Mine üle audioraamatule
Холодная луна безразлично взирала на место преступления, затерянное в южных предместьях Парижа. Ухабистая дорога, выбоины со слякотью, коричневатая хилая поросль вдоль обочин, редкие деревца на поле вдоль оврага, в котором пряталась железная дорога. Лишь верхушки высоток, усеянные точками света, говорили о том, что в далеких пригородах все же есть жизнь. В остальном здесь были только шумозащитные экраны, дорожная развязка, пустая парковка у супермаркета за пустырем и бесконечная череда крыш домов, отвернувшихся от этого местечка, где, в общем-то, особо не на что было смотреть.
Людивина вылезла из машины вслед за Гильемом и протиснулась между фургонами жандармерии и пожарными автомобилями, чьи мигалки заливали все вокруг синими и красными вспышками. Вдали неустанно шумело шоссе – неутомимый пульс цивилизации.
Следователи вскарабкались на насыпь, заросшую высокой травой, и остановились, разглядывая происходящее метрах в пятнадцати ниже. Склон был крутым, и эксперты, по большей части в форме, спускались с трудом. Железнодорожное полотно было уложено на землю: четыре параллельных рельса, над ними – кабели высокого напряжения. И там, в полутьме, под лучами расставленных переносных прожекторов сиял прямоугольник, словно хирургический стол. Длина его была более двадцати метров, ширина – весь балластный слой под рельсами. Людивина догадалась, что прожекторов хватило только на этот участок: поодаль маячили силуэты людей, осматривавших почву с помощью ярких фонариков. В двух шагах от себя она увидела последний вагон поезда. Весь состав был темным, словно заброшенным, – пустой труп гигантского стального червя, только два красных глаза горят в черноте.
Внизу, прямо у них под ногами, стояли пожарные, сложив руки на груди или сунув их в карманы. Жандармы заканчивали огораживать периметр безопасности, внутрь которого не пускали никого, даже двоих мужчин в белой форме работников скорой помощи.
Людивине вдруг показалось, что она вернулась на два года назад, на вокзал, где тот умалишенный столкнул под поезд столько людей, сколько смог. Поворотный момент в ее карьере, в ее жизни – как следователя и как женщины. Моргнув, она прогнала это воспоминание. Здесь и сейчас она занималась совершенно другим делом.
Девушка спустилась по склону, стараясь не поскользнуться, но все же один раз чуть не потеряла равновесие. Оказавшись внизу, она в сопровождении Гильема протиснулась через группу пожарных и остановилась перед жандармом в звании лейтенанта. Ей не хотелось болтать попусту, и она сразу предъявила ему удостоверение – гражданская одежда не указывала ни на ее звание, ни на должность, а так даже не пришлось представляться.
– Вы занимаетесь наркотиками в отделе расследований? – спросил он.
– У нас это называется бригадой по борьбе с наркотиками, и нет, просто мы сегодня дежурим. Если надо будет, они нас сменят.
– А сейчас вы забираете дело?
– Зависит от того, что у вас там.
Он пристально взглянул на нее и указал на ярко освещенное пространство неподалеку:
– Три бруска каннабиса, а главное – большая упаковка странных пакетиков, но я в этом не разбираюсь. Я сразу же вызвал вас – решил, вдруг у нас тут клиент бригады по борьбе с наркотиками.
– Вы вызвали экспертов-криминалистов? – спросил Гильем.
– Да, они будут с минуты на минуту.
У лейтенанта, мужчины лет тридцати, с вытянутым, довольно строгим лицом, был очень живой взгляд. Хороший знак, подумала Людивина, может, они не зря приехали.
– Мы их подождем, не станем зря топтаться на месте преступления, – решила следователь. – Как вас зовут?
– Лейтенант Пикар.
– Вы хорошо поработали.
Вскоре показался фургон криминалистов. Один из них узнал Людивину, с которой уже несколько раз работал, и она этим воспользовалась:
– У вас найдутся для нас костюмы? Не хочу терять времени. Я бы взглянула, что там.
