«Значит замужем!» – обретя некую толику уверенности, Мэрилу, моментально нацепив на себя маску простуженной женщины, побрела обратно, стараясь, что бы ее походка была чуть замедленной и шатающейся, а взгляд был слезящийся и расфокусированный. Вернувшись в купе, она застала Прохорова, сидящего на постели рядом с толстушкой, что-то записывающего в блокноте, понятых, который по-прежнему робко жались при входе, и Сидорчука, который о чем-то переговаривался с проводницей. Подняв глаза на Мэрилу, Евгений вдруг почувствовал, как у него перехватило дыхание. То ли красота девушки была настолько ослепительной и неотразимой, то ли она воздействовала на него каким-то странным гипнотическим образом, но стоило ему лишь встретиться с бездонным взглядом ее огромных зелёных глаз, как тот час в горле запершило, в висках жарко застучало, а в голове хаотично забегала одна единственная мысль: «Обладать этой девушкой, во что бы то ни стало!». Прохоров нервно сглотнул вязкую слюну, мотнул для верности головой, прогоняя химеру и наваждение, и строгим тоном осведомился, придав голосу сухие казенные интонации:
– Вы не ответили на мой вопрос: Вы замужем?
– Простите, я не расслышала! Да, замужем. – Мэрилу протянула ему паспорт, без приглашения присаживаясь рядом с ним на полку, поправляя на горле шарф.
– Так-так… -протянул Евгений, раскрывая паспорт на нужной странице.
«Черт, так всегда!» – чертыхнулся он, захлопывая паспорт и зачем-то снова его открывая. Он заметно нервничал, что было с ним впервые на работе. Рядом был его подчиненный, который так и ел глазами начальство, не понимая, с чего это известный в отделении сухарь Прохоров так волнуется.
«Ну, замужем она, что вполне логично. Ребенок, муж, семья!»
– Так-так-так.. – снова повторил он, возвращая документ Мэрилу. Она тем временем почувствовала, как сердце у нее кольнуло, пропустило болезненный удар, перед глазами все поплыло, а руки стали непослушными и ватными. Воздух вокруг нее, дрожащий и расплывчатый, вдруг стал вязкий как кисель, а сквозь него, затуманенным сознанием, отчетливо и явственно она увидела узкий, светящийся молочно-белым цветом, коридор. Вдали, ссутулившись, стоял Гирманчи в широкой сутане кровавых оттенков. Он ничего не делал, не двигался, а просто стоял и смотрел на Мэрилу гипнотизирующим взглядом, и от этого взгляда на душе у девушки стало тревожно и неспокойно. «У каждого свой путь. Но ты не вправе изменить то, что предначертано тебе судьбой!» вспомнились ей напутственные слова учителя. Внезапно она ощутила неприятный привкус во рту, легкую тошноту и головокружение. Живот повело как от рвотных спазмов. Мэрилу, сделала попытку тряхнуть головой, сбрасывая дурман, но от едва ощутимого толчка, она вся подалась вперед и, сама, против своей воли, шагнула прямо в этот густой матовый тоннель. Все ее естество сжалось от страха, а сознание напомнило ей те ощущения от телепортации, которое так услужливо до этого блокировало от разума девушки, чувство стремительного полета, резкий запах озона, обжигающую боль во всем теле и ощущение падения. В тоннеле было тепло и влажно, воздух, мягкий и податливый, окутал ее бархатной паутиной. Мэрилу, едва держалась на ногах, не зная за что ухватиться, что бы сохранить равновесие, сделала первые пару шагов навстречу к Гирманчи, но тот властным взмахом руки остановил ее. «Тебе предстоит сделать выбор, Мэрилу! Оставайся верной нашим идеалам! Не уверуй в Христа, в нем твоя погибель!» -не размыкая уст одними глазами молвил старик, продолжая держать ее взглядом. По щекам Мэрилу потекли слезы, едва она осознала безысходность и неизбежность всех тех мук, которые, несомненно, выпадут на ее долю в самом недалеком будущем. Она стояла в центре временного коридора, слабая, беззащитная, один на один со своей судьбой, но в то же время сильная и несгибаемая, а вокруг нее неясными тенями мелькали какие-то материализовавшиеся обрывки из ее мыслей, эмоций, впечатлений. Ощущение неизбежности будто пригвоздило ее к месту. Она продолжала стоять, не шелохнувшись, не отвозя молящего взгляда от Гирманчи, и там, в эту самую минуту, девушка осознала всю сложность грядущего выбора. Ведь исход будет зависеть от него, этого самого выбора, и какой бы путь она не избрала, потом изменить будет уже ничего не возможно.
