Mine üle audioraamatule
А нужно было это знать и англичанину Фрэнку Калверту, которого называют открывателем Трои. Загадка Трои была чем-то вроде навязчивой идеи в семье Калвертов.
Они жили в Троаде с байроновских времен и не покидали ее вплоть до начала Второй мировой войны. Историей Трои интересовались трое братьев Калвертов: Фредерик, бывший в 1846–1862 гг. британским консулом на Дарданеллах, Джеймс, бывший в то же время американским консулом, и Фрэнк, получивший этот пост позднее. Члены семейства занимались коммерческими махинациями на феодальный манер в местном бизнесе, но были отзывчивы и помогали путешественникам советами, лекарствами и деньгами. Все трое были увлечены троянской проблемой. Особенно Фрэнк, занимавшийся изысканиями с ранних лет и знавший Троаду лучше кого-либо до или после него. Шлиман, обративший собственную жизнь в спутанный клубок фантазий и истин, неоднократно упоминает о заслугах юного Фрэнка в изучении истории Трои.
Семейство Калвертов в 1866 году. Слева направо: Фрэнк сидит, стоят Лавиния и Джеймс, в кресле Луиза Ландер Калверт, рядом стоит Чарльз Калверт, у их ног Марта и Элис, Ивлин Эббот и Лора (на коленях матери), справа сидят Эдит, Фредерик и Луиза Флоренс Калверты
В 1850-е гг. Фрэнк поддерживает теорию, согласно которой Троя находилась в Бунарбаши, но неопубликованные письма, хранящиеся в Британском музее, показывают, что еще до 1864 г. он отдал предпочтение Гиссарлыку. Другие исследователи думали так же. Фрэнк знал, например, о «Диссертации о топографии Троянской войны» Чарльза Макларена, доказывавшего, что Троя должна находиться в Новом Илионе, но эта теория оставалась незамеченной на протяжении многих лет.
Чарльз Ньютон, ставший позднее одним из известнейших хранителей Британского музея, был прикомандирован к консульской службе для содействия осуществлению интересов музея в Малой Азии и в 1853 г. прибыл в Троаду, где консультировал Калверта. Калверт отвез Ньютона
Карта Троады из энциклопедии Паули-Виссова по эскизам Фрэнка Калверта (второй полутом второго тома), 1896 год
в Бунарбаши, и, осмотревшись, они отвергли его как место нахождения Трои. Основанием послужило то, что здесь на поверхности земли не было глиняных черепков, в отличие от Микен или Тиринфа, где они буквально валялись под ногами. В Гиссарлыке Калверт показал Ньютону руины, укрытые слоем почвы. Позже они переписывались. «Я завершаю древнюю географию Троады и идентифицировал многие места», – писал Калверт в 1863 г. К этому времени, при поддержке Ньютона, Калверт составил для Британского музея планы раскопок Нового Илиона. Ньютон рекомендовал, чтобы Калверту были высланы 100 фунтов стерлингов для предварительных работ, однако музейная комиссия колебалась и просила дополнительной информации. Калверт был разочарован: «Мне будет очень жаль, если мое предложение не будет благополучно принято, поскольку другую такую благоприятную возможность провести раскопки в Новом Илионе можно будет найти лишь с большим трудом». Озабоченность его была столь велика, что, услышав ночью 11 декабря 1863 г., что Ньютон находится на французском корабле в Дарданеллах, он подгреб к кораблю на лодке и взобрался на борт, где встретил категорический отказ неприветливого капитана будить пассажиров.
Таким образом, я был лишен удовольствия побеседовать с Вами на археологические темы и обсудить мои предложения Британскому музею по раскопкам Нового Илиона. Буду Вам премного обязан, если Вы дадите мне знать в письме о решении Британского музея по вопросу раскопок, а также о том, чтобы дать мне возможность выполнить мои планы соответствующим образом.