Тот задумался, но затем указал на шкафчик в кузове оборудованного фургона. За пару минут Людивина и Гильем облачились в белые комбинезоны с капюшоном, маски, перчатки и бахилы.
Людивина вступила в прямоугольник, вычерченный прожекторами, и тут же увидела темно-красные потеки на шпалах, а затем и фрагменты тела. Они были разных размеров, из некоторых торчал кусок сломанной кости, на других виднелись лохмотья кожи, но в основном это были просто багровые ошметки. Влажные лоскуты смерти. Людивина отметила для себя, что по мере удаления от поезда фрагментов становилось все больше. Она сделала глубокий вдох. Ей уже не хотелось смотреть. Совсем не хотелось. Она бы с таким удовольствием осталась дома и провела вечер на диване, в уюте и спокойствии. Она проклинала случай, по воле которого ей выпало дежурить именно сегодня.
Она подняла глаза, оглядела уходящие вдаль рельсы и всего в нескольких метрах от себя обнаружила мужчину, лежащего на боку между путей. У него были отрезаны ноги ниже колен и верхняя часть головы. Нижняя челюсть, забрызганная кровью, висела безвольно и гротескно. Оглядевшись, Людивина заметила в стороне прожектор и поняла, что он освещает еще один фрагмент тела. Она вернулась к лейтенанту, который стоял позади, чтобы не мешать, внимательно следил за всем, особенно за работой экспертов-криминалистов, которые уже начали отмечать на земле положение возможных улик.
– Место удара вон там? – спросила она, опустив бумажную маску.
– Мы так думаем, – подтвердил лейтенант. – Там же нашли сумку с наркотиками.
– И голова тоже там?
– То, что от нее осталось.
– А ноги?
– Их еще ищут. Пожарные сказали, что их могло затянуть под колеса и раскатать по всей длине состава. Так бывает.
Людивина подняла брови. Ей и без того вполне хватало кровавых подробностей. Она вернулась к телу и медленно обошла его, а затем присела, чтобы осмотреть.
Поднятые руки застыли в воздухе. Ладони раскрыты, словно чтобы загородиться от удара. Нескольких пальцев нет, их отрезало колесами локомотива.
Подошел Гильем, собравший свидетельские показания. Штанины его комбинезона при каждом шаге шумно терлись друг о друга.
– Машинист ничего не видел? – повернулась к нему Людивина.
– Если ты заметила, рельсы здесь заворачивают. Он ехал со скоростью больше семидесяти километров в час, тело лежало на путях, машинист в этом уверен, иначе он заметил бы, как человек бросился под колеса. Повезло, что в поезде не было пассажиров и он смог экстренно затормозить. Состав остановился там, где стоит сейчас. На первый взгляд кажется, что тело не слишком сдвинулось с того места, где оно было в момент удара. Несколько фрагментов разлетелось, но само тело просто порезало колесами и отшвырнуло всего на несколько метров.
Спортивные штаны мертвеца сползли на бледные бедра, являя взгляду цветные трусы. Под драной футболкой виднелся живот, достаточно мускулистый, но весь в ранах: при ударе кожа лопнула, как набитый мешок, и кишки вывалились на железнодорожное полотно.
– Возле локомотива стоят парни из спецотряда, с ними машинист и сотрудники НКФЖД[4], – продолжил жандарм. – Железнодорожники говорят, что нужно быстро очистить место. Руководство хочет, чтобы завтра утром в час пик линия уже работала. Похоже, даже преступление не может прервать работу железной дороги.
Людивина неодобрительно нахмурилась, но ничего не сказала.
– Видела, как у него штаны низко спущены? – спросил Гильем. – Странно, да? И трупное окоченение верхних конечностей. Оно наступает не раньше чем через три-четыре часа и достигает максимума примерно через десять часов, но авария случилась полтора часа назад, а труп уже так выглядел, когда прибыли жандармы, лейтенант Пикар подтвердил. Этот тип умер задолго до того, как его переехал поезд. Что-то тут не так.