Слезы безостановочно текли по ее лицу. «ПОЧЕМУ Я??? – хотелось закричать ей во весь голос, чтобы получить ответ на вопрос, почему она, а не кто-то большой и сильный, как всегда и бывало в истории, поставит заключительную точку в извечной борьбе Света и Тьмы?! «Я надеюсь на тебя! Всё! Пора!» – Гирманчи отвернулся, и, ссутулившись еще сильнее, сделал шаг вперед, падает в какую-то пропасть. Последнее, что она успела запомнить, это слепящий и нестерпимо яркий, прямо таки обжигающий свет.
** *
– Марина Игоревна, как Вы себя чувствуете?
– Мариночка, вот нашатырь!
– Да отпустите Вы ее, разве Вы не видите, человеку плохо! – как сквозь вату доносились до Мэрилу вибрирующие голоса. Резкий терпкий запах ударил ей в ноздри и она, мотнув головой, с трудом разлепляя спутанные ресницы, отодвинула от себя источник этого самого отрезвляющего запаха: полную мясистую руку, держащую у ее носа пахучую вату. «Я грохнулась в обморок. Гирманчи! Приснился ты мне, или все было наяву???!» – Мэрилу поморщилась, благодарно кивнув заботливой толстушке.
– Мне уже лучше, спасибо, – слабым голосом пискнула она, обводя СВ-купе мутным рассеянным взглядом. Понятые неловко топтались при входе, а Прохоров с толстушкой склонились над ней, причем Евгений с виноватым, а владелица аптечки с обеспокоенным видом.
– Вы свободны, Марина Игоревна, – Прохоров крякнул, по привычке потрогав большим пальцем правой руки кончик носа. – Возможно, Вы нам еще понадобитесь!
Евгений и сам не понимал, что творилось у него в душе, но было ясно одно – он не должен отпускать из своей жизни эту загадочную девушку, с таким красивым и звучным именем «Марина». «Марина…от латинского «маринус» – морская…Женщина с таким именем, несомненно, знает себе цену, а мужчины, беззащитны перед ее волшебными чарами!». Лейтенант крепко зажмурился, и, для верности куснув себя за щеку, полной грудью вздохнул и с шумом выдохнул. Воспоминания нахлынули из ниоткуда… Выпускной класс, школьная дискотека и первая красавица школы, Марина Артемьева, по которой сохли едва ли не все старшеклассники. Их первый, хотя, и не совсем невинный, поцелуй, свидания под раскидистым кленом, долгие посиделки в ночном кафе. Тогда ему казалось, что первая юношеская любовь это навсегда, но время неумолимо расставляло все на свои места, внося коррективы, Марина исчезла из его жизни также внезапно, как и согласилась на той дискотеке станцевать с ним медленный танец, оставив после себя неутоленную страсть и досадное чувство безвозвратной потери. С тех пор он бессознательно искал в женщинах до боли желанные черты, и вот теперь, глядя на эту хрупкую и рыжеволосую пассажирку, Прохоров осознал одно – это судьба! Та, Марина из прошлого, разумеется, не была столь ослепительно красива, у нее не было роскошной шелковистой гривы волос, сияющих бездонных, словно в омут затягивающих глаз, пухлых чувственных губ. Школьная Марина даже не была похожа на эту, явившуюся к нему словно сказочная принцесса греза, воплощая своим обликом его самые смелые ожидания. Прохоров видел, что ей нездоровится, да и свидетель из нее был совсем неценный для следствия, поэтому он, спохватившись, порылся в кармане своих брюк и протянул ей визитную карточку, пытаясь поймать ее ускользающий с поволокой взгляд.
– Вот моя визитка, – Евгений Миронович, напустив на себя вид строгого ревностного служаки, внимательно смотрел, как ее тонкие смуглые пальцы вертят его визитную карточку.