Шанс был упущен. Тем временем немецкие раскопки в Бунарбаши в 1864 г. подтвердили правоту Калверта и Ньютона в том, что гомеровской Трои там не было. В следующем, 1865 г. Калверт провел пробные раскопки в северной части Гиссарлыка и натолкнулся на остатки античного храма Афины и эллинскую городскую стену, возведенную Лисимахом, одним из полководцев Александра Македонского. Он продвинулся внутрь огромного северо-восточного бастиона, который мы теперь называем Троей VI, а на юге обнаружил часть стены, посчитав ее античной. На севере он вскрыл уровни бронзового века, расположенные ниже храма Афины, хотя античные строители и снесли стены древних городов, за исключением фундаментов. И все же раскопки завершились несомненным успехом. Калверт понял, что курган имеет глубокое слоистое строение, но раскопки требуемых масштабов ему не по карману. Калверт чувствовал, что Гиссарлык – место легендарных событий, и археологические изыскания смогут «ответить на фундаментальный вопрос «ubi Troja fuit»… Все древние авторы (после Гомера) помещали Трою в Новый Илион вплоть до времен Страбона», – писал он в 1868 г.
Вся слава была оставлена Генриху Шлиману.
Воображение – очень важное качество, которым должен обладать археолог… но пропорционально силе этой способности необходим противовес рассудительности, иначе воображение выходит из-под контроля и становится необузданным. Д-р Шлиман, несомненно, способный человек, но он должен быть одарен немалым количеством такого сорта несбалансированного воображения, чтобы объяснить измышления, которые явились плодом его изысканий на Гиссарлыке.
Уильям Борлейс, Fraser’s Review (1878)
Летом 1868 г., а точнее – в 5 утра 14 августа непривлекательного вида человек осторожно ехал верхом через болотистые заросли вдоль реки Мендерес. Он был мал ростом, с круглой головой (как описывали его друзья), весьма скудной шевелюрой, багровым лицом и очками на носу. «Круглоголовый, круглолицый, круглошляпый очкарик», – как говорили другие. В 10 часов утра он добрался до обширного, усыпанного булыжником плато, прошел по его полуторамильному периметру, отмечая следы городской стены, и взобрался на холм Гиссарлык. Здесь он осмотрел раскопы, обнажившие часть подиума храма. Это место, писал он позднее,
полностью соответствовало описанию Илиона; которое дает Гомер, и добавлю, что стоит ступить на Троянскую равнину как сразу охватывает восторг от чудесного вида холма Гиссарлык. Этот холм кажется предназначенным природой, чтобы нести на себе великий город… во всех окрестностях нет места, сравнимого с этим.
Когда дневное солнце стало опускаться в Дарданеллы, человек, устало тащась по болотистой низине, направился к берегу, чтобы найти пристанище на ночь.
Оставив Гиссарлык, я переехал в город Еничери на мысе Сигейон… отсюда открывается великолепная панорама всей Троянской равнины. Когда, с «Илиадой» в руке, я сидел на крыше дома и смотрел вокруг, то воображал, что вижу внизу флот, лагерь и отряды греков, Трою и ее крепость Пергам на плато Гиссарлык, войска, марширующие в разных направлениях и сражающиеся друг с другом в низине между городом и лагерем. За два часа все главные события «Илиады» прошли перед моими глазами, пока темнота и сильный голод не заставили меня слезть с крыши… Я окончательно убедился, что именно здесь стояла древняя Троя.
Этот рассказ, который, как мы теперь знаем, во многом является выдумкой, был написан той осенью в Париже. Он знаменует начало самой поразительной истории в археологии.
Говорят, что мы так много сегодня знаем о Трое благодаря одержимости одного человека. Так оно и есть. История Шлимана – самая романтическая в археологии, и ее следует читать в его собственном изложении. Но к его книгам «Илион», «Микены», «Тиринф» следует относиться с изрядной долей осторожности: в них не всегда можно отличить миф от реальности. Материалы о жизни Шлимана обширны. Имеются 11 книг автобиографии, восемнадцать путевых дневников, двадцать тысяч листов документов, шестьдесят тысяч писем, деловые записи, почтовые открытки, телеграммы и все виды прочей переписки. А также 175 томов журналов раскопок, при том, что 46 утеряны, включая важные отчеты из Трои, Орхомена и Тиринфа (несколько лет назад в руки афинских букинистов попали три утерянных альбома с планами, рисунками и фотографиями из Микен). Добавьте ко всему этому множество аналогичных материалов, оставленных учеными, знавшими его, работавшими с ним, подшивки газет, новые находки (пять писем, найденных в 1982 г. в Белфасте), и вы получите представление о масштабах задачи при попытке отделить факты жизни Шлимана от домыслов. Шлиман был человеком колоссальной энергии. О нем написано много книг, но и по сей день нет его достоверной биографии. Поэтому читателю, восхищающемуся замечательной историей одного из самых необычайных людей XIX в. – гения, и пусть в этом никто не сомневается, – нужно с осторожностью отнестись к мифу, сочиненному Шлиманом о себе, который так охотно принял весь мир. Он признавал, «мой самый большой недостаток, что я хвастун и обманщик… давал бесчисленные преимущества». Склонный к гиперболе, бахвальству и часто явной лжи, Шлиман являет нам удивительный парадокс существования в одном лице «отца археологии» и рассказчика небылиц.
