, и та, что против нас.
Но ту, что против нас, зовём мы ложью,
пока однажды просветленья час
вдруг, шаткий мир перевернув безбожно,
не убедит в обратном нас.
Устала лежать дорога.
И вот она поднялась,
и стала дорогой к Богу.
А значит – она сбылась!
И я бы за ней восстала,
да волосы в травы вплелись,
да очи земные устало
в два озера разлились.
Протиснусь я в ушко иголки,
тому удивившись сама,
как мало и проку и толку
в упорстве, лишённом ума.
Свернусь я жгутом, поднатужась,
как червь проползу, как змея…
О, если бы только не ужас,
что это не кто-то, а я!
Сны во снах… За снами сны,
и ни боли, ни вины.
Только те, что наяву,
всех страшней. Ими живу.
Здесь улыбка так редко восходит,
что любая она – Иисус!
Жизни нет. Но есть жизни груз.
И душа под ним – иноходец.
Как немочны и безысходны будни,
как праздников нелеп натужный стих.
Не оттого ль так зло и безрассудно
то новое, что всходит подле них?
Я этот мир не раз перекроЮ.
Уж он наполовину из заплаток!
Но, видит Бог, я в том не виновата,
что мира Божьего я в нём не узнаю.
Самое чистое, светлое, ясное
не было ль? Было? Ушло.
Шаркает мётлами баба грудастая,
запотевает стекло.
Как нам легко и безудержно верилось
в наши – и удаль, и стать…
Может быть, окостенелыми перьями
флаги устали блистать?
Может, подмётки на марше отклеились?
Может, брусчатка не та?
Глянь, даже медные трубы заблеяли,
корчась в сомненьях у рта.
Медленно кружится жёрнов под черепом,
мозг перед сердцем в долгу:
будет ли вслед за неистовым – верую,
сущее – знаю, могу!
Нас учат: «Это же – отвеку!»
Но век-то, граждане, прошёл…
И закрыла глаза, да не вышло.
Что пред вечным потуги тщеты?
Меж колодезей веры и смысла
заблудилось судьбы коромысло,
и гремят его вёдра, пусты.
Я душу заложила за свободу.
И на свободе взяв приличный куш,
сегодня за душой своей вернулась.
Но этой ночью умер ростовщик.
Как часто, выйдя из воды сухими:
не потеряв ни кошелёк, ни имя,
мы забываем справиться, спеша, —
а вышла ль из воды сухой душа?
Земную кору сотрясает
роптанье земного нутра.
Так душу рыданье спасает,
когда ей взорваться пора
от срама, от долготерпенья,
от жалобы, от нищеты
обманутого поколенья
без чести, любви, без святынь.
Доколе ж… такая «свобода»,
что смертью допьЯну поИт?!
Какие такие народы
взойдут на безвинной крови?
Всё те же. Всё те ж… Но светает.
Над Русью сполохи утра.
Держава, как девка босая,
склонилась над пеплом костра,
находит в нём угли живые
и дует, и машет на них,
чтоб искры взвились молодые
сквозь темень хотя бы на миг
.
Под стонущим ветром, но дующим,
мимо плачущих, но торгующих
не иначе душой с молотка!
Тащит по стыдному полю
и меня моя злая неволя
перепроданного куска.
На барыш – картошки да луку,
хлеба, спичек да мыла кусок.
Отторгуюсь, входите без стука
слово, дело, пространство и Бог.
Отторгуюсь, да отогреюсь,
похмелюсь, да душой поделюсь…
Может быть, хоть на миг заалеют
твои щёки бескровные, Русь?
Но не видно конца ни дороге,
ни мольбе, ни торговым рядам.
Крестный ход… Нищета да остроги.
Подходите, распятые боги,
чем владею, всё даром отдам.
О, сколько ласки гибнет бесполезно.
В потёмках безысходности кружа,
я сделалась не каменной – железной
и острой, будто лезвие ножа.
Иду, пространство болью рассекая,
той болью, что надежда и стезя.
Иду к живым, пока ещё живая,
бесчувствие отчаяньем разя!
Прежде они были птицами
и, придя в эту жизнь,
ими же и остались…
День к закату… Люди-птицы
прячут в перья кулаки.
Проходная в снег курится,
вяжет желчи узелки.
Рёв и клёкот у палаток,
где «заветное зерно».
Продавец, и тот – клюватый!
Птица с птицей заодно.
Наклевались, позабыли,
кто, куда и с кем – назад?
Просоляренные крылья
По асфальту волочат.
В небеса глядят, шалея…
Эх, – пальба по голубям!
Чёрт их греет, Бог жалеет,
Бабы любят, про себя…
Верхушками мерно покачивал лес.
Жар-птицыны перья спадали с небес:
то мягко стелились на глины и мхи,
то вились, то бились в чащобах глухих.
И кто-то молился в забытом логу:
– Ах, Господи Боже, прости, не могу!
Ах, Господи Боже, какая тоска,
когда вся судьба – от куска до куска,
и лишь по щепоти любви и тепла.