– Разумеется, мы с Вами до утра еще увидимся, а пока, отдыхайте, Марина Игоревна!
–Да, да… – Мэрилу заторможено кивнула в ответ, поднимаясь с полки.
– И поспите! На Вас совсем лица нет, вон, бледненькая какая! – запричитала толстуха. –Давайте я провожу Вас!!!
– Нет-нет, что Вы, я сама! – Мэрилу поспешно сделала шаг к выходу, а затем, интуитивно, оглянувшись, встретилась со следящим взором прищуренных глаз полицейского.
– Доброй ночи…
Протиснувшись в узком проеме купе между столбом стоящими понятыми, Мэрилу, поправив на шее шарф, медленно дошла до своего купе и, войдя внутрь, облегченно выдохнула.
– Вот я и одна… – Рыжая усталым жестом сорвала с шеи шарф, присаживаясь на полку. Аня безмятежно спала.
«Теперь я в ответе за нее…Вероятнее всего, мне придется какое-то время играть роль этой самой Марины, – Мэрилу в изнеможении откинулась назад, прижавшись спиной к стенке. Поезд мерно катил по шпалам, под ритмичный перестук колес, за окном была непроглядная заснеженная ночь. – Ясно одно, я неспроста здесь, значит, мне надлежит стать этой самой Мариной. Попытаемся мыслить логично! Она куда-то ехала: допустим, это я узнаю через ее дочку, дальше, что? А то, что, скорее всего, ее кто-то должен будет встречать по месту назначения, только вот кто? Ну, ничего, ничего, и не такие ребусы разгадывали! Первый марш-бросок я выдержала блестяще! Этот как его Прохоров ничего не заподозрил! Самое сложное – не дать девочке заметить подмены!!!»
Мэрилу горестно вздохнула, вертя в руках картонную маленькую бумажку.
«Так, что он мне дал, полицейский этот???» – девушка поднесла визитку поближе к глазам, поудобнее устраиваясь с ногами на полке.
«Прохоров Евгений Миронович. Лейтенант линейного отдела ОВД Московского вокзала» далее шли цифры с поясняющими надписями: телефон отдела и мобильный телефон»
– Очередная шарада… -вслух сказала Мэрилу и широко зевнула: ей нестерпимо хотелось спать…
Глава II
***
Антону Самойлову не спалось. Он привык ложиться далеко за полночь, но сегодня сон не шёл к нему. Поворочавшись в тщетных попытках заснуть в опустевшей без жены постели, он рывком поднялся, почёсываясь и, позёвывая, добрёл до кухни, залпом выпил в компании с мирно урчащим холодильником стакан прохладного кваса и, распахнув бессловесного собеседника, в грустном унынии обозрел заполненные правильными продуктами недра холодильника.
– Ни пивасика, ни хренасика! – с мрачной ухмылочкой резюмировал Антон, захлопывая дверцу. Чертовски захотелось холодного пива, его любимого, «Балтики». Представив себя, за просмотром какого-нибудь эротического фильма, попивающего пивко и заедающего солёными, такими вкусными, но такими вредными, чипсами, Антон понял одно: уснуть без вожделенного напитка ему не удастся. В нечастые, но довольно продолжительные отлучки супруги, он скучал без нее и дочери, но первые дни блаженной свободы каждый раз казались ему манной небесной. Он мог без опаски на строгий выговор Марины в неимоверных количествах поглощать всевозможные пиццы, гамбургеры, копчёные колбасы, заедать это всё чипсами, солёными орешками, сдабривая все эти изыски бесконечными литрами пива.