Мы не можем быть уверены в правдивости его повествования о своем детстве. В восемь лет, говорит он в «Илионе», опубликованном в 1880 г., отец подарил ему на Рождество «Всеобщую историю» Джерера с гравюрой, где Эней убегает от горящих башен Трои.
«– Папа, Джерер наверняка видел Трою, иначе не смог бы ее нарисовать.
– Сынок, – ответил он, – это просто сказочная картинка…
– Папа, – возразил я, – если такие стены когда-то существовали, их нельзя было уничтожить полностью: должны оставаться развалины, скрытые под пылью веков…
В конце концов мы оба согласились, что я когда-нибудь обязательно раскопаю Трою»
Этот рассказ появился в печати в 1868 г., когда Шлиману было сорок шесть. В нем впервые говорится о том, что раскопать Трою и доказать правдивость поэмы Гомера было целью всей его жизни. Но так ли это? В декабре 1868 г. он пишет своему восьмидесятивосьмилетнему отцу:
В предисловии к книге я дал свою биографию. Я написал, что в 10 лет… услышал от тебя рассказ о Троянской войне… Я написал, что ты часто говорил мне о героях Гомера и это первое детское впечатление оставалось со мной всю жизнь.
Скептики могут заключить, что именно отсюда старый Шлиман узнал об этом эпизоде, и действительно, холодный взгляд на переписку его сына заставляет полагать, что рассказ о цели жизни Шлимана – выдумка. Проведя детство в Мекленбурге, он становится преуспевающим бизнесменом, ведет дела в Санкт-Петербурге и в США, частенько оказывается замешанным в сомнительных операциях. В Крымскую войну Шлиман завладел рынком пороховой селитры, подкупал золотоискателей во время «золотой лихорадки» в Калифорнии и вел дела с хлопком в годы Гражданской войны в Америке – по крайней мере, так рассказывает он сам. В конце 50-х годов ему, похоже, захотелось переключиться с деловой карьеры на более интеллектуальные цели, чтобы добиться респектабельности. Вначале он надеялся посвятить себя сельскому хозяйству. Когда ничего не получилось, Шлиман пожелал обратиться к иного сорта деятельности, возможно, в области филологии, но вскоре был обескуражен. «Слишком поздно для меня начинать научную карьеру», – писал он. Подобно многим европейцам XIX в., Шлиман знал Гомера и любил его поэмы, но, вероятно, лишь посещение Греции и Трои летом 1868 г. – и встреча с Фрэнком Калвертом – воодушевили его заняться археологией.
