Джаромо бросил взгляд на письменный стол, над которым склонился его отец, то ли не заметивший, то ли специально делавший вид, что не замечает вошедшего сына. Как и месяц и полгода и год назад, там лежали четыре крупных свитка и стопка исписанных клинописью глиняных табличек. Великий логофет прекрасно знал, что это за книги: два крупных свитка были «Великой историей Единого, а позднее Восточного и Западного царств, а равно царей и народа джасуров» и «Усмирением городов тайларов», ещё один – «Жизнеописанием несравненного царя Кайтарамио Тайти». В последнем свитке, который назывался просто «Разделением», была описана история раскола единого государства джасуров на две части и продолжительной войны за объединение, которая окончательно измотало силы некогда великого народа. На табличках же была записана самая древняя «История основания царства» – безусловная жемчужина их семейной библиотеки. По иронии судьбы, именно она, подаренная более двадцати лет назад Шето Тайвишем, стала самым излюбленным чтением для его отца.
– Как ты себя чувствуешь? – произнес Джаромо негромко, удивившись, как звучат его собственные слова.
Последние годы упрямый старик отказывался говорить на тайларэн и признавал только джасурик. Для Джаромо, который даже мыслить себя приучил на языке государства, это было тяжелым испытанием: время от времени он сбивался на тайларскую речь, после чего отец тут же замолкал и отворачивался, всем своим видом давая понять, что он не намерен говорить с тем, кто «марает свои уста чужеродной речью». Потом он мог днями не разговаривать с Джаромо, а если вдруг ему и было что-то нужно от сына, он демонстративно просил своего раба перевести его слова для «тайларского чиновника». В последний раз такое молчание продлилось три шестидневья.
– Отправь меня назад. В Барлади, Джаромо. Я хочу умереть дома.
Вот и Барлу он упрямо называл на старый, ещё джасурский манер, отказываясь признавать, что город этот давно превратился в тайларский.
– Не так уж ты и болен, отец. Знаешь, тебе было бы полезно хоть иногда выходить на улицу.…
– Меня от нее тошнит. И от людей и от того, что за стенами. Стоит лишь посмотреть в окно – тут же к горлу подкатывает. Ты знаешь, что раньше здесь был портовый город Каад? Прекрасный портовый город. Западные морские врата нашего царства. Сюда приплывали корабли со всего внутреннего моря, здесь торговали все – белраи, саргшемарцы, каришмяне… купцы со всего Фальтасарга и Айберу. А потом пришли тайлары. Они позарились на этот город, захватили его, разрушили, и построили на его руинах свою новую столицу. Руками наших же каменщиков. А ведь это мы научили этих кровавых покорителей всему – письменности, архитектуре, медицине, рассказали им о философии. Пока мы не стали их учить, они даже толком из камня строить не умели. А ювелирное дело? Ты видел, как в старину они обращались с золотом? Даже вулгры и те искуснее. Мы дали им все. Сделали их цивилизованными людьми. И чем же они отплатили за нашу доброту? Покорили нас, и превратили в своих подстилок. А ты – самая главная подстилка.
– Я Великий логофет, отец! И добился этого я сам! Сам себя сделал и возвеличил. Своим талантом и своим трудом! Я достиг самой вершины власти, о которой только может мечтать простой человек. Теперь я и есть политика в государстве! Я власть!
– Ты не политика и не власть, Джаромо! Ты черпаешь ложечкой говно за властью! Вот чем ты занимаешься на самом деле. И не титулы, не должности этого не изменят. И настанет день, когда ты этим говном подавишься. Точнее нет, не так. Твои любимые Тайвиши тебя им перекормят, а потом, когда у них начнутся большие проблемы и чернь начнет воду мутить, тебя бросят им на потеху – вот посмотрите на этого жалкого джасура. Это все он. Это от него у вас все беды! Рвите его. И они разорвут. А потом эти благородные ларгесы найдут себя нового шута для забавы, который будет также восторженно подъедать за ними их же говно ложечкой…
– Ты несправедлив ко мне, отец. А ведь именно я вытащил нашу семью из грязи. Дал все, что только можно было дать тебе, маме, сестре, ее детям, дядям, племянникам! Всем нашим родным и близким!
– И чем ты гордишься? Шлюхи тоже зарабатывают для своей семьи. Ты обесчестил наше гордое имя и никакие подачки от тайларов это не искупят. Твои предки сражались за Джасурское царство, они были воинами, а ты… ты… – отец зашелся в долгом приступе мучительного кашля. Когда ему, наконец, полегчало, он продолжил тихим, обессилившим голосом.– Какой же это позор: прожить шестьдесят лет и умирать, зная, что твои детишки стали тайларскими шлюхами.