– Так-так, до ближайшего ночника минут семь ходу, одна нога здесь, другая нога там, решительно произнёс Антон и зевнул так смачно, что едва не вывихнул себе челюсть. Устойчивый к холоду, он ограничился лишь тем, что натянул на себя джинсы, обул на босую ногу кроссовки и, сорвав с вешалки короткую дублёнку-косуху и прихватив ключи, вылетел из квартиры, закрыв дверь лишь на один замок. На улице было морозно и ветрено: ночь окутала его безлунным чёрным покрывалом, хрустящий снег негромко поскрипывал под ногами. Антон, перейдя дорогу, трусцой добежав до ночного магазина «СемьЯ», затарился пивом, чипсами и колбасой твёрдого копчения. Нагруженный пакетами, он, слегка подмёрзнув, не дожидаясь зелёного сигнала светофора, стал перебегать дорогу, думая лишь о том, что спустя минут пять он будет возлежать на диване и наслаждаться одиночеством. Тонкие ручки одного полиэтиленового пакета, не выдержав груза, порвались, и бутылки с пивом вдребезги разлетелись по проезжей части. Поскользнувшись, Антон в, шипя от боли, выронил второй пакет и тут яркий свет автомобильных фар мчащегося прямо на него здоровенного чёрного джипа на миг ослепил его. Последнее, что увидел в этой жизни Антон, это было перекошенное от страха лицо блондинки, а затем тьма поглотила его….
Наталья Марковская испуганно закричала, ударила по тормозам, и в страхе закрыла лицо руками, чтобы не видеть расширенные от ужаса глаза мужчины, который в считанные секунды оказался под колёсами огромного чёрного «Хаммера», за рулём которого сидела Наташа.
– ГЕРМАН!! – заорала девушка, отчаянно дёргая дверцу автомобиля. – Я СБИЛА ЧЕЛОВЕКА!
– Чёрт подери! – выругался черноволосый мужчина, выпрыгивая из джипа и склоняясь над лежащим мужчиной. Хмель моментально выветрился у него из головы, едва он осознал, что сбитый его любовницей мужчина мёртв.
–Господи!! – истерично причитала Наталья, споткнувшись на валяющейся бутылке пива, хватая своего спутника за руку
– Чёрт, чёрт, что стоишь, звони 02! – велел он, дёргая себя за галстук, избавляясь от него одним рывком, а заодно, стряхивая с себя вцепившуюся в него девушку.
– При чём тут пожарные? – Наталия судорожно сглотнула, сжимая и разжимая в кулаки руки: её колотила крупная нервная дрожь, а лицо сделалось белее мела.
– ДУРА! – прикрикнул на неё Соболев, вытаскивая мобильник из кармана модного чёрного пальто.
– МИЛЫЙ, ЧТО ДЕЛАТЬ??? – Наташа упала на колени подле сбитого мужчины, близоруко всматриваясь в его безжизненные черты лица.
– ОН МЕРТВ, СОВСЕМ МЕРТВ!!! – запричитала она, трогая дрожащей рукой липкую, горячую лужицу крови, образовавшуюся около его головы. – ЭТО КРОВЬ, ГЕРМАН!!!!!
–Заткнись! – рявкнул Герман, одной рукой застёгивая пальто, а второй выбирая из записной книжки мобильного телефона нужный номер. – Говорил тебе, вызовем такси, так нет, ей рулить охота, дорулилась?
– Миленький.. – губы Наталии задрожали и она заплакала, тоненько, с подвываниями, всхлипывая и причитая: – ты же выпил, а я не пила, ты же сам купил мне права!!! Он мёртв, я сбила его, сбила….
Соболев, залепив ей отрезвляющую пощёчину, отчего голова девушки мотнулась набок, и заговорил в мембрану мобильника, чётко, отрывисто, словно распоряжения отдавал:
– Герман Соболев беспокоит, здорОво!! Любовница сбила мужика…. Да, без вариантов, труп… Нет, на моей точиле! Я не должен фигурировать в этом деле, я баллотируюсь в депутаты, на хрен мне это… В районе Северного проспекта!! Адрес? Это рядом с магазином «СемьЯ»! Всё, отбой!
Соболев сунул сотовый аппарат в карман и, бесцеремонно схватив любовницу за руку, буквально зашвырнул в салон джипа на пассажирское место.
– Сам поведу!
Всю дорогу до дома Соболева они ехали молча. Каждый из них был погружен в невеселые мысли, размышляя над сложившейся ситуацией. Наташа, изо всех сил стараясь не разреветься, машинально грызла длинный ноготь, обглодав добрую половину декоративного лака, а Герман сосредоточенно следил за дорогой, проклиная про себя и свою любовницу-секретаршу, за то, что ему пришлось как закоренелому преступнику, сматываться с места преступления. Мимо мелькали фонари, витрины магазинов, чьи редко освещенные окна домов говорили о том, что добрая половина жителей Северной Столицы спит и видит безмятежные сны.