Первая сохранившаяся фотография Шлимана, отправленная родственникам в Мекленбург. Около 1861 года. В надписи на обороте Шлиман назвал себя «директором Императорского банка» – ещё одна мистификация
Критические исследования текстов выявили и другие сомнительные моменты в биографии Шлимана: к примеру, его рассказ о пожаре в Сан-Франциско (свидетелем которого, по словам Шлимана, он был), его не внушающая доверия встреча с президентом Филмором, а ныне и находка в Трое так называемых «сокровищ Елены». Шлимана обвиняют в том, что он подделал их или купил на черном рынке и подложил на место раскопок. Эти сомнения достигли такого размаха, что в 1983 г. Национальному музею в Афинах было предложено исследовать золото одной из масок, найденных Шлиманом в Микенах, выдвигая предположение, что некоторые микенские сокровища были также фальшивыми. Следует сказать, что подобные обвинения не новы: еще при жизни Шлимана его обвиняли в «подстраивании» находок. Поэт Мэтью Арнольд считал его «сбившимся с пути», французский дипломат Гобино назвал Шлимана «шарлатаном», а Эрнст Курциус, руководитель раскопок в Олимпии, – «жуликом». Однако эта критика не всегда справедлива, как в случае с «сокровищами Елены», обстоятельства находки которых можно вполне убедительно установить. Но есть другие серьезные нестыковки, и биография Шлимана нуждается в более тщательном составлении. Например, современник Шлимана Уильям Борлейс отрицал, что София Шлиман присутствовала, как утверждал ее муж, при обнаружении «сокровищ Приама». Ее даже не было в Турции! Если Шлиман лгал (или фантазировал), говоря, что «подключил жену ради поощрения ее интереса к археологии», – не мог ли он лгать и о самих находках? Мы достаточно знаем о Шлимане: жульничал и обманывал, был скрытен и коварен. Иногда вел раскопки втайне и воровал материалы. Контрабандой вывез найденные троянские сокровища за рубеж, а не передал их туркам. Страстно желал, чтобы академический мир признал его серьезным ученым и археологом. Тем не менее, как мы знаем теперь, не гнушалея прямой ложью. Все это известно и заслуживает осуждения. Но на другой чаше весов – сообщения о находках в книгах и журналах, блестящие письма в «Тайме» и, конечно же, сами эти находки, хранящиеся в Микенском зале Афинского музея. Своенравный, наивный, деятельный, романтичный, ранимый и стремящийся учиться, Шлиман был сгустком противоречий. Судить о нем следует по его делам. Удача – или умение – привела его к величайшим археологическим открытиям, когда-либо сделанным одним человеком. Но прежде чем мы вернемся к рассказу о невероятных находках Шлимана, нам придется задаться еще одним вопросом: почему он обратился к археологии, а, скажем, не к филологии?
Во времена Шлимана само понятие «археология» лишь начали использовать в его современном значении. Понадобилась бы целая книга, чтобы обрисовать интеллектуальные основы изучения древнего мира в середине XIX в. Без точной биографии Шлимана мы не можем сказать точно, сколько современных научных дисциплин он освоил. Что он читал в Париже, когда в 60-е гг. был там «взрослым студентом»? Позже он демонстрировал удивительный кругозор, но особенно хорошо знал лингвистику и сравнительную этнологию. Он посещал все крупные музейные коллекции с целью их сравнения с часто озадачивающими находками в Трое. Если ему и не хватало свойственной настоящим ученым самодисциплины («прилежный», но не «светлая голова», говорил его школьный учитель), а его теории бывали притянутыми за уши, то мысль работала в правильном направлении. Его идеи становились яснее по мере развития его научной карьеры, поскольку он прибегал к помощи специалистов – Вирхова, Сэйса, Мюллера, Дёрпфельда и других, многие из которых были выдающимися учеными в своей области. Сегодня стало привычным осмейвать археологические методы Шлимана, как и его характер. Лучше вспомнить, что, в рамках общих исследований прошлого, период с 1850 по 1890 г. был, пожалуй, самым революционным в истории науки. В 1859 г. Чарльз Дарвин опубликовал «Происхождение видов» и создал совершенно новый климат для изучения истории и развития цивилизации. (Любопытно, что одним из первых ученых, публично похваливших работы Дарвина, был английский антиквар Джон Эванс, отец организатора раскопок в Кноссе.) Описание доисторической эпохи только-только обретало язык науки. Да и термин – доисторический – стал общеупотребительным в Европе с публикацией работ Даниела Вильсона «Prehistoric Annals [Доисторические анналы]» в 1851 г. и Джона Лаббока «Prehistoric Times [Доисторические времена]» в 1865 г. Именно Лаббок ввел в обиход слова «палеолит» и «неолит». Главный его труд «The Origin of Civilization [Происхождение цивилизации]» (название созвучно дарвиновскому) вышел в свет в 1870 г., за шесть лет до того, как раскопки Шлимана в Микенах навсегда изменили наши представления об истоках европейской и особенно Эгейской цивилизаций.