Джаромо с силой сжал зубы, загоняя как можно глубже бурлившую в нем ярость и не пуская наружу слова обиды и злости. Он любил этого сварливого и обидчивого старика. Любил и вечно пытался ему что-то доказать, натыкаясь лишь на глухую стену непонимания. Его отец уже давно жил в каком-то своем мире. Безнадёжно устаревшем, а то и вовсе вымышленном, упрямо отказываясь принимать реальность.
Его коробило от самой мысли, что джасуры превратились в граждан Тайлара. Что больше нет ни Восточного, ни Западного, не тем более единого Джасурского царства, а род Тайти, некогда правивший всем северо-восточным побережьем Внутреннего моря, вырезан до последнего человека. И нет в мире больше ни одного джасура, в котором бы текло чуть больше пары капель царственной крови.
Старик отвернулся, уставившись на зашторенное окно. Великий логофет постоял ещё немного, переминаясь с ноги на ногу, но отец всем видом давал ему понять, что Джаромо вновь перестал для него существовать. Но стоило ему развернуться и пойти к двери, как позади него раздался сухой шелест слов отца.
– Знаешь, раньше, ещё при Ардишах, тайлары частенько отрезали джасурским сановникам яйца, чтобы они не отвлекались от службы. Скажи-ка, сынок, твои то ещё при тебе? Твой любимый Шето ещё ничего тебе не отрезал? Хотя, что я говорю! Зачем тебе яйца, если ты и так ими ни разу по назначению и не воспользовался… позор моего рода. Всё, иди к своим хозяевам и не приходи сюда больше.
И Джаромо ушел, со стойким желанием больше никогда не видеть этого вздорного и неблагодарного старика, что так и не научился любить и ценить своего сына. На следующий день он уехал по делам, по каким именно – уже и не помнил. Помнил лишь, что заняли они тогда почти два шестидневья, а когда Великий логофет вернулся, то к своему ужасу узнал, что его желание сбылось. Отец был мертв.
С тех пор больше никто не говорил Джаромо, что у него есть хозяева.
Никто.
До сегодняшнего дня.
Сановник мотнул головой, отгоняя так глубоко затянувшие его воспоминания. Но память не желала отступать, раз за разом напоминая о последних словах отца. Так похожих, на слова сказанные Кардаришем.
«Хозяева». Это слово билось и стучалось в его голове, сводя его с ума и лишая самообладания. Уже много лет никто не смел, разговаривать с ним так грубо. Такими словами. В таком тоне. Так, как говорил отец. Но то, что он с болью и скорбью был готов простить своему родителю, для других было приговором.
«Хозяева». Да, он служил Тайвишам. Служил искренне и самозабвенно. Ведь они стали для него настоящей семьей и время от времени думая или говоря о них, он использовал слово «мы», считая себя частью, пусть и не кровной, но важной и законной частью этой великой семьи. И он чувствовал груз ответственности за ее прошлое и будущее. Именно Шето сделал его тем, кем он был сейчас. Он взял его из грязи, воспитал, обучил и щедро награждал за каждый его успех. И только ему Джаромо был предан. Только в него он верил. И за него, за его семью он был готов сокрушить каждого.
«Хозяева». Нет, Кардариш не его оскорблял и не ему грозил. В конце концов, кто для него Джаромо? Так, сановник. Слуга государства. Но через него, он передавал свои слова Шето. Как он там говорил? «Можешь передать слово в слово»? Вот Джаромо и передаст.
Как можно более точно и приближенно к оригиналу.
Ибо сказанное и сделанное сегодня было не чем иным, как объявлением войны. И Великий логофет прекрасно понимал, что воевать придется не только с Кардаришами. Просто Кирот первым озвучил то, что давно уже бурлило в головах алатреев.
Не этого жадного и мелочного дурочка Ягвиша, а истинных глав партии, что стояли у него за спиной. В них уже давно кипели зависть и страх. К Шето, к Лико, к Кирану, ко всем Тайвишам. К их власти и славе. И, кажется, настало время показать, что вся эта свора благородных не зря их боится.
Войдя в спальню и сев за большой стол, на котором в аккуратном порядке лежали письма, донесения и листы папируса, но вытащив один из них начал быстро писать, стараясь как можно более точно воспроизвести слова сказанные ему Кардаришем.
– Ванна ждет вас, хозяин,– раздался за его спиной голос Аяха Митэя. Как и всегда, он появился бесшумно, а следом за ним в спальню вошел кот Рю, что тут же пристроился на коленях Великого логофета и замурчал, потираясь об его одежду. Джаромо чуть рассеянно почесал за ухом своего питомца.
– Не сейчас Митэй. Дела важнее покоя и расслабления.
– Как пожелаете. Я распоряжусь, чтобы воду поддерживали горячей.
