Мне уже похрену на все. Тормоза сорваны в хлам, в голове нет ни одной мысли, и вся кровь, которая была в моем ублюдском организме, устремляется ниже пояса, смывая на своем пути все грани приличия и морали.
С измученным облегчением я уступаю своим слабостям, и переступаю черту, разделяющую жизнь на до и после. Все как в тумане. Передо мной только красные всполохи на волосах, и остервенелое желание получить разрядку, разорвать тот узел, что затягивался в груди с первого момента знакомства со змеей.
Сошвырнув документы, я валю Алексу на стол. Она не сопротивляется. Наоборот, цепляется за мою рубашку, утягивая следом за собой в пучину порока. Горячие губы скользят по щеке. Я ныряю рукой под кожаную юбку и рычу, убеждаясь, что на ней нет белья.
– Сука!
От нетерпения разрывает. Я путаюсь с неподатливой пряжкой на ремне, едва ли не с корнем выдираю пуговицу вместе с молнией на ширинке, наблюдая за тем, как Алекса удобнее устраивается на столе и разводит ноги, обтянутые гребаной сеткой.
Я ненавижу ее. А себя еще больше.
Горячая, готовая, она принимает меня сразу всего без остатка, с хриплым стоном выгибаясь навстречу.
Это неправильно, грязно и я об этом непременно пожалею, но позже. А пока ничто на свете не в силах заставить меня остановиться. Как дикий зверь, я вдалбливаюсь в податливое тело, дурею от пошлых звуков и прикосновений. Взрываюсь, распадаясь на миллион ошметков.
И уже потом, когда, тяжело дыша плюхаюсь на кожаное кресло, а Алекса легко спрыгивает со стола и как ни в чем не бывало поправляет задранную до пояса юбку, нападает опустошение.
Адреналин, смешанный с эндорфином, еще гоняют в крови, но наваждение стремительно несется к нулю.
Что я наделал?
Алекса тем временем поправляет красные волосы и довольно улыбается:
– Ну, я пошла?
Я киваю, не в силах вымолвить ни слова.
– Счастливо оставаться, – танцующей походкой она покидает мой кабинет, тихо прикрывая за собой дверь и оставляя на память скомканные трусы.
Я смотрю на них минуту, пять десять, чувствуя, как все сильнее становится ощущение гадливости от самого себя.
И спустя еще несколько мгновений, меня окончательно смывает:
– О-о-ох, – сжимаю пальцами виски, ртом хватая воздух.
Мне бы хоть глоток кислорода, но его не нет. И все вокруг застилает густая паника, от осознания того, что натворил, проиграв низменным желаниям, что плата за банальную животную разрядку может быть непосильной.
О работе больше не может быть и речи. Я сбегаю из кабинета, оставив разбросанные по полу документы, а куда бегу не понятно.
Меня ждут дома, но я не могу заставить себя идти туда. Кажется, что стоит только Таське увидеть меня, и она все поймет. Один взгляд – и хана. Я вспоминаю обо всех наших планах, о том, как хотели поехать на отдых, завести собаку, а чуть позже пару карапузов, и от ужаса шерсть дыбом встает по всему телу. Потому что все эти планы на грани полнейшего провала. А отношения, которые были и есть самыми важными в моей жизни запросто могут перейти в раздел «бывшие», если правда просочиться наружу.
Дышать невозможно. Сердце гудит во всем теле. Зубы сводит.
Я выскакиваю на трассу и, утопив педаль в пол несусь, куда глаза глядят. Когда на панели высвечивается входящий от жены, я хреначу по рулю, распугивая устроившихся на ночь птиц. Ору от собственной тупости. Проклинаю всех и вся, прекрасно осознавая, что кроме себя винить некого.
Я не выдержал. Не справился. Предал, поддавшись соблазну. Всего-то и надо было, сказать нет и выставить Алексу за дверь. А теперь…Хрен знает, что будет теперь.
Вернувшись в город, я паркуюсь сбоку от своего дома и сижу в машине, сложив руки на руле, и уткнувшись в них своей тупой башкой. Просто ломает, от осознания того, что натворил, и страха перед катастрофой.
Таська продолжает одолевать звонками и сообщениями.
Ты где?