– И ты сам до всего этого дошел? – удивилась Людивина, хорошо знавшая, в чем ее коллега разбирается, а где у него пробелы.
– Не-а, если честно, не совсем. Этот Пикар знает свое дело. Честолюбивый парень. Он мне все это набросал. Когда они обнаружили еще и товар, он сразу решил позвонить нам.
В те времена, когда Людивина предавалась излишествам, она прочла и выучила наизусть десятки учебников по криминалистике на французском и английском языках. Она тряхнула головой, вспоминая все, что знала о несчастных случаях такого типа.
– Удар при столкновении с поездом настолько силен, что с человека может сорвать или стянуть одежду. Кроме того, при ударе жертва иногда застывает, ее словно мгновенно парализует, так что состояние можно даже спутать с классическим трупным окоченением. Я не судмедэксперт, но разрывы под коленями выглядят так, будто человек попал под колеса поезда. К тому же вокруг порезов есть следы смазки, что лишний раз это подтверждает.
– Я все тщательно осмотрел, – настойчиво продолжил Гильем, – и могу уверить тебя, что вся эта кровь вылилась от удара. Но я не видел брызг или пятен крови ни на рельсах, ни на насыпи, как будто его сердце резко остановилось. Так бывает?
Людивина заинтересованно взглянула на него:
– Пикар трогал тело?
– Нет, просто осмотрел, чтобы составить представление. Он ничего не касался.
Людивина вытащила из кармана куртки небольшой фонарик, направила его на ошметки тела и осмотрела несколько мест, остававшихся в тени, несмотря на резкие лучи прожекторов. Она не увидела ничего особенного, но на горле задержалась. Сверху от человека осталась лишь нижняя челюсть. Все, что он пережил, что чувствовал, вся его память, история, все, что делало его личностью, исчезло за долю секунды, пропало навсегда, было смято стальным локомотивом. Людивина переключилась на предплечья, затем на ладони. Двух пальцев не хватало, еще три были вывихнуты. Сломанные ногти торчали, словно куски костей. Девушка склонилась еще ниже и секунд десять принюхивалась с заинтригованным видом, затем рассмотрела кисти, освещая фонариком каждый уцелевший палец.
– Нет, тут дело не для бригады по борьбе с наркотиками, – прошептала она.
Гильем шагнул ближе к ней.
– Несмотря на наркотики? – удивился он.
Людивина указала на вывернутые руки:
– Либо на нем были наручники, которые при ударе затянулись вокруг запястий, а потом сорвались и куда-то отлетели, либо этого человека перед смертью связали.
Гильем наклонился над телом:
– О черт.
– Видел его ногти? На самом деле они не его. Некоторые вообще накрашены. Их наклеили поверх его собственных ногтей. Размер не совпадает, форма тоже.
– Думаешь, он трансвестит?
– Нет, думаю, это убийство.
Искаженный расстоянием гул автострады отражался от шумозащитных экранов и лишь затем долетал до железнодорожного полотна на дне оврага. Людивина осматривалась, запоминая место преступления. Длинный изгиб путей, эти адские рельсы, бесконечная гильотина, соединявшая людей между собой. На этот раз она раскроила одного из них на части.
Гильем, в белоснежном комбинезоне, едва прикрывающем парку и шарф, подошел к коллеге, чтобы поговорить вдали от любопытных ушей.
– Лулу, ты только не обольщайся. Это не первый самоубийца, связавший себе руки перед смертью. Они, когда слетают с катушек, бывают очень изобретательными.
– На запястьях нет ни единого фрагмента веревки.
– Ты сама допустила, что ее могло сорвать при ударе. Если этот торчок украл запасы у дилера и прибежал сюда прятаться, мы будем выглядеть идиотами. То, что у него ногти не свои, ни о чем не говорит, такие извращенцы нам уже встречались. Может, он трахался за деньги, чтобы заработать на дозу, а потом вмазался и свалился на рельсы.
– Следов от уколов на руках нет.
– Они колют в подмышки, под колени, в бедра, да куда угодно! А может, он курил крэк…
– Ты почувствовал запах?