Соболев впервые за тридцать пять лет попал в такую ситуацию, и теперь внутри весь клокотал об бешенства, сгорая от желания придушить нерадивую любовницу. Чувство к Наташе, которое та по ошибке принимала за любовь, Соболев характеризовал одним лишь словом «удобство». Ему было удобно с ней: молодая, горячая, сексапильная, всегда под рукой, не требующая больших финансовых затрат, любящая его без памяти, Марковская Наталья Евгеньевна являлась неотъемлемым атрибутом в жизни преуспевающего бизнесмена, и выполняла для него простую функцию красивой вещи, как золотой «Роллекс» на его запястье. Соболеву импонировала, что она умеет подать себя в обществе, приковывая к себе взгляды, смотрит ему в рот, а, самое главное, не тащит под венец, или на худой конец в ЗАГС, ибо женитьба на девушке подобного плана не входила в планы расчетливого Германа. Ему, как будущему муниципальному депутату Санкт-Петербурга, его имиджмейкер в спутницы жизни пророчил девушку из интеллигентной семьи, породистую, с хорошей родословной, домовитую, способную сыграть верную спутницу жизни при муже политике, а Наталия же соответствовала стандартам тех кругов, в которых вращался непосредственно сам Герман Соболев. Наташа была его постельной игрушкой, тогда как в планы самой девушки входило в скором времени женить на себе обеспеченного красавца, ибо лучшей партии для себя, нежели владелец сети туристических агентств «Солнечный ветер», она и не представляла.
Тридцатисемилетний Соболев считался одним из завидных холостяков Питера, хотя и слыл изрядным сердцеедом, но это не пугало, а напротив лишь подзадоривало Марковскую. Если Герман считал ее пустышкой, довольствующейся положением секретарши-любовницы, то Наталья строила долго идущие планы на своего работодателя и умело расставляла капканы, один из которых был простым и по ее мнению самым беспроигрышным вариантом, а именно беременность. Поставив цель в недалеком будущем забеременеть от Германа, предприимчивая девушка сняла спираль, и ее богатое воображение уже рисовало ей радужные перспективы их счастливой семейной жизни, сопровождаемые выворачивающими душу звуками свадебного марша Мендельсона. Наталия, этим летом которой исполнилось двадцать пять лет, не планировала всю жизнь просидеть в приемной у Германа. Единственной преградой на пути к осуществлению ее планов была дочь Соболева Маша, с кем Марковская не смотря на свои старания, так и не нашла общий язык. Соболев однажды уже был женат, но его супруга, подающая надежды балерина, оказалась совершенно не приспособленной к семейной жизни, потому как на первом месте для Нинель была карьера, а потом уже муж и дочь. Герман, вопреки прогнозам со стороны друзей, едва лишь их брак дал первую трещину, удивил и себя и Нинель, заявив, что бывшая жена вольна строить свою карьеру как ей вздумается, но при одном условии: годовалая Маша останется с ним. Нинель своё будущее ставила превыше семейного счастья, поэтому по истечению трех месяцев, полностью вымотав Соболеву нервы, ведя непримиримую борьбу за дочку, приняла выдвинутые им условия, после чего с приличной компенсацией улетела со своей труппой в Париж, тем самым навсегда отказываясь от дочери. Маленькая Маша стала для Соболева смыслом его жизни. Он души не чаял в дочери, и теперь, едва лишь он подумал о том, какие именно последствия может повлечь эта трагедия на дороге, виновницей которой оказалась его секретарша, то почувствовал, как в глубине его души поднимается слепая ненависть к белокурой Наталье, сидящей рядом с ним на сидении джипа. Соболев покосился на любовницу: неподвижная, бледная как мел, она смотрела на дорогу, положив руки на колени, будто школьница. Герман подумал о том, что Звягинцев Александр Вениаминович, первый заместитель начальника управления внутренних дел по Калининскому району, начальник криминальной полиции, отец его лучшего друга Юрки Звягинцева, с которым они сидели еще за одной партой в первом классе, утрясет этот вопрос. Правда, горечь, образовавшаяся во рту, тугим комком подступала к горлу, и он едва сдержался, чтобы не врезать собственной секретарше, продолжавшей с видом древнеегипетской мумии таращиться стеклянным взглядом в окно.