Я волнуюсь.
Позвони!
А я как побитый пес сижу в машине возле дома, оттягивая момент возвращения.
Знаю, что перед смертью не надышишься, но так хочется еще немного, еще чуть-чуть задержаться там, где все хорошо. Где нет грязных секретов от Таси и стыда за свои действия.
Увы. Все, что мог я уже изгадил, не отмыть.
Я выхожу из машины и плетусь к подъезду, не чувствуя под собой ног. Все тело налито тяжестью, каждый шаг через силу. Пока еду в лифте – пялюсь на свою гадкую рожу. Противен сам себе. Ненавижу себя за то, что сделал. Презираю за слабость, которая может дорого нам обойтись. Так и хочется плюнуть в свое отражение, но кому-то потом придется все это оттирать.
Воротник на рубашке душит. Я тяну за него и замираю, увидев красный след на коже.
Помада!
– Твою мать!
Тру, матерясь в весь голос, а у самого руки ходуном ходят.
Я точно спалюсь! Облажаюсь в первую же секунду! Стоит только Таське заглянуть в мои глаза, и все. Увидит, поймет, почувствует…
И бежать некуда, и винить некого. Натворил дел.
Когда лифт останавливается на моем этаже и створки разъезжаются, я не могу заставить себя сделать первый шаг. На каждой ноге по гире, на сердце стальной капкан. Но дверь в квартиру приоткрыта, Таська ждет.
И я собираю яйца в кулак, прячу эмоции, прикрываясь усталостью, и ползу домой, чувствуя себя последней сволочью.
В прихожей пусто. Я успеваю скинуть ботинки и повесить пиджак, когда позади раздается шорох.
Выдох. Стиснуть зубы. Обернуться. На это уходят все силы.
Надеюсь, что выдержу, но когда вижу жену, меня ведет, аж ноги подкашиваются.
В кожаной юбке, на каблуках, в сетке… стоит на пороге комнаты и смущенно улыбается, переминаясь с ноги на ногу:
– А я вот, – неуклюже указывает на себя, – решила порадовать мужа…Тебе нравится?
Меня тошнит от ужаса.
– З…зачем? – позорно икаю, мечясь взглядом по ее фигуре, – сними это немедленно!
От моей бешенной реакции Таська теряется:
– Но…ты же хотел. Чулки сам купил…Я думала ты будешь рад, раз просил.
Она беспомощно хлопает глазами, а меня бомбит, и прежде, чем успеваю осознать, что делаю, рявкаю на всю квартиру:
– Я два дня назад об этом просил!
До того, как облажался по полной!
Как ей сказать, что теперь этот образ для меня – символ предательства и собственного падения? Как?
В светло-карих глазах сверкают слезы, от которых стынет в груди.
– Извини, – хриплю, – я не хотел тебя обидеть.
Поздно. Обиделась.
– Ну прости, что плохо себя чувствовала, и сразу не выпрыгнула из трусов, чтобы воплотить в жизнь твои эротические фантазии. Кто ж знал, что через два дня у тебя включится капризный мальчик! – раздраженно скидывает обувь. Одна туфля отлетает в сторону, вторая скользит по полу ко мне.
– Тась… – понимаю, что лажанул, но не могу заставить себя подойти к жене и обнять.
Объятия лечат, но не в нашем случае. Хватать ее грязными лапами никому не позволено. Даже мне.
– Иди ты к черту, Кирсанов. Сначала идей накидываешь, а потом срываешься.
– Я просто устал…на работе. Прости.
Воздух раскаленными кирпичами падает в легкие. Струна внутри натягивается и дрожит от дикого напряжения. Кажется, что вот-вот порвется, выплеснув наружу всю грязь.
– Давно ли я стала для тебя громоотводом после тяжелого рабочего дня? – с этими словами она разворачивается и уходит в спальню, громко хлопнув дверью.
Этот звук ассоциируется с грохотом крышки гроба. Вздрагиваю и порывисто иду следом, но зайти внутрь не могу. Застываю на пороге, словив очередной флешбек. Красные волосы, змеиные глаза, полумрак кабинета и непристойные звуки.
Ноги прирастают к полу, сердце снова останавливается.