– Ты о чем?
– Подойди, наклонись и принюхайся к телу.
– Ну уж нет, спасибо, тухлятину я нюхать не стану.
– От него разит хлоркой. Так сильно, что ты заметишь, даже если просто встанешь рядом. Скажешь, что он перед выходом из дому на всякий случай принял хлорный душ?
Гильем замялся. Он поднес к губам электронную сигарету, жадно затянулся и выпустил клуб дыма с ароматом корицы.
– Ты же знаешь, уже поздно, завтра суббота, к тому же праздник, – напомнил он. – Это значит, что нам придется поднять на уши кучу народу, договориться с прокурором, который явно будет не слишком рад, выдержать давление железнодорожников, которым наплевать на то, сколько времени нужно нашим ребятам, чтобы обследовать место преступления, и которые вообще хотят нас выгнать на рассвете. К тому же с точки зрения отчетности было бы лучше, если бы ты не открывала дело об убийстве, если речь, скорее всего, идет о несчастном случае. Короче, ты готова устроить дикий хаос, который всех только разозлит?
– Тут что-то не сходится, Гильем, уж поверь. Парень лежал на рельсах, лейтенант Пикар не ошибся. Он отметил несколько странных деталей, которые по отдельности можно объяснить силой удара, но вместе они выглядят очень подозрительно. Я хочу взяться за это дело. Давай хотя бы выясним, как этого парня звали, и хоть что-то о нем узнаем. Согласен?
– Под твою ответственность. Я высказал свое мнение, но в любом случае тебя поддержу.
– У тебя все равно нет выбора, ведь ты мой ангел-хранитель, помнишь?
С тех пор как Гильем полугодом раньше спас ей жизнь, Людивина называла его только так. Она боялась, что их отношения изменятся, возникнет неловкость, но после его свадьбы и в особенности после того, как они снова начали работать вместе, все страхи рассеялись. Их близкие, едва ли не братские отношения стали еще крепче.
Она высоко подняла голову и медленно пошла прочь, глубоко задумавшись.
– О чем думаешь? – поинтересовался Гильем.
– Это действительно трупное окоченение, тело холодное. Я не специалист, но думаю, что он умер довольно давно. За день здесь проехало множество поездов. Да и за вечер тоже…
– Ты имеешь в виду, что сцена преступления и место преступления – не одно и то же?
– Мне так кажется.
– Надо узнать у железнодорожников, когда прошел предыдущий поезд. Так мы определим, в какой временной промежуток сюда притащили покойника.
Людивина указала на западный склон оврага, на дне которого они стояли:
– Высота шумозащитных экранов – метров пять, не меньше. С той стороны попасть сюда невозможно. Остается только склон, по которому спустились мы.
– Дорога, по которой проехала куча машин, прошла толпа людей. Где теперь точно не найти ни единого следа.
– На это и рассчитывал преступник или преступники.
– Ох, Лулу, ты явно хватила лишку. Мы слишком много додумываем. Сама знаешь, убийцы редко бывают так изворотливы.
Она указала ему на рельсы:
– Жертва была мертва до того, как ее сюда притащили. Зачем так мучиться? Зачем рисковать? Ведь преступника могли заметить. Достаточно было выбросить труп где-нибудь в глуши, в лесу, в поле, подальше от города. Но нет, преступник пришел именно сюда с трупом на руках. У такого поступка должно быть четкое объяснение. Вполне возможно, преступников все же было несколько.
Гильем указал на верх склона, где невидимые мигалки крутились, словно завораживающий стробоскоп:
– Может, они просто убили его там, наверху.
– И выждали несколько часов, пока не наступит трупное окоченение, а потом спустили тело вниз в перерыве между поездами? Нет, нелогично. Смотри, здесь у дороги изгиб. Они знали, что машинист поезда не успеет ничего заметить и затормозить. Они хотели, чтобы тело нашли, ну и заодно сделали все так, чтобы мы сами замели их следы.
– Обычно убийцы стремятся к тому, чтобы трупы никто никогда не нашел. В твоей версии нет логики.