– Распорядись. Да, ещё кое-что. Скоро сюда должны прислать рабыню от госпожи Мителиш. Каришмянскую танцовщицу. Заплати за нее восемь тысяч литавов, а потом убей, раздень и брось к дому Кирота Кардариша. Со всеми благодарностями.
– Как изволите, хозяин.
Никогда раньше, ни в одном сражении или драке, сердце старого солдата не билось так сильно и часто. Казалось, что ещё немного, и оно, разорвав грудь, пробив ребра, кожу и доспехи, устремится туда, куда смотрели его глаза, оставив бездыханное тело лежать на вершине этого холма. Уносясь туда, где среди оливковой рощи, прячась, словно стеснительная дева, возвышались выбеленные домики, под крышами из оранжевой черепицы. И хотя городок почти не отличался от сотен других, что встречались им на пути, Скофа ни за что бы его не перепутал.
Да и разве можно было спутать эту сетку тропинок, делившую рощу на неровные квадраты? Или старую, выстроенную из желтых кирпичей мельницу, стоявшую у самой черты города? Вечно косившуюся к земле, но надежную, словно само мироздание. А вон на той башне, украшавшей здание коллегии, все так же сверкал позеленевшей бронзой погнутый шпиль, который так и не смогли выправить после бушевавшего лет пятьдесят назад урагана. И домики в северной части все также тесно жались друг к дружке, что порою начинало казаться, будто они уже слиплись в единое здание.
Город почти не изменился. Разве только домов и труб гончарных мастерских прибавилось. Но та картина, что отпечаталась в его памяти, когда он уходил отсюда вместе с вербовщиками, точно ложилась на открывшийся взгляду пейзаж. Это был его дом. Его малая родина. Покинутая словно целую жизнь назад, но так и не забытая и не стёртая из памяти.
Они не должны были тут идти. Армии почти никогда не ходили по Прибрежному тракту, предпочитая ему более широкую и прямую Харланскую дорогу. Но командующий Лико Тайвиш, по ведомым лишь одному ему причинам, решил повести их именно этим путем. И когда Скофа понял, что они пройдут через город его детства, сердце переслужившего солдата наполнилось радостью и волнением. Сама возможность просто увидеть родные улицы, пройтись там, где он бегал обдирая коленки совсем ещё мальчишкой, казалась ему величайшей удачей и даром богов. Ну а когда этим вечером армии встали лагерем ровно перед Кэндарой, сердце его окончательно лишилось покоя.
Он должен был тут побывать. Должен был почувствовать запахи масел и уличной кухни. Вступить ногами на крупные камни, которыми были выложены местные мостовые. Пройтись между жмущихся стен по крохотным переулкам, таким тесным, что порою соседи даже перекидывали доски между домами. Съесть местного хлеба и оливок, а ещё лучше кефетту на главной площади. Но главное, он должен был увидеть свою семью. Тех самых людей, в жилах которых текла одна с ним кровь. Тех, кто воспитывал его, растил, готовил к взрослой жизни и кого он покинул двадцать один год назад, предпочтя жизнь тагмария работе на давильне.
Все эти годы он их не видел. Не видел отца, матери, братьев, дядей, тетей, племянников. Он не знал, все так же ли они давят масло, не знал, кого из их них прибрал к себе Моруф, сколько родилось детей и сколько из них уже успело вырасти. Но главное, он не знал, помнят ли его ещё тут. И если помнят, то ждут ли и будут ли ему рады. Ведь тогда, двадцать один год назад, семья так и не смогла понять и принять его выбор.
И он просто обязан был всё это выяснить.
И не один он.
Позади него на вершину холма карабкались Одноглазый Эйн, Мицан Мертвец и ещё пятеро человек. Конечно, проще и быстрее было пойти по Прибрежному тракту, но любой кэндарец знал, что лучший вид на их город открывался именно отсюда – с Лысака.
Свое название холм получил весьма заслужено – на его вершине не было ни травы, ни кустов. Только ровный слой песка и камней, над которыми возвышался огромный старый дуб, росший тут столько же, сколько помнили себя самые старые жители. Среди городских детей даже ходила байка, что если залезть на самую его вершину, то можно увидеть Кадиф. И каждый мальчишка хоть раз в своей жизни пытался забраться наверх, чтобы потом хвастаться и рассказывать про виды столицы, которую, само собой, некто из них никогда не видел, развесившей уши малышне, вдохновляя все новых и новых юных кэндарцев карабкаться вверх по сухим веткам.
– А ты не соврал, бычок. И верно, весьма живописный отсюда видок открывается,– Мицан хлопнул Скофу по плечу и прошелся немного вперед, встав на самом краю небольшого обрыва.
Он не был уроженцем этих мест. Мертвец родился в совсем небольшой деревушке, затерянной среди пшеничных