Я все испохабил…
Уперевшись ладонями в косяк, низко опускаю голову, пытаясь продышаться. Ни черта не выходит. Штормит, ломает, выворачивает наизнанку от страха, что однажды она вот так же захлопнет за собой дверь, только уже навсегда.
Я знаю ее как облупленную. Она не простит.
На нее не подействуют отговорки о помутнении разума и классическое «не знаю, как это получилось». И плевать будет, что красноволосая на хрен мне не сдалась, что ее притягательность моментально обнулилась, стоило только осознать последствия роковой ошибки. Что это была минутная слабость.
Слышу, как в спальне Таська мечется по комнате, как гремит створками шкафа и тихо всхлипывает. Потом дверь распахивается, едва не припечатав мне по тупорылой морде. Я последний момент успеваю отпрянуть назад и тут же сталкиваюсь с несчастным взглядом жены.
– Тась…
Она сует мне в руки подушку и одеяло:
– Спи в гостиной. Не хочу тебя сегодня видеть.
Я на автомате прихватываю барахло, прижимая его к раскуроченной груди. Не могу ни слова из себя выдавить, потому что слезы в глазах жены вымораживают, парализуют, сталкивая еще глубже в панику.
Что же я наделал.
– Ужин на плите, – бурчит она. Потом морщится и добавляет горькое, – хотя навряд ли ты голоден.
– Я…
Дверь снова захлопывается перед моим лицом. Я прижимаюсь к ней лбом и жмурюсь от отчаяния:
– Прости, – беззвучно.
Все правильно. Не хрен мне делать в спальне. Не хрен тащить туда грязь, с которой изгваздался по самые уши. Как пьяный захожу в гостиную, бросаю вещи на диван, а потом ползу в душ.
Неприятно дотрагиваться до самого себя. Зло трусь мочалкой, будто хочу кожу лохмотьями снять. Тело горит, а внутри ширится лютая стужа, забирая себе все больше и больше.
Меня так сильно колбасит, что не могу заснуть ни в полночь, ни в час, ни в два. Каждый глоток воздуха иголками впивается в легкие, башку ломит от миллиона дурных мыслей и, как ни пытаюсь, не получается избавиться от гребаных воспоминаний.
Образы моего падения, как на репите проносятся в голове. Нет ни намека на бывшее возбуждение, только отвращение и глухая удрученность, от непонимания того, как можно было поддаться на провокацию и уступить.
Лежать нет сил, поэтому поднимаюсь и выхожу на балкон. Стою, облокотившись на перилла, и смотрю в черное, как смоль небо. Даже звезд нет. Ни единого просвета, как и у меня в душе.
На часах три. Я наблюдаю, как стрелка переваливает через этот рубеж, и в животе скручивает еще сильнее. Именно в этот момент взлетает самолет, унося на своем борту Алексу.
Всего-то и нужно было – продержаться несколько часов, и ничего этого не было бы.
Это бред, когда говорят, что лучше сделать и жалеть об этом, чем жалеть о том, чего не сделал. Полный. Я в этом убедился на собственном примере. Ни о чем в жизни я еще так отчаянно не сожалел, как о сегодняшнем поступке.
Вернувшись в комнату, сажусь на диван. Пальцами зарываюсь в волосы и сижу. Ни живой, ни мертвый, подыхающий от чувства вины, которое теперь навсегда со мной.
А ведь еще неделю назад все было прекрасно. Я уверенно смотрел в будущее, зная, что мне все по плечу, что рядом со мной та, которая всегда поддержит и никогда не предаст. Я и подумать не мог, что спустя семь дней предам сам, пустив коту под хвост все клятвы и признания. Не понимаю, как можно было за неделю настолько вываляться в дерьме, что жить тошно.
Теперь, когда Красноволосая улетела, увозя вместе с собой наш грязный секрет, я остаюсь один на один с проблемами. Все, что мне остается, это давиться им и делать так, чтобы Таська никогда не узнала о том, как я ее подвел. Потому что она не заслуживает такого.
А я не заслуживаю ее, но намерен все исправить и сохранить наш маленький мирок, который сам едва не разрушил.
Змеи больше нет. Она живет за сотни километров отсюда, и случайная встреча исключена. Значит, никто не будет мозолить глаза, напоминая о роковой ошибке, никто не вмешается, никто не макнет меня носом в дерьмо. Никто не расскажет об этом жене.
