Пройдя по пустынным ночным улицам, она дошла до дома, в котором жил педагог. Несмотря на поздний час в окне его квартиры на первом этаже тускло горел свет. «Наверное, он упаковывает вещи», – решила Алина. Завтра утром они должны были выехать в Вологду, а оттуда вечерним поездом в Ленинград. Дополнительный августовский экзамен в Вагановское состоится через неделю, и за эти дни Зарицкий обещал Алине все устроить с документами и надлежащим образом представить ее членам приемной комиссии. Девушка вдруг почувствовала эмоциональный подъем. Не смотря на ссору с родителями, все будет хорошо. Со временем им ничего не останется, как понять ее и простить. Она добьется поставленной цели. Алина с удивлением обнаружила, что не испытывает угрызений совести или стыда, оттого что идет ночью в квартиру одинокого мужчины. Напротив, уже познавшее любовь молодое тело сладко ныло от одной этой мысли. «В конце концов, мы собираемся пожениться, так какие могут быть предрассудки?» И все же она решила пройти к нему как можно тише, чтобы отец с матерью избежали ненужных пересудов. Девушка осторожно толкнула входную дверь, но та оказалась заперта кем-то из жильцов. «Слава Богу, он живет на первом этаже и мне не придется бросать камушки», – улыбнулась Алина и направилась к окну квартиры Зарицкого. Она уже собралась постучать по стеклу полуоткрытого окна, но на мгновение остановилась. Ее привлекли неясные звуки, какое-то бормотание доносившееся изнутри. Вдруг она отчетливо услышала голос Германа, обратившегося к невидимому собеседнику:
– Да ты наливай, наливай себе. Я тебя вот что еще хочу попросить… – раздался звон чего-то стеклянного и негромкое бульканье жидкости. – Те доски, что ты принес последний раз, и не доски вовсе. Так – фуфло одно. Завтра я уеду, а через месяцок-другой вернусь. Ты уж приготовь что-нибудь поинтереснее.
Алина собралась отойти от окна, поскольку у Зарицкого кто-то был и, во-первых, ей не хотелось афишировать свое ночное появление перед посторонними, а во-вторых, казалось не тактичным подслушивать разговор. Тем более что содержание данного разговора ей было не понятно абсолютно. Но тут заговорил второй собеседник и любопытство пересилило.
– Да ладно тебе, бери, что дают. – Голос тоже принадлежал мужчине, причем явно не трезвому. Отчего-то он показался Алине знакомым. Наконец, она поняла, что вторым собеседником являлся их участковый дядя Саша. – Ты мне и без того по гроб жизни должен. Если б я не настоял, пацана бы выпустили на все четыре стороны. Да еще и тебя за клевету привлекли. Избили его, видите ли. Я не эксперт и то сообразил, что ты себе сам морду пытался расквасить. – Кривошонок на секунду прервался, послышались звон, бульканье и громкая отрыжка. – Уффф… крепка проклятая. А вот я тебе вмазал так вмазал. А то интеллигенция даже самой себе харю набить не может. – Милиционер весело рассмеялся. – А со мной Перепрышкин тю-тю – дорога дальняя, казенный дом. Ну, так берешь иконки-то?