Он трижды проклял себя за то, что пошел на поводу у Наташи, отпустил своего водителя, и единственное, что ему хотелось больше всего на свете в данный момент, это забыться беспробудным сном, надравшись до поросячьего визга.
В роскошной квартире Соболева в престижном жилом комплексе «Олимпийская деревня» с видом на Малую Невку, где он жил со своей дочерью, ее няней и приходящей домработницей, Наталья Марковская была не очень частым гостем, и когда Соболев парковал джип в подземный гараж, нарушил молчание, веско процедив, не глядя на любовницу:
– Постарайся не шуметь!
– Хорошо, милый… – прошелестела Наташа, немного приходя в себя.
– Герман, я…-
– Говори тише, Маша спит! – резким шепотом одернул ее Соболев, пропуская вперед себя, открывая дверь в квартиру и стряхивая с воротника пальто не успевшие растаять снежинки.
– Хорошо! Прости! – прошелестела Наташа, щелкая выключателем в квартире Соболева. Мягкий свет озарил прихожую, тенью мелькнул неясный силуэт, из-за шкафа выскочила прелестная темноволосая девочка и с радостным визгом: «Папочка!», высоко подпрыгнув, повисла на шее у Германа, который, успев нагнуться, подхватил дочь, подхватывая ее на руки.
– А я увидела твою машину, папочка!
– Ты почему не спишь, бандитка? – насмешливо спросил Соболев, улыбаясь глядя на дочь. Наталья, сдерживая недовольный вздох, закрыла входную железную дверь, сердито хмуря брови: все ее надежды на то, что дочка любовника спит, не оправдались и теперь, вместо того, что бы утешать ее, Соболев будет полночи укладывать свою взбалмошную семилетнюю дочку.
– Герман Андреевич, прошу прощения, Маша не желала засыпать без Вас! Дежурила у окна! – виновато оправдывалась домработница, моложавая женщина лет тридцати пяти, поспешно вбегая в прихожую, заглядывая в глаза Соболеву.
–Маруся, – придал тону строгость Герман, ссаживая девочку на пол. – Час ночи, накажу!!!
– А вот и нет, а вот и нет! – Маша радостно хихикала, подпрыгивая на месте от нетерпения, – Мне не спалось, папочка, мне снился сон! Тот самый, про Белого Волшебника из Города Грез, помнишь, ты рассказывал мне сказку?
– МАРУСЯ!!! Быстро в постель! – прикрикнул Герман, поднимая на няню суровый и надменный взгляд.
– Герман Андреевич, простите!!! – домработница, забежав за спину к Соболеву, стала снимать с него пальто, опережая Наталию, задетую невниманием Маруси, ставшим для нее таким привычным. Девочка в упор не замечала отцовскую пассию, удостаивая ее лишь вежливых «здрасти» и «до свидания», которыми она снисходила до нее под ждущим взглядом отца. Собственно говоря, отношения у Наталии не заладились не только с малышкой, но и с домработницей, в которой она видела потенциальную соперницу, беспочвенно ревнуя любимого мужчину к прислуге.
– Позже, Оля, поговорим! – отчеканил Герман, сбрасывая пальто на руки Ольге, точно так же забывшей, как и Маруся, поздороваться с любовницей босса.
– Что ты мне принес, папочка??? – Маруся, привстав на цыпочки, нахально, с любознательностью первооткрывателя и со вседозволенностью единственного ребенка, полезла к нему в карманы пиджака, исследуя их как заправский кладоискатель.
– Почему босиком??? МАШКА!!!
– Герман Андреевич, да разве она будет слушаться? Маша такая своенравная!!
Покачала головой Ольга, вешая пальто хозяина на «плечики» в шкаф.
– Папочка, пол с подогревом, а тапки так лениво надевать, тем более, что мои тапки украл злой Маг Рваный Башмак! – повизгивала девочка, предвкушая веселую возню с отцом. Возможно, не будь этой аварии, Герман был бы более сговорчивым и уделил соскучившейся дочери полчасика, но он был взвинчен, раздражен, ему хотелось одного: поскорее уединившись в своем кабинете, подумать над сложившейся ситуацией, выпить виски, наконец-то отключая на всю ночь беспрерывно работающий мозг.