– Как тебе кажется, зачем его целиком вымыли с хлоркой? Чтобы уничтожить всю ДНК. Они хотят передать послание. Может, это разборки между бандами наркодилеров?
Гильем скривился. Он знал, что Людивина всегда размышляет вслух, что ей так лучше думается. Она сама не до конца верила в свои теории, но все равно излагала их, выбирала наиболее правдоподобную и искала в ней слабые места. Она проверяла их на слух, прямо как Флобер свои фразы.
– Что смешного? – удивилась она.
– Да ничего. Но если ты и правда так думаешь, то как ты объяснишь сумку с наркотиками? Я ни разу не встречал наркодилеров, которые могли бы бросить товар.
Людивина коротко кивнула, повернувшись к одинокому прожектору. Затем вдруг сорвалась с места и быстро прошла двадцать метров, отделявших их от этого круга света посреди тьмы. Она тут же заметила жуткое алое месиво, которое, вероятно, еще недавно было головой, и решила его не рассматривать. Рано или поздно придется. Но точно не сейчас. Они стояли в месте столкновения тела с поездом. Она отвернулась от кровавой плоти и увидела, что Гильем сидит на корточках возле черного рюкзака. Руками в одноразовых перчатках он аккуратно приподнял клапан.
– Что там? Кокаин? Героин? Много?
Гильем взвесил рюкзак и осторожно заглянул внутрь.
– Тяжелый. Сильно нагружен. Я вижу три бруска каннабиса и… пакет с какой-то хренью… О господи.
Он вытащил прозрачный пластиковый пакет с изображением черного осьминога, похожего на череп. Внутри под неумолимым светом прожектора ярко блестели крошечные белые кристаллы. Они сверкали, словно бриллианты самой Смерти – ее любимое и самое эффектное украшение.
Людивина сразу узнала их и непроизвольно отступила на шаг.
И сердце ее забилось.
Очень быстро.
В камине, тихо потрескивая, горело полено, и Людивина сразу вспомнила звук, который издает при нагревании трубка для курения крэка. Профессиональная деформация, чтоб ее. Она отложила книгу, которую взяла полистать, чтобы немного отвлечься. Но отвлечься явно не получалось.
Людивина приготовила себе имбирный чай с молоком и включила музыкальный центр. Заиграл оказавшийся внутри диск Боба Дилана. В отличие от всей планеты, Людивина еще не отказалась от материальных носителей информации. Ей нравилось окружать себя любимыми вещами, это успокаивало, будь то книги, музыкальные диски или старые DVD, которые пылились на полках гостиной. Ее тревожила непрекращающаяся дематериализация. Наши чувства утрачивают плоть, остается лишь душа, которая хранится в цифровом виде, и скоро нас будут окружать лишь призраки страстей, думала она. Постепенно плоти лишается все, что доставляет человеку удовольствие. Но разве это не первый этап на пути к тому, чтобы однажды дематериализовался и сам человек?
Послышалось гитарное вступление к «Blowin’ in the Wind», и вот уже легендарный голос заполнил комнату, отразился от красных кирпичных стен, заглушил потрескивание камина. Звук был очень громким, но Людивине не хотелось его приглушать. Она пила чай, отдаваясь музыке, меланхолии, которой была наполнена песня, то отвлекаясь на успокаивающую мелодию, то возвращаясь мыслями к мрачной реальности.
В начале любого расследования Людивине никогда не удавалось полностью отключиться, отдохнуть.
Она вернулась домой поздно, проспала несколько часов и теперь готовилась к работе на выходных. Гильем ждал ее к полудню в парижском отделе расследований, для своих – ПО. На подмогу вызвали Сеньона, и он, как и договаривались, за полчаса до полудня позвонил ей в дверь. Она едва вышла из душа, и мокрые светлые пряди, еще непокорнее, чем обычно, падали ей на лоб, на большие голубые глаза, словно видевшие мир насквозь.