– Сейчас решу, – нехотя ответил Зарицкий. Ему не слишком хотелось именно сегодня, перед отъездом покупать у участкового новую партию икон, выменянных на водку в ближайших деревнях. Ценности они почти не представляли. То, что ему было нужно, он получил давно, и покупал у Кривошонка товар скорее по необходимости. А уникальная икона 17 века давно припрятана в надежном месте, готова к отъезду и уже после будет ждать своего часа. Сейчас главное вернуться из вынужденной ссылки в Ленинград, замять с помощью девчонки скандал и с ее же помощью добиться своей цели – загранкомандировки в любую страну, не имеющую приставку социалистическая. Мужу и балетмейстеру звезды мирового балета это сделать будет проще. А там… А там и иконки и доллары пригодятся на первое время. Правда, вот из-за этих самых долларов он чуть было не потерял все…
Случай Германа Зарицкого был как раз тем случаем, когда из посредственного танцора получился выдающийся хореограф. Несколько лет он выступал в «глухом» кордебалете Кировского «танцором фона» с единственной командировкой в капстрану и без всяких перспектив выдвинуться на ведущие роли. Затем была травма, окончательно поставившая крест на его сценической карьере. Именно после этого он нашел свое призвание, открыв в себе тот дар, который в него заложила природа. Зарицкий с блеском сдал педагогический экзамен на балетмейстерское отделение в Вагановку, и с не меньшим блеском, одновременно с учебой, начал вести класс. У него развился поразительный нюх на таланты. Его сравнивали с Александром Пушкиным, открывшим Нуриева и Барышникова. Замаячили перспективы поездок на стажировку заграницу, где, как ему казалось, его ждало блестящее будущее. Разумеется, при разрыве с советским прошлым. Кроме того, его смелая редакция классики вызывала восторг и зависть коллег. Именно зависть и подковерные интриги, как он считал, послужили тому, что на стол директора училища легли показания родителей учеников о вымогательстве педагогом Зарицким взяток. Причем исключительно в твердой валюте. Герман вынужденно написал заявление об уходе, но его недоброжелателям этого показалось мало. Они настояли, чтобы он вообще убрался из города и даже нашли для него вакантное место – хореографа в провинциальном ДК. Зарицкий был вынужден согласиться и с этим. Он обменял предоставленную когда-то театром жилплощадь и оказался в маленьком городе Кириллове в подавленном настроении. Но с мечтой вернуться в «большое искусство» в «свободном мире» он не расстался. При первом же посещении нового места работы он понял, как это сделать. Перед ним был не ограненный алмаз, из которого при надлежащем обращении получится бриллиант самой чистой воды. С людьми, способными найти такие дарования, как эта девочка – Алина Беляева, считаются во все времена. Он снова будет востребован. Но план Зарицкого оказался глубже. Видя, насколько девушка влюблена в балет, он решил подчинить ее своей воле. Сделать так, чтобы она от него полностью зависела. Хотя института театральных агентов и импресарио, аналогичных зарубежным, в Советском Союзе официально не существовало, на практике все обстояло иначе. И он очень надеялся, что когда-нибудь еще станет купаться в лучах ее будущей славы. И в деньгах тоже.
Разыгрывая снедаемого пылкой страстью мужчину перед неискушенным юным созданием можно было добиться желаемого результата быстрее, а дружка девушки Герман в расчет не принимал. В конце концов, то, что Алине способен предложить он, не идет ни в какое сравнение с этим молокососом. Однако парень был настойчивым и несколько раз добивался от Германа, чтобы тот оставил девушку в покое. Поначалу Зарицкого даже забавляла подобная ситуация. Если он и был в кого-то влюблен, то только в себя и в искусство. Вернее в себя в искусстве, притом хорошо оплачиваемом. Но затем ситуация перестала забавлять. Мальчишка явился в студию и от словесных угроз перешел к рукоприкладству. Это было так грубо и противоестественно! Герман боялся и ненавидел насилие, а, кроме того, не мог допустить, чтобы кто-то сорвал его замыслы. Он понял, как поступить. После ухода мальчика он сжал кулак и сперва робко ткнул им себя в лицо. Однако нужного эффекта не последовало. Тогда он превозмог страх и ударил себя два раза сильнее, при этом расцарапав костяшки пальцев о собственные зубы. Лицо горело. От боли Герман едва не терял сознания. Его поташнивало, но он нашел в себе силы и явился в отделение милиции в кабинет участкового инспектора старшины Кривошонка. Выслушав, участковый скептически покачал головой и заявил, что никаких визуальных следов избиения на лице потерпевшего не наблюдает. И даже не советует обращаться с такими пустяками за освидетельствованием к врачу. Зато явственно наблюдается след от удара на костяшках пальцев самой «жертвы». Зарицкий был в панике. Его прекрасный план рушился на глазах. Он стал скороговоркой повторять наполовину придуманные объяснения, как вдруг, неожиданно для себя услышал от милиционера предложение о помощи. Естественно, не безвозмездной. Через пару минут, когда финансовая сторона вопроса была улажена быстро и к обоюдному удовлетворению, участковый встал со стула и приблизился вплотную: – Готов, что ли? – окая, спросил он. Зарицкий не до конца разобрался, к чему он должен быть готов, но на всякий случай утвердительно кивнул. В ту же секунду в его глазах взорвался оранжевый шар, и он потерял сознание. Нанесший три молниеносных удара милиционер выматерился, и полез за нашатырем в ящик стола. Зато теперь при взгляде на лицо хореографа ни у кого не останется сомнений, что тот действительно подвергся жестокому избиению. Протокол допроса потерпевшего и акт медицинской экспертизы оформились по всем правилам.