Отдыхать Соболев разучился сразу после смерти старшей сестры, после ухода Нинель принявшей на себя заботы о маленькой Маше. Когда Ксения, страдающая с детства врожденным пороком сердца, скоропостижно скончалась, Герману пришлось взвалить на свои плечи заботы о дочери, наняв ей высококвалифицированную няню, попутно выстраивая свою империю туристического бизнеса. С тех пор, как горячо любимая сестра покинула этот свет, мозг Германа не переставал работать ни секунду. Даже ночью Соболев не видел покоя, постоянно проворачивая в уме какие-то сложные деловые комбинации, сдабривая все это бесконечной тоской по умершей сестре, заменившей на столь короткий период своей племяннице мать.
Наталья Марковская и помыслить не могла о том, что любовник не питает к ней романтических чувств, посему не обращала внимание на демонстративное игнорирование своей персоны Машей, и пыталась найти ключик к сердцу Германа, а так же к той самой обеспеченной жизни, о которой грезила амбициозная девушка. То, что Наталия ни как не может найти общий язык с его дочерью, самого Соболева мало волновало: явной вражды между Машей и подругой не было, а вежливо-отстраненный нейтралитет, который хранили обе стороны, его вполне устраивал.
Маруся, вытащив из кармана презерватив, с чрезвычайным интересом поднесла его к глазам, собираясь надорвать блестящую упаковку:
– Папуля, это мне, шоколадка???
Наталья хмыкнула, снимая с себя дублёнку, а Ольга, поспешно выхватывая презерватив из руки воспитанницы, заулыбалась, подмигивая девочке:
– Маша, а кто-то зубки уже почистил!!!
– Дай, дай, я съем, и вырасту как Алиса из Страны Чудес! – закричала Маруся, собираясь отобрать желанную «шоколадку» у няни, но Соболев, чертыхаясь про себя, гневно сдвинул брови на переносице.
– МАНЯ, не серди меня! Ты должна давно быть в постели! – Герман щелкнул дочь по носу и ласково погладил по волнистым волосам.
– Ладно, обещай, что купишь мне собачку! Тогда пойду спать! – капризно заканючила Маруся, дергая отца за руку. – Щенка, мопса, я видела его во сне, его звали Путя!
– Хорошо, что не Путин! – схохмил Соболев, делая страшные глаза.
– Машенька, пойдем в постельку!!! – домработница попыталась взять девочку за руку, но та, сердито выдернув ее, намотала колбаску из волнистых волос, а затем, высвободив палец, стала самозабвенно жевать свои кудри, ожидая ответа отца.
– Ну, все, я рассердился, а когда я сержусь, я могу съесть таких маленьких детей!!! Таких вот худеньких и непослушных!!! – прорычал Герман, оскалив зубы, и урча, словно настоящий тигр.
– Ой, боюсь, боюсь!!! – взвизгнула Маруся и, шлепая босыми ногами, побежала в сторону своей спальни, находящейся на втором этаже двухуровневой квартиры Соболева. Ольга бросилась вдогонку за девочкой, и Наталья облегченно вздохнула, взъерошивая наверх копну светлых волос, приподнимая их растопыренными пятернями ладоней от корней до кончиков.
– Черт, как я устал! – раздраженно бросил Соболев, снимая ботинки и небрежно отшвыривая их прочь. Голова раскалывалась на части, хотелось курить.
– Дорогой, – Наталья немного отошла после трагедии, и теперь ее лицо окрасил живой хотя, и немного лихорадочный румянец. Она обвила шею любовника руками и, прижимаясь к нему бюстом, поцеловала в губы, щекоча блестящей челкой.
– Ната, принеси мне выпить! – распорядился Соболев, не отвечая на ласки любовницы. Наталья, послушно кивнув, сняла высокие сапоги на шпильке и, не обувая тапок, прошествовала на кухню, покачивая бедрами. Герман не настроен был на любовные прелюдия, но оценил подтянутую попку Марковской, обтянутую черной короткой юбкой.