Становится немного легче.
Я справлюсь. Ради Таськи и нашего будущего.
Мне удается заснуть всего на пару часов, но и наполнены бредовыми видениями и скалящимися из темноты монстрами. Просыпаюсь незадолго до будильника и снова тащусь в душ, преисполненный мрачной решимостью привести себя в порядок и вести как обычно. Я натворил дел, но ни за что, ни при каких обстоятельствах не смогу отказаться от жены. Она – моя жизнь.
Таська выползает чуть позже. Когда я уже хозяйничаю на кухне и делаю завтрак для нас обоих. От ее несчастного, измученного вида, у меня стынет сердце, но я заставляю себя улыбнуться:
– Доброе утро.
Глаза красные. Ревела.
Вина вспыхивает с новой силой, но усилием воли прячу ее, сажаю под замок. Это моя ноша, не Таськина.
– Привет, – грустно произносит она и, обхватив себя руками, подходит ближе, – Макс…
– Тась, ты прости меня за вчерашнее, – перебиваю, не в силах удержать то, что распирает изнутри, – Я повел себя как последний долбоящер. Сорвался, хотя не имел на это никакого права. Такого больше не повторится.
Смотреть в заплаканные глаза выше моих сил. Поэтому отворачиваюсь к плите и с таким остервенением копаюсь лопаткой в сковороде, будто от этого зависит моя жизнь.
Тася мнется за моей спиной, не торопится принимать мои убогие извинения. Еще пара шагов ко мне, тяжелый вздох и вопрос, о которого меня разрывает на ошметки:
– У тебя появилась другая женщина?
Простреливает насквозь. Дергаюсь так, что еще немного и глаза вывалились бы в сковородку. Яичница-глазунья едва не становится такой в прямом смысле этого слова.
В голове гремит малодушное: признайся ей! Признайся! Упади на колени и проси о прощении. Но кому от этого станет легче? Таське? Точно нет. Мне? Так я не заслужил облегчения.
Обернувшись, хмуро смотрю на жену.
Она морщится:
– Прости, глупость сказала.
От ее извинений мороз по коже. Она настолько верит в меня, верит мне, что даже мысли не допускает о том, что могу предать. Извиняется, не зная, что ублюдок, которого она считает хорошим мужем уже предал. Замарал, испохабил, изуродовал.
Мля… Как с этим жить-то…
А Таська тем временем продолжает:
– Просто вчера на какой-то миг мне показалось, что ты не такой, как всегда…
Не показалось, любимая. Все ты правильно увидела.
– Что у тебя за плечами чья-то тень. Что мы с тобой уже не вдвоем, и с нами кто-то третий. Глупо, да?
Она натянуто улыбается, не представляя, что попала в точно цель. И что та тень, которая ей почудилась, существует на самом деле и принадлежит красноволосой кобре, так легко отравившей меня своим ядом.
– Ты же знаешь, что я только твой, – моя ложь грязным кирпичом падает между нами. Меня от нее тошнит, но иначе не могу.
Без Таськи не могу! Гребаный эгоист.
Она горько поджимает губы и кивает:
– Прости, что подумала так. Я верю тебе, Максим, и люблю очень сильно, и жизни своей без тебя не представляю, но если вдруг…
– Тась…
– Не перебивай, – выставляет руку вперед, прерывая мое жалкое блеянье, – просто хочу, чтобы ты знал. Если вдруг когда-нибудь ты меня предашь – уйду не оглядываясь, как бы больно ни было. Прощать я не умею. Просто знай об этом.
Я знаю, и боюсь этого до тряски.
– Ты же знаешь, – беру ее за руку. Пальцы холодные, дрожат и я сминаю их в кулаке, стремясь согреть, – кроме тебя мне никто не нужен.
Таисия смотрит на меня, изучает, будто впервые увидев, и на дне глаз плещется что-то, чему я не могу дать определения. Смесь тоски, грусти и мольбы. Она ни слова не говорит, но будто умоляет меня не делать ей больно.
А я взглядом молю о прощении и клянусь сделать все, чтобы уберечь ее от боли.