С момента ареста Перепрышкина все пошло прекрасно. Девушка, казалось, постепенно забывала о своем друге. Герман торжествовал. Однажды он не смог устоять и снова обратился за помощью к старшине Кривошонку. Герман не питал слабости к предметам русской иконописи, но прекрасно в них разбирался, поскольку питал слабость к долларам. В деревенском доме, где проживала одна из его учениц, он увидел поразительную по ценности икону 17 века. Вариант покупки семейной реликвии он отмел сразу. Здесь был не тот случай. Личное участие в краже ему претило, но Зарицкий не мог остаться равнодушным, что вот так просто в деревенском доме висит вещь, стоившая огромных денег. Встреченный им на городском рынке старшина, которому он обмолвился об этом, удивительно легко предложил свои услуги. Впрочем, опять далеко не безвозмездные. Через неделю Зарицкий получил то, что хотел, с помощью старого как мир способа. С этого момента Кривошонок принялся периодически приносить хореографу «доски», как именовались иконы в определенных кругах, и Герман предусмотрительно покупал их у старшины, даже если те не представляли особой ценности. Кое-что, впрочем, удавалось сбывать иностранцам в Горицах, где в период навигации на пристани швартуются круизные речные пароходы «Интуриста». И в последний перед отъездом в Ленинград день старшина Кривошонок как раз навещал хореографа, принеся в сумке очередную партию «товара»…
Она быстро шла по ночной улице. В душе ее клокотала ярость. Ей хотелось сейчас же, среди ночи немедленно идти выручать своего Леню. Ведь его оклеветали два этих негодяя. Он не виноват ни в чем! Алине казалось, что теперь все изменится, она непременно спасет его, вызволит из беды. Не может же у нас, в Советском Союзе, сидеть в тюрьме невиновный человек! Это ошибка! Но постепенно холодный рассудок подсказал, что даже если представить невозможное и доказать уже недоказуемое, куда деть убийство и приговор в десять лет? Этот факт не изменит уже ничто. Девушка постепенно замедляла свой поначалу решительный шаг. Теперь она не разбирала дороги и просто тупо брела по безлюдным городским улицам, преследуемая завыванием сторожевых собак. «Почему он не написал мне ни строчки?! Почему он молчит?» Мысли Алины неизбежно вернулись к вопросу о том, как теперь быть ей самой. К родителям она не пойдет, а видеть Зарицкого после того, что она узнала этой ночью, Алина считала кощунством и предательством. И даже мечта о сцене не заставит ее пойти на такое предательство. Но от самой мечты девушка решила не отступать ни на шаг. Это именно то, чему она посвятит теперь все силы.