– Чертова кукла! – выругался он на нее, яростно стаскивая с себя пиджак и бросая его небрежным жестом на диван. – Надо было отдать ее в автошколу, а не покупать права!
– Не разбавляй! – скомандовал он Наташе, проходя в огромную кухню-студию, даже не глядя на девушку, возившуюся у барной стойки. Развалившись на диване, Соболев вытянул ноги и, сцепив руки в замок, хрустнул пальцами. Вопрос с мужиком, которого сбила Наташа, нужно было решать в считанные секунды. В его планы вовсе не входило разбирательство с ментами. На носу предвыборная кампания, и светиться в криминальной хронике ему явно было не с руки.
– Герман, – Наташа присела рядом, вкладывая стакан с виски ему в руку, – Я боюсь! Вдруг меня посадят?
– Наташ…
– Понимаешь, я сама не знаю, как все произошло! – Наталья нервно кашлянула, отбрасывая непослушную челку со лба. Глаза ее увлажнились, во рту пересохло, а губы стали сухими и непослушными. – Он… я не видела, как он переходил дорогу, клянусь, милый, его там не было, он…
– Заткнись ты! – Соболев раздраженно нахмурился, хлопнув любовницу по коленке.
–Нас там не было!! Нас просто там не было! Мои люди все разрулят, Натах, не пыли! После вечеринки мы сразу поехали домой, слышишь? – Соболев, отхлебнув виски, крепко сжал колено девушки, затянутое в лайкру, оставляя на нем белесые следы.
– Чтобы никогда, слышишь, НИКОГДА, не напоминала мне об э том, ясно???
– Да, да… я никогда.. мы сразу домой, – пискнула Наташа, поморщившись: рука Соболева сдавила ее колено с такой силой, что ей потребовалось немало мужества, что бы не вскрикнуть от боли, тем самым нервируя и без того взвинченного любовника. Она прекрасно понимала, что сама виновата во всем. Это она уговорила Германа разрешить ей сесть за руль и отпустить водителя, а ведь останься Никитос, ничего ровным счетом бы не случилось.
Соболев ослабил хватку, выпуская колено Натальи и она, потирая ушибленное место, с тревогой смотрела, как Герман залпом опорожняет стакан виски.
– Дорогой, можно вопрос? – Наташа просунула ему под рубашку обе руки и блаженно зажмурилась, едва лишь кончики пальцев ощутили прохладную на ощупь кожу любовника.
– Нет! – отрезал Герман, процедив ледяным голосом: – Руки убери, сладкая!!!
– Ещё виски? – Наталья, отдернув руки, закусила предательски дрогнувшую губу. Вопрос, вертевшийся на языке, что будет с телом, так и остался незаданным. Не дождавшись ответа от Соболева, смотрящего злым и неподвижным взглядом в одну точку, Наташа на негнущихся ногах поднялась с дивана, забрала у Германа стакан, дошла до стойки, плеснула изрядное количество виски, залпом, по-мужицки, даже не морщась, запрокинула содержимое к себе в горло. Проглотив, она налила новую порцию и принесла его Герману. Не решаясь сесть рядом, она осталась стоять подле него, переступая с ноги на ногу. Соболев же медленно пил виски, глядя пустым взглядом поверх стакана. Молчание затянулось. Наташу начала колотить нервная дрожь. Весь ужас, пережитый на дороге, вновь охватил ее. Хотелось заплакать, закричать, а еще лучше, стремглав броситься к маме, спрятаться в подоле ее юбки, зарывшись в нее словно маленькая девочка, но бежать было не куда, мать находилась в далеком Северодвинске, а перед ней сидел мужчина всей ее жизни, в автомобиле которого она сегодня сбила человека. Наташа никогда не видела Соболева таким выбитым из колеи и раздраженным, и она не знала как ей вести себя с этим непредсказуемым, взрывоопасным человеком, именно за эти качества и любимым ею. Не известно, сколько и дальше продлилось бы напряжённое молчание, если бы в кармане брюк Соболева не зазвонил мобильный телефон.
– Слушаю! – отчеканил Герман, отвечая на звонок. –Да…Добро! Отлично! Завтра отчет мне кто он и что он! Тачку на мойку! Все, отбой!