– У тебя яичница подгорает, – наконец, произносит она, разрывая этот пронзительный момент.
– Черт.
Не хотя, отпускаю ее руку и возвращаюсь к плите. На душе так тошно, что выть хочется.
На работу тоже иду не со спокойным сердцем. Мысленно я дома, с Таськой. Мне все кажется, что ее нельзя оставлять одну, что стоит только отвернуться, и наша жизнь посыплется, как карточный домик.
Сколько еще времени должно пройти, чтобы ощущения затерлись и стало легче? Страшно, оттого что могу не выдержать и случайно проколоться.
Секретерша приносит мне кофе и отпрашивается на пару часов, чтобы уладить какие-то вопросы с квартирантами. Я отпускаю ее с облегчением, потому что сейчас не в состоянии кого-то видеть и при этом быть дружелюбным и адекватным. Хочется побыть одному.
После ее ухода, вытаскиваю из стопки одну из папок, открываю в произвольном месте и тупо пялюсь, не понимая, что написано. Бред какой-то.
Я застрял мыслями во вчерашнем дне и подыхаю в нем.
А за дверями кипит привычная жизнь. В коридорах снуют люди. Слышатся их торопливые шаги и бодрые голоса. Кто-то беспечно смеется, вызывая укол острой зависти, кто-то сонно бухтит.
Кто-то цокает каблуками, и у меня в животе тут же поджимается. Надо запретить шпильки в офисе. Вообще запретить, по всему миру! Этот звук доводит меня до бешенства. Ненавижу.
И тем не менее он приближается, постепенно перекрывая собой все остальное.
Цок, цок, цок.
Неспешно, уверенно, и как будто насмешливо.
Цок. Цок. Цок.
У меня начинает дрожать карандаш в руке и по спине бежит холодный пот.
Цок! Цок! Цок!
Уже в приемной.
Неспешный стук по косяку и дверь открывается.
– А вот и я, – улыбается змея, с улыбкой переступая порог, а у меня сердце проваливается до самых пяток.
Она усаживается напротив меня. Изящно складывает ногу на ногу, змеиные глаза улыбаются. Алекса выглядит чересчур довольной и даже счастливой, а у меня такое чувство, будто я над раскрытым капканом яйцами болтаю – еще немного и прихлопнет.
– Что ты здесь делаешь?
– Елецкий разве не звонил? – она удивленно поднимет идеальные брови и облокачивается плечом на спинку стула, позволяя ткани на блузке натянуться, обрисовывая внушительную грудь.
Это прямая провокация и намек, и Алекса уверена, что в праве так делать. Я сам дал ей это право, сорвавшись вчера вечером.
– Никто мне не звонил!
Да какого хрена тут вообще происходит.
– Веру Андреевну ночью на скорой увезли с приступом пиелонефрита. Наелась чего-то на радостях от удачной сделки, ее и скрутило. Причем как-то жестко. Сказали минимум две недели на койке проваляется. Если хочешь, можем проведать. Она здесь, в седьмой больнице, – Алекса беспечно жмет плечами. Ни на миг не верю, что ей жалко заболевшую коллегу, – мне пришлось в спешном порядке сдавать билет. Так, что ждут нас впереди две недели, Максим.
Выделяет мое имя голосом, еще сильнее разгоняя пульс. И это происходит вовсе не из-за радости или возбуждения. Меня кроет из-за того, что свидетельница и прямая участница моего падения осталась здесь. Вместо того чтобы быть за сотни километров – вот она, улыбается, ничуть не сомневаясь в том, что я рад и хочу продолжения.
– Почему меня не предупредили? – гремлю, поднимаясь из-за стола.
– Понятия не имею. Наверное, забегались и забыли.
Лучше бы забыли оставить Алексу.
Схватив телефон, я несусь к двери, а змея провожает меня удивленным взглядом.
– Максим?
– Сейчас вернусь! – Получается совсем недружелюбно, но мне насрать.
Я выскакиваю в коридор и, остановившись у окна, раздраженно набираю номер Елецкого.
– Давай же! Отвечай!
Он откликается после десятого гудка.
– Утро доброе, Максим Владимирович. Как ваше ничего?