Утро застало ее на автобусной станции. Маленький серый домик был на ночь заперт. Алина положила на землю чемодан и так, прислонившись к стене, просидела до открытия. «Я все равно своего добьюсь!» – твердила она. У нее имелись какие-то «копейки», а о том, как будет существовать в незнакомом городе, она не думала. К первому автобусу начал собираться народ. Это были в основном приезжие, увозившие детей после летних каникул. Алина приобрела билет. Сегодня она сделает первый шаг во взрослой самостоятельной жизни. Она вспомнила историю танцора, который вот также, в таком же возрасте, ехал в теплушке без денег в Ленинград. И поступил в Вагановское! Правда, звездой первой величины ему все равно стать не довелось. Уже подошел автобус, – обветшалый, смердящий выхлопами ЛАЗ, – когда девушка увидела в толпе пассажиров отца. Казалось, он был вне себя от ярости. «Он ни за что меня не отпустит!» – в страхе подумала Алина. Первой ее мыслью было спрятаться, но спрятаться на маленьком пяточке оказалось негде. Тогда она решила, что нападение – лучшая форма защиты, и сама шагнула ему навстречу, готовая стоять на своем до конца. Девушка уже открыла рот, чтобы бросить родителю вызов, но его поведение и слова заставили ее промолчать.
– Ты могла бы хоть попрощаться по-человечески, – хмуро произнес отец и протянул ей три пятидесятирублевых купюры. – Вот, возьми. Это все, что у меня было на книжке. Я скажу матери, что не нашел тебя, что ты уже уехала.
– Я сразу же напишу вам, – растроганно сказала Алина, подумав: «Это хороший знак! Мне повезет!»
Днем рейсовый автобус прибыл на автобусный вокзал Вологды. Железнодорожная станция находилась на той же площади, и Алина быстро сумела достать «плацкартный» на один из транзитных поездов, следующих в Ленинград. Рано утром она сошла на перрон Московского вокзала. «Боже мой, как много людей! И все они куда-то идут. И всем им есть куда идти». Девушка нерешительно огляделась по сторонам и увидела женщину, торговавшую выпечкой.
– Простите, могу я узнать, где здесь можно найти жилье в гостинице или…
Продавщица опытным взглядом мгновенно оценила простенько одетую провинциалку:
– Могу посоветовать гостиницу «Европейская», это недалеко, на углу Невского и улицы Бродского. Или «Асторию». Она тоже рядом.
– Спасибо. Угол Невского и улицы Бродского, – запоминая, повторила Алина. Она уже собралась идти, но женщина остановила ее и усмехнулась:
– Подожди. Вот там за углом возле касс стоят старушки. Они сдают комнаты приезжим. Думаю, тебе надо обратиться к ним.
Девушка договорилась с одной из сдававших жилье пожилых женщин, представившейся Ольгой Ивановной. Они сели в трамвай и отправились в конец Лиговского проспекта.
– Вот твоя комната. – Ольга Ивановна показала маленькую комнатушку в огромной коммунальной квартире. Из мебели в комнате присутствовала лишь раскладушка, но Алину и это устраивало. В конце концов, она же здесь ненадолго, через неделю ей дадут место в общежитии училища! Весь остаток дня и всю ночь девушка представляла, что скажет в Вагановском, что ей ответят, как к ней отнесутся: «Я хотела бы учиться у вас. – Конечно, пройдите в кабинет №.., напишите заявление и оставьте документы» Или: «Мы можем посмотреть вас прямо сейчас. О, вы несомненный талант! Вот адрес общежития, мы предупредим коменданта, чтобы он приготовил для вас место» Когда рано утром Алина приехала на улицу Зодчего Росси 2 и рассказала кто она и откуда, ей вежливо объяснили, что она обратилась не по адресу: «Мы не стажируем дилетантов»
«Ну, вот и все», – девушка почувствовала комок безысходности в горле. Она стояла в вестибюле этого прекрасного здания, расположенного на одной из красивейших улиц Европы, – стояла всего в шаге от своей мечты. Но дверь перед ней была закрыта.
Мимо прошла группа красиво одетых девушек – ее ровесниц. Прямая гордая осанка, чуть вывернутая стопа, шаг – полет: «Они настоящие, а я…» – Алина чуть не расплакалась от досады. Девушки весело переговаривались и до нее долетали обрывки фраз: «В этом адажио он мне все ноги отдавил. – Да, а Дутов еще собирается дать ему сольную партию в Эрмитаже. Ему же место только в шаркающем кордебалете!» Алина вдруг напряглась: «Дутов… Дутов…», – она вспомнила, что слышала эту фамилию от Зарицкого. Девушка подошла к вахтеру:
– Простите, как я могу увидеть Дутова?