Могучий Сеньон приехал в безразмерных тренировочных штанах, кроссовках и толстовке с капюшоном, под которой проступали его крепкие мышцы. Он убавил громкость музыкального центра, все еще игравшего Дилана.
– Да уж, ты принарядился, – усмехнулась Людивина.
– Ты вытащила меня из койки утром в субботу, к тому же в праздник, и надеялась, что я напялю галстук?
– Летиция расстроилась?
– Да вроде нет.
Людивина прекрасно знала коллегу, и ей послышался цинизм.
– У вас сейчас все в порядке?
– День на день не приходится.
– Ей все еще снятся кошмары?
– Редко. Хотя бы в этом плане жизнь налаживается. Но у нее до сих пор болят спина и почки. Она перестала ходить к психотерапевту. На мой взгляд, это глупо, но она меня не слушает. Я то герой, спасающий жизни, и потому должен все бросить ради работы, то эгоист, который слишком рискует и совершенно не думает о семье.
– Дай ей время. Ей нелегко, ты же знаешь.
Сеньон широко раскрыл глаза, и они засияли под капюшоном двумя беспокойными лунами.
– Я всегда рядом, но честно скажу: эти ее перепады настроения трудно понять и пережить.
– Будь терпелив. Она крепкая и со временем обо всем забудет. Это же просто ужас – что она пережила в том автобусе.
Людивина знала, о чем говорила. На ее долю тоже выпало достаточно страданий, от которых она еще не оправилась.
– А вот по поводу спины ей точно стоит обратиться к врачу, – добавила она.
Сеньон кивнул.
– Так что же, сегодня ночью нам выпал счастливый билет? – спросил он.
– Гильем уже все тебе рассказал?
– Про товар? Вы уверены, что это оно?
– Да, выглядят точно так же. Такие же пакетики с осьминогом в виде черепа. Модифицированные соли для ванны.
Так называемые МСВ появились на рынке в начале года, как раз когда отдел расследований гонялся за человеком, которого прозвали дьяволом. МСВ представляли собой жуткую смесь наркотиков. Бензилпиперазин, ЛСД, кетамин и метамфетамин в четко отмеренных дозах вызывали оргазмическую эйфорию, а вместе с ней полную расторможенность, нарастающий стресс, радикальное искажение представлений о нравственности, галлюцинации и десятикратное обострение ощущений, как реальных, так и воображаемых. МСВ превращали робкого агнца в развратного сатира и брали своих потребителей в оборот так крепко, что те становились медлительными отупевшими зомби, пускающими слюну. С тех пор как этот наркотик наводнил рынок любителей острых ощущений, было отмечено несколько вспышек психозов, приведших к невероятному всплеску насилия. Любители МСВ приуменьшали силу его воздействия, утверждая, что до насилия дело доходит крайне редко, а по соотношению цены и качества этот продукт не имеет себе равных на рынке кайфа. Под его воздействием ночь длилась вечно, человека наполняла невероятная энергия, сильнейшая радость жизни, он испытывал бесконечное сексуальное наслаждение. Можно было веселиться два дня без остановки, не хотелось ни есть, ни пить. Но и откат был соответствующим. А между приемом наркотика и откатом случались провалы в памяти, приступы бреда, а порой и нарушения личности, доходящие до жуткого членовредительства или невиданной по жестокости агрессии. С начала года среди потребителей МСВ уже были зафиксированы самоубийства, несчастные случаи со смертельным исходом, сердечные приступы, самокастрация и даже каннибализм.
Подобно тому как сейсмологи ждут «большого землетрясения», которое сотрет с лица земли Калифорнию, а вирусологи – мутантного вируса «птичьего гриппа», который устроит пандемию, токсикологи уже давно опасались появления наркотика, вызывающего крайне сильное привыкание и при этом разрушающего личность. Как раз таким наркотиком и стали МСВ. Наркопандемия вполне существовала и в геометрической прогрессии распространялась не только среди наркозависимых, но и среди любителей ночных развлечений: случайных клиентов и даже подростков, жаждущих новых ощущений либо ушедших в загул из-за социального давления.