Ни хрена оно не доброе! Без приветствия перехожу к проблеме:
– Почему мне не сказали, что произошла перестановка с работниками? Почему я об этом узнаю уже по факту?
Юрий Константинович с досадой крякает в трубку:
– Андреевна выпала из обоймы. У нее, оказывается, диета строгая должна быть, а она решила, что на радостях можно ей пренебречь. Мы сегодня от ее воплей проснулись, думали помирает.
Может, я сволочь. Но сейчас мне плевать на чужую диету, и от того, кто там собрался помирать. Меня бомбит от появления Алексы:
– И что? – рычу.
Елецкий явно напрягается:
– Извини, что не предупредил. Мы пока носились с Верой, пока нормальную палату ей выбили, пока билеты сдавали. Все из головы вылетело. Пришлось срочно искать замену, к счастью, Алекса согласилась занять ее место.
Никакого счастья я в этом не вижу, только проблемы, которые теперь будут шириться и процветать:
– Почему именно она? Антон мог остаться, или юрист. Зачем она мне тут?
Юрий Константинович, получив такую жесткую реакцию с моей стороны, теряется:
– Ммм…а в чем проблема? Александра была на всех переговорах, владеет всей информацией.
Ты, блин, даже не представляешь, какой информацией она владеет, каким звездецом, способным меня размазать и привести к полнейшей катастрофе.
– И вообще, ты же сам видел и знаешь, что она очень ответственный работник. К тому же кто-то должен присмотреть за Верой и помочь при выписке.
– Юрий Константинович, при всем моем уважении, – с трудом возвращаю себе деловой тон. Не хватало еще чтобы по моей истерике кто-то о чем-то догадался, – но согласитесь, умения презентовать себя, приносить кофе и бойко переключать слайды во время выступлений непростительно мало для такой серьезной работы. Сколько она у вас работает? Шесть месяцев? Десять? А сколько мы с вами к реализации этого проекта шли? Два года! Так что не сочтите за грубость, но на ее месте я хочу видеть кого-то более компетентного.
– Я буду полностью контролировать процесс. По каждому мало-мальски важному вопросу она будет отчитываться и спрашивать дальнейших распоряжений. Гарантирую, что буду все держать под контролем.
– Зачем мне этот испорченный телефон? Вы знаете, что у нас очень комфортные условия сотрудничества и никогда никаких рамок не было. Но здесь я вынужден проявить твердость. Мне нужен другой сотрудник с вашей стороны.
Юрий Константинович явно расстроен таким разговором:
– Я не понимаю…
– Считайте это моим принципиальным условием…для дальнейшего сотрудничества. Согласитесь, нет смысла портить отношения из-за такой мелочи.
Я готов на все, лишь бы убрать змею со своей территории.
Елецкий чувствует сталь в моем голосе и все-таки идет на попятный.
– Хорошо. Я постараюсь решить этот вопрос в ближайшее время.
Я очень надеюсь, что это «ближайшее время» будет ограничено несколькими днями, иначе я за себя не ручаюсь.
Ослабляю галстук, прежде чем вернуться в кабинет. Мне нечем дышать, красноволосая змея забирает весь мой кислород. Но это мелочи, потому что ей по силам забрать гораздо больше.
Она встречает меня вопросительным взглядом, но вслух ничего не спрашивает. Ждет, когда займу свое место.
Я не вижу смысла юлить и подслащивать пилюлю.
– Я попросил Елецкого прислать кого-то вместо тебя.
Александра удивленно поднимает брови:
– Почему? Я прекрасно справлюсь с этой работой, – в голосе ноль эмоций, но прищур меняется. Становится более хищным.
– Потому что я не ем, там, где нагадил. И не мешаю рабочее с личным.
Надо же, какой грозный и принципиальный. Где вчера мои принципы были, когда имел ее прямо на этом столе?
Алекса молчит. Ждет продолжения, и по ее лицу ничего невозможно понять. Взгляд все такой же убийственно прямой, как у кобры перед броском.
– То, что вчера произошло – было ошибкой. Эйфория от сделки наложилась на…, – пытаюсь подобрать определение своему поступку, но найти слова не получается, – да хрен знает на что она наложилась! Сути не меняет. Это была ошибка. На этом все. Точка.
Tasuta katkend on lõppenud.