– Феликса Герольдовича? – переспросил старичок-вахтер. – А по какому поводу? Он человек очень занятой.
Девушка растерялась. Она не знала, какую причину назвать. «Действительно, по какому поводу?!» – Простите, – извинилась Алина и медленно побрела к выходу.
– Подождите, – секунду подумав, остановил ее вахтер. Он увидел в глазах девчушки такую боль и безысходность, что ему захотелось чем-то помочь. – Я, конечно, внутрь вас пустить не могу, да и Феликс Герольдович сейчас работает, но… если вы дождетесь его после занятий, я вам его покажу.
Алина скромно устроилась в углу и прождала несколько часов. За это время мимо нее проходило очень много людей, большинство из которых принадлежало к тому миру, в который она так стремилась попасть. Наконец, она увидела невысокого худого мужчину с благородной сединой на висках. Именно на него едва заметным кивком указал вахтер.
– Простите, вы Дутов?
Хореограф на мгновение остановился, оценив ее взглядом. Он испытал инстинктивное чувство настороженности. Это чувство всегда испытывают те, от кого многое зависит, когда к ним обращаются абсолютно незнакомые люди.
– Допустим…
– Я… я хотела бы заниматься здесь. И у меня…
– А почему вы обратились ко мне, я веду мужской класс? – Дутов пошел дальше, но услышал вслед:
– Я занималась у Зарицкого, и он говорил, что вы можете помочь со стажировкой.
– Вот как? – хореограф снова остановился, припоминая телефонный разговор с опальным коллегой. – И каков же ваш, так сказать, послужной список? В какой труппе вы работаете?
– Ни в какой. Я училась в хореографической студии города Кириллова.
– Хм… – Дутов взвесил решение. «Чем черт не шутит?» – Пойдемте со мной. – Он развернулся и быстрой походкой двинулся к парадной лестнице. Алина едва поспевала за ним. Она не разбирала дороги, не думала, куда они идут, и видела только его спину. «Он уделил мне время!» – с радостью поняла девушка и от этого разволновалась еще сильнее. Наконец, пройдя по длинному коридору, они вошли в абсолютно пустую комнату, если не считать зеркал и балетного станка, тянувшегося вдоль больших окон.
– Ну-с, покажите на что вы способны?
Алина нерешительно застыла на пороге класса:
– Но я не думала, что сегодня нужно будет что-то показывать и не взяла ни трико, ни пуанты…
– Ничего страшного. Мне и без них все станет ясно. Итак – готовы?..
Сбросив босоножки, девушка прямо в своем самом нарядном платье, в котором она приехала в Ленинград, сделала несколько туров.
– Спасибо, – задумчиво произнес Дутов. По его лицу невозможно было понять, какое она произвела впечатление. – Вот что, подождите меня здесь, – с этими словами он удалился и отсутствовал минут двадцать. Алина сгорала от томительной неизвестности, мысли окончательно спутались. – Идемте за мной, – приказал хореограф, вернувшись. Они опять куда-то шли, поднимались по лестнице, пока не оказались в обставленном строгой мебелью помещении, на стенах которого висели портреты корифеев российско-советской балетной школы. За столом сидел старый седоволосый мужчина. Это был Константин Сергеев – легендарный в прошлом танцор, занимавший пост художественного руководителя училища. Он коротко поздоровался с Алиной и добавил: – Не будем терять времени, приступайте.
Под руководством Дутова девушке пришлось повторить то, что она демонстрировала в классе.
– Спасибо, – прервал ее Сергеев, – будьте добры подождать за дверью.