Был вечер. И поздняя осень была.
Голубая деревня подлунная
запечатана белым крестом.
Тишина. Лишь позёмка безумная
мчит по насту в разгуле пустом.
Стукнешь в дверь,
разве что-то послышится?..
Да и кто здесь ночлег посулит?
Тишина. Только облако движется.
Тишина. Только сердце болит.
И всё видится, чудится, кажется,
что и здесь, где лишь тлен да луна,
всё ещё чья-то воля куражится,
и за гробом не ведая сна.
Душа… Но, как же быть душою ей?
Она ведь – в звере,
что гуляет средь зверей…
Сквозь боль и стыд ведём мы к Человеку
себя, от безнадёжности рыча.
Как терпелива Божия свеча.
И как щедра… А мы? От века к веку
любой из нас, дивясь тому, растит
всё то же оголтелое потомство.
О, Человек, тебе лишь предстоит
с собою позднее нелёгкое знакомство.
Пути не знающий указывает путь,
и вечного познанья в этом суть.
Любое творение Божье,
осознавшее понятие совесть, —
уже человек.
«Хлеба! Хлеба!»
И уже несколько позже:
«Разве можно рабочего человека
одним хлебом морить?..»
Зачастую бывает стыдно,
насытившись одной мыслью,
изменить ей с последующей.
Закат наматывает покрывало
земли, и волочит за горизонт
излучину реки, колодец и ракиту,
и дальний лес, сияньем розовым облитый,
и рыбий всплеск, и чёрную траву,
и соловьиный куст, распластанный во рву,
и раннюю звезду, что в плёсе отразилась, —
влечёт во тьму с неодолимой силой!
И я вослед иду…
1.
Ну вот – и ты!.. Узнала и такого —
пугающе холодного, чужого.
Лежишь – смирясь ли? – куклою в гробу.
Из воска веки. Плеск свечи колышет
над ленточкой церковною на лбу
серебряную прядь… Как будто дышит
кто-то невидимый у гроба твоего.
Быть может, плачет? Знаю ли его?
Или её? И было ль – наше время?..
Но вот уж не со мною ты, а с теми,
что встретить за чертой тебя пришли.
А здесь на всех часах нули, нули…
2.
Дойти, упасть, забыться и уснуть,
предав во сне улыбкою безвинной
тоннель связующий – тугую пуповину
меж Мёртвым и Живой… Не обессудь.
3.
И уж потом, когда венки, кресты и плачи
отшествовали чёрной стайкой грачьей,
там, за спиной, вдруг что-то собралось
едва-едва, зубцами, но сошлось.
И я ладонью провела по шву.
Прости, живу.
4.
Рюмочка на полочке.
Гена, не твоя ль?..
Мокрый пирс на помочах,
как в воде рояль.
Лодка не докрашена,
рыбой – на боку.
Больше нет здесь нашего
слова на веку.
Под дождём вчерашняя
пачка сигарет.
Ничего-то нашего
в этом мире нет.
5.
Опять твой Джек на шпалах у развилки —
всё тот же напряжённо ждущий взгляд.
Девятый день уже. Не с ним же на поминки?..
Осталась здесь нелепой половинкой.
Когда и где, и кем придёшь назад?
6.
Уж сосчитать их не с руки:
глянь, народились двойники
ушедших нас и уходящих.
А мы с тобой из настоящих
вытаиваем, уступая.
Вон, «ты» – другой…
А вон и «я» – другая.
7.
Вот и весна… Гляди, уж склоны тают.
Всё те же запахи и зовы, тот же плен.
А ты уже иное что-то знаешь,
что всем ушедшим там… дают взамен.
8.
А уходить… Не дай Бог – по весне,
когда сирени в розовом огне!
Нет, пусть – в октябрьский дождь,
сподручней плакать.
Листок осинки – что прощальный грош.
Где слёзы, где вода, не разберёшь…
Лишь ветер стонет верною собакой.
9.
И снова тень из-за угла
качнулась, словно поклонилась.
И с этой… болью я простилась,
она теперь душе мала:
и боль, и страх – всё Божья милость,
и сумрак, и сплошная мгла.
Как бережно себя роняет снег…
Касанья звук воспримет слух едва ли.
А как, бывало, мы себя роняли?..
И как ещё уроним в этот век!
«Худое время…» – скажет человек,
а души сыплются на Землю ниоткуда
и тают, тают в ожиданье чуда
или сгорают, ускоряя бег.
А я лопатой этот снег взметаю,
как будто детскими надеждами играю
ко мне нисшедших и за то плачу,
тем, что Титанам вряд ли по плечу.
Но нет унынию! Присяду, и полмира
упрямо сдвину. К лучшему ль? Как знать?..
Небесный свод, свет струнами… О, лира!
Перстом грозят – не сотвори кумира!
Но лира – чтоб кумиров сотворять!
Как бережно себя роняет снег,
как будто каждая снежинка выбирает
куда упасть. Всё кружит, всё летает,
единственная среди прочих всех.
Я научусь… Февраль. Последний снег.