В зрелые годы Шлимана, перед началом раскопок Трои, большинство западных интеллектуалов воспринимали слово «цивилизация» как обозначение их собственной культуры: христианство, все западное, капитализм, буржуазная демократия. Они читали античных авторов и Библию, а такие империи, как Британская и Германская, казались им логической кульминацией античной культуры, очагами которой были Рим (форма правления и законы), Израиль (религия и мораль) и Греция (интеллектуальные, художественные и демократические идеалы). Такой была «цивилизация», и, следовательно, под «историей» понималось простое формирование западных традиций на базе древнегреческих, римских и древнееврейских идей. Но с середины столетия археология начинает открывать богатства цивилизаций куда более древних – египетской, ассирийской, вавилонской и шумерской. Когда их языки были расшифрованы, выяснилось, что эти культуры оказали огромное влияние на развитие «молодых» цивилизаций Средиземноморья. Открытия в Месопотамии и Египте, изучение хеттской и минойской культур стали важными первыми шагами, за которыми последовали исследования незападных цивилизаций Индии, Китая и доколумбовой Америки. Так родилась наука археология. В XVII в. этим словом называли изучение истории вообще. А современное значение – научное изучение материальных остатков древней истории – дал ей в 1851 г. Вильсон в работе «Prehistoric Annals». Всего лишь 30 лет спустя, в 1880 г., Р. Докинс написал в «Early Man [Древний человек]»: «Археологи возвели изучение древностей в ранг науки». Это было во многом достижением Шлимана. Немецкий патолог Рудольф Вирхов писал: «Сегодня бесполезно спрашивать, с правильных или ложных посылок Шлиман начинал свои исследования. Не только успех решил исход дела в его пользу, но также и его научный метод».
Со стремлением Шлимана стать серьезным ученым соседствует другой аспект его интеллектуального и нравственного облика, заслуживающий упоминания. Если мы понимаем его правильно, то важнейшей побудительной чертой его натуры был романтический филэллинизм, любовь ко всему греческому. Детство и юность Шлимана совпали с событием, которое оказало огромное влияние на многих европейских художников и мыслителей, – с войной греков за независимость.
Между тем днем 1453 г., когда Кириак Анконский въехал рядом с Мехметом II в захваченный турками Константинополь, и днем, когда лорд Байрон умер в малярийных болотах Миссолонги, западноевропейская культура бурно развивалась, что мы ощущаем и сейчас. Повторное открытие античной греческой культуры в эпоху Ренессанса стало сильным потрясением для Европы, и именно в тот период, когда в Греции возникли идеи возрождения эллинской нации, она была порабощена Османской империей, стала одной из самых нищих провинций, ее экономика и культура пали. Война за независимость и возрождение Эллады поддерживалась из-за рубежа. Освободительной войне 1820-х гг. предшествовал мощный поток книг западных эллинистов, посвященных истории и культуре Древней Греции. Как и полагали в XV в. Плетон и Кириак, национализм и археология шли рука об руку. Люди искусства того времени – поэт Байрон или, чуть позже, музыкант Берлиоз, автор «Троянцев», были проникнуты романтическим филэллинизмом, который, очевидно, и воодушевил самоучку Шлимана. «Возвращение к жизни моей любимой Греции», как говорил он, было общей целью интеллигенции XIX в., и новая наука, археология, не могла оказаться в стороне. В каком-то смысле это самая романтическая из всех наук, занимающаяся подлинным физическим восстановлением утерянного прошлого. До известной степени физическое возрождение Древней Греции, которое началось с раскопок античных поселений в Олимпии и на Самофракии в 1860-е гг. и продолжалось под руководством Шлимана в 70-х гг. в Трое, Микенах и других местах, стало логической кульминацией филэллинизма XIX в. Только этим можно объяснить подлинное, по-видимому, стремление Шлимана «доказать правдивость» древних сказаний, даже более сильное, чем желание найти сокровища. Его эпоха была очень беспокойной, пораженной проказой революций и захватнических войн. Ее апофеозом стала страшная франко-прусская война 1870–1871 гг. (непосредственным свидетелем которой оказался Шлиман – соседние дома на его улице в Париже были разрушены артиллерийским огнем). Великие достижения «цивилизации» XIX в. в глазах многих поблекли, будущее представлялось ужасным. Что могло быть заманчивей идеи восстановления истории минувших времен? Назад, к культуре благородных стремлений, морального величия! «Я прожил свою жизнь среди полубогов. Я знаю их так хорошо, что чувствую, что и они должны были узнать меня», – писал Берлиоз о гомеровских героях.
Несомненно, и Шлиман чувствовал то же.