«Я выглядела, как корова!» – ужаснулась Алина. Ей казалось, что еще никогда в жизни она не выступала так отвратительно. Если бы ей дали время опомниться, придти в себя, собраться, наконец… Из кабинета худрука вышел Дутов. – М-да, девочка, что вы непрофессионал, видно даже слепому. В вас так мало академизма, а ведь академизм – именно то, чему мы здесь в Вагановском с детства уделяем особое приоритетное внимание. Но… лично я считаю, в этом наша главная беда. Нельзя зацикливаться на чем-то в ущерб остальному. Так что давайте свои документы и пишите заявление. Вы будете допущены к экзамену. И учтите, я вхожу в члены приемной комиссии, и… я буду на вашей стороне.
Он с улыбкой глядел вслед девушке, которая не шла, а словно летела на крыльях. Дутов принадлежал к элите преподавательского состава Вагановки. Он вел старшие мужские классы, а работа с младшими считалась малоперспективной, в виду отсутствия немедленных результатов. Но Сергеев только что дал ему «добро» одновременно с мужским классом заняться подготовкой этой девочки, у которой есть все задатки превратиться в звезду. Если, конечно, она не сорвется на экзаменах.
В тот день Алина просто бродила по городу вне себя от счастья. С ее плеч словно свалился нервный ком. Она гуляла по набережным, любовалась дворцами, а под вечер добралась до Театральной площади, на которой находилась знаменитая Мариинка – Театр оперы и балета имени Кирова. Алина долго смотрела на величественное, чуть тронутое стариной здание. Во всех окнах горел свет. Толпы людей устремлялись к парадному подъезду, чтобы попасть на вечерний спектакль и аплодировать мастерству артистов. «Когда-нибудь они будут аплодировать мне!» – Девушка развернулась и направилась в каморку на Лиговке. В оставшиеся дни она обязана беспрерывно работать, чтобы лучше подготовиться к первому туру.
Конкурс оказался огромным – более сорока человек на место. Желающие стажироваться в самом знаменитом балетном училище мира съехались сюда не только со всей страны, но и из заграницы. Большинство являлось уже сформировавшимися артистами, выступавшими в театральных труппах Уфы, Перми, Ташкента, Варшавы и даже Марселя. Многие девушки держались очень уверенно, поскольку в своих коллективах им не было равных. Глядя на них, Алина чувствовала себя первоклассницей, попавшей на ученый совет в Академию наук. «У меня нет ни единого шанса!» Девушек попросили выстроиться вдоль станка в большом просмотровом зале, а перед ними за столом восседала приемная комиссия, состоявшая из преподавателей Вагановки – сплошь бывших профессионалов сцены. Каждой девушке был вручен определенный номер и первый тур начался. По команде хореографа абитуриентки одновременно начали демонстрировать свои способности. Члены комиссии негромко обсуждали их и выносили решение: – «Седьмая», «Восемнадцатая», «Двадцать четвертая» – спасибо. – Экзамен продолжался. Строгая комиссия учитывала каждую мелочь. Вплоть до чистоты угла наклона руки над головой. – «Двенадцатая», «Тридцать восьмая», «Тридцать девятая» и «Сороковая». – Еще несколько девушек выбыло из борьбы. – «Третья», «Пятая», «Двадцать вторая», «Тридцать первая». – С каждым новым па их становилось все меньше. Отстраненная «Двадцатая» громко разрыдалась прямо в зале. Всего одним словом здесь перечеркивались годы изнурительного труда. «Тридцать третья» – высокая казашка – попробовала протестовать, но все было тщетно. Неумолимые жернова перемалывали людские судьбы. – «Первая», «Пятнадцатая», «Двадцать девятая»… – Наконец, комиссия вынесла окончательный вердикт – у станка остались только трое – «Девятая», «Одиннадцатая» и «Тридцать вторая». Алина не могла поверить своему счастью. У нее на руке была повязка с номером «11».
Вернувшись в коммуналку на Лиговском проспекте, она первым делом достала бумагу и ручку. Теперь уже можно было хоть о чем-то написать родителям. «Как они обрадуются за меня, – думала девушка, – и как за меня порадовался бы Леня». В конце письма поскриптум она добавила несколько строк с просьбой узнать, нет ли хоть каких-то известий о нем. «Как он сейчас? Что с ним?»