– Будем работать с Ивом и парнями из бригады по борьбе с наркотиками, – вздохнул Сеньон. – Если это и правда наркотики, пусть разбираются.
– Естественно. Мы займемся убитым и его убийцей – или убийцами. Если обнаружим сеть наркодельцов, полковник решит, кто будет дальше вести расследование, но я думаю, в таком случае мы передадим это дельце бригаде по борьбе с наркотиками. Каждый сделает свою часть работы. Наша работа – убийство.
– С чего начнем?
– Пока неясно. Пришлось действовать быстро, чтобы к утру открыть движение поездов, так что криминалисты работали в спешке, хотя местность там сложная, а площадь большая. Собрали по меньшей мере девятьсот образцов: окурки, жвачку, разный мусор. Большую часть, если не все, наверняка выбрасывали в окно поезда пассажиры. Но это надо было сделать. Правда, у нас вряд ли найдутся деньги на то, чтобы их все исследовать.
С тех пор как Людивина начала работать в жандармерии, тот факт, что правосудие имеет цену, стал для нее главным разочарованием. Правду надо покупать. Каждый анализ ДНК стоит несколько сот евро, а на месте преступления обычно находят порядка тысячи образцов или больше. Если к стандартным расходам на работу всех служб прибавить командировочные и сверхурочные часы следователей и экспертов, самое ерундовое дело выливается в пятизначную, а то и шестизначную цифру, иногда в миллион евро и больше. Судья всякий раз рассматривает стопки запросов, а бюджет, выделенный на правосудие, с каждой неделей тает, так что следователям порой отказывают в самых простых проверках: их признают «необязательными» в силу стоимости.
– Деньги на наркомана, который, возможно, покончил с собой? – расхохотался Сеньон. – Забудь о своих анализах ДНК за двести штук! Что там еще есть?
– Обстоятельства и место.
– То есть?
– Я говорила с судмедэкспертами, они решили, что дело не срочное. Вскрытие проведут не раньше чем утром в понедельник. Но я уверена, что парень был мертв задолго до того, как его переехал поезд.
– Что сказал врач на месте?
– То же самое. Явное окоченение, слишком явное, даже если было столкновение с поездом. Эксперты подтвердят.
– Трупные пятна соответствовали положению тела?
– Ты теперь что, интересуешься трупными пятнами?
– Моя коллега использует термины из криминалистики, я пытаюсь соответствовать.
Людивина усмехнулась:
– Об этом ничего не известно. Его разрезало на части, фрагменты тела утащило под поезд, труп сместился, кровь оказалась повсюду. Тут никаких выводов не сделать. Зато машинист поезда, который проехал за десять минут перед нашим, ничего не видел.
– Значит, когда они выбросили труп?
– С 22:50 до 23:00. Убийцы хотели, чтобы его нашли, иначе не стали бы возиться и тащить его туда.
– Предупреждение для других дилеров? Разборки банд?
– Поймем, когда узнаем имя убитого. Место довольно глухое, попасть туда непросто. Есть только одна дорога, по которой мы все и приехали. Не знаю, было ли так задумано, но в любом случае это сыграло убийцам на руку. Искать что-либо на дороге не имеет смысла. Я уверена, что место выбрали заранее. Там неподалеку есть пара спальных районов, посмотрим, есть ли связь с личностью убитого.
– Но почему они бросили товар? Это глупо… Что-то тут не сходится.
– Есть несколько деталей, которые не вяжутся между собой. В этом деле что-то явно не так, вот почему оно меня зацепило.
Сеньон указал на просторную кухню:
– Сделаешь мне кофе?
Только Людивина шагнула к плите, как у нее зазвонил мобильный телефон. Увидев на экране имя Гильема, она включила громкую связь.
– Халк у тебя? – сразу же спросил Гильем.
– Я тебя слышу, желтолицый!
– И тебе тоже привет, Сеньон.
– Мы уже едем, – вставила Людивина.
– И правильно делаете. Я приехал пораньше, и не зря: у нас уже есть имя убитого. Это далеко не случайный прохожий.