Во втором туре три оставшиеся претендентки по очереди исполняли фрагмент выбранной ими самими партии из классического репертуара. Первой в класс прошла девушка, приехавшая из Башкирии – юная прима Уфимского театра оперы и балета. Она казалось полностью уверенной в своих силах, а на Алину смотрела с плохо скрываемым пренебрежением. Через некоторое время ее сменила вторая соискательница, – прибывшая на стажировку из Франции – из знаменитой марсельской школы Ролана Пети. «Кто они, а кто я?.. Не трусь!» – настал ее черед, и Алина сжала всю волю в кулак. Она выбрала для исполнения один из самых сложных женских хореографических этюдов – партию Умирающего Лебедя, которую с блеском танцевала еще Анна Павлова. Раздались первые звуки гениальной музыки Сен-Санса, и Алина воспарила над миром. Она отвлеклась от всего и казалась полностью поглощенной танцем. Члены комиссии были зачарованы ее Лебедем. Ей по-своему удалось передать в классическом этюде то, на что когда-то делала акцент ее старая учительница: «главное не „голая техника“ – вдохните в исполнение жизнь!» «Я победила!» – с восторгом и уверенностью поняла Алина, разглядев после последнего па лица вагановских педагогов.
Просмотрев абитуриенток, члены комиссии объявили получасовой перерыв. «Наверное, эти полчаса самые важные в моей жизни!» – В ожидании судьбоносного решения Алина стояла в коридоре рядом с группой учащихся Вагановки. По непостижимым каналам до них уже дошла кое-какая информация о выступлении всех трех претенденток. И сейчас они ее кулуарно обсуждали: «Француженка, конечно, сильна в ногах и вращении, это их фирменный стиль, но координация, координация. – А Рамазанова вообще полный ноль, пусть бы Гюля не утруждалась в Одетте. Эта партия избранных». Алина не успела дослушать, что они скажут о ней, так как из класса вышла председатель комиссии – бывшая прима Мариинки. Она объявила решение. Все напряглись, внимательно слушая.
– Члены приемной комиссии пришли к выводу, что лучшей была Рамазанова…
Из глаз Алины брызнули слезы. Но следующие слова председателя вселили в нее надежду: «Еще не все потеряно!»
– …Однако, учитывая, что выступление всех трех участниц оказалось чрезвычайно качественным, мы решили на этот раз увеличить квоту приема на стажировку еще на одно место. И решили отдать его… нашей французской гостье Женевьев Лазаро. Поздравляю вас, девушки…
Алина медленно дошла до конца улицы Росси, миновала арку, и села на скамейку в маленьком сквере напротив набережной Фонтанки. Стоял один из последних погожих летних дней, а проходившие мимо люди наслаждались лучами ласкового августовского солнца. Алина закрыла лицо ладонями, несколько раз тихонько всхлипнула и разрыдалась. Вдруг она почувствовала, как кто-то осторожно положил ей руку на плечо. Она открыла глаза и увидела Феликса Дутова. На его лице отражались грусть и сочувствие.
– Ты была лучшей, девочка. Это все видели. Но… понимаешь… наверху есть мнение о привлечении большего числа «национальных кадров». К тому же Гюля Рамазанова – одна из дочерей Муртазы Рамазанова – первого секретаря башкирского Комитета Комсомола. Нам просто спустили разнарядку на нее. Ну, а француженку… ее мы не могли не принять по договору об обмене опытом между нашими школами. Кроме того, она действительно талантливая танцовщица. Но позволь мне что-нибудь сделать для тебя. Хочешь, я поговорю со своим знакомым – балетмейстером самодеятельного театра при Кировском заводе? Ты могла бы, одновременно с работой или учебой, танцевать в их…
– Спасибо. – «Кировский завод и Кировский театр» – Алина усмехнулась сквозь слезы и встала. – Мне нужно ехать на вокзал за билетами. Я еще хочу успеть подать документы в Череповецкий педагогический институт.
Глядя вслед уходившей навсегда девушке, Феликс Дутов думал о том, как несправедлива жизнь. При другом раскладе из нее могла бы получиться настоящая звезда, а он оказался бы скульптором, который ее вылепил. Жаль!.. Одно утешало – ему, как ведущему мужской класс, не придется возиться с той бездарной нацменкой.
«Написала родителям, похвасталась – дура!» – ругала себя Алина, укладывая вещи в чемодан. Она купила билет до Череповца на дневной поезд. До его отправления оставалось пятьдесят минут, и девушка решила рассчитаться с хозяйкой. Она прошла в смежную комнату, которую занимала Ольга Ивановна.
– Я уезжаю, спасибо вам. Вот деньги. – Алина протянула женщине пятидесятирублевую купюру, ожидая сдачу. Ольга Ивановна сухо кивнула. В этот момент в комнате раздалась замысловатая трель входного звонка. «Вот сейчас они придут и скажут, что ошибались, что я самая лучшая, что мне дают партию Одетты-Одиллии и вся моя жизнь станет похожей на волшебный сон… Если, конечно, Оле Лукое взмахнет волшебной палочкой и шепнет им где мня найти»
Хозяйка поспешила открыть дверь. Через минуту она вернулась. Не обращая внимания на остававшуюся в комнате девушку, Ольга Ивановна распахнула створку комода, достала бутылку вина и снова скрылась за дверью. Алина пораженно застыла. Она увидела, что внутри комода все полки были уставлены бутылками, на этикетках которых красовались цифры – «ЗЗ» и «72». А еще через пару минут в комнату вломились несколько мужчин. Часть из них оказалась в милицейской форме. Ведомая ими хозяйка что-то горячо доказывала и протестовала.
– О, мамаша, да вам тут «портвешка» на десять поминок хватит! – обнаружив склад в комоде, весело присвистнул молоденький старлей. – Так что не морочьте мозги, сейчас составим акт и… вперед с песней. – Он обернулся и заметил Алину: – А ты кто такая? Несовершеннолетняя? Тоже торгуешь или винца захотелось?
Девушка попробовала объяснить, что она здесь случайно, что она опаздывает на поезд, что она…
– Значит – несовершеннолетняя. Находишься в чужом городе без сопровождения родителей или взрослых родственников. И – без определенной цели. Все, – милиционер сделал крестообразное движение рукой, – оформляем «на короедку»!
– Простите, куда?
– В спец-пе-те-у…
Их доставили в пятое отделение милиции на Лиговском и поместили в одном из двух «аквариумов», – помещении с прозрачной лицевой стенкой, в котором ждут своей участи задержанные. В первом «аквариуме» находились мужчины. Оттуда доносились мат и пьяное бормотание. Алина непроизвольно поморщилась, испытывая одновременно и страх и отвращение. В тесной камере с рельефными стенами – «шубой» – стоял затхлый запах, а на грубой деревянной скамье сидела вульгарно одетая женщина, явно злоупотреблявшая косметикой. – В твоем возрасте, детка, еще рано цеплять клиентов на Московском, – фыркнула она при виде Алины. «Боже мой, она что – проститутка? – догадалась девушка. – Проститутка, спекулянтка спиртным и… балерина. Несостоявшаяся балерина». Прошло минут пятнадцать. Алина поняла, что на поезд она в любом случае опоздала. Наконец, дверь открылась и девушку вызвал дежурный – тучный усатый мужчина лет сорока, тоже имевший звание старшего лейтенанта. Однако в отличие от молодого коллеги, он общался с Алиной без ужимок и смешков – устало, по-деловому.
– Вот на кой он тебя притащил?! – спросил дежурный, глядя в пустоту. – Дел у меня, что ли, нет – возиться?.. Итак, ты – Беляева Алина. Приехала поступать в театр, но не смогла. Едешь домой. Ладно, сейчас проверим для проформы и отпустим с Богом. – Он снял трубку, чтобы выяснить номер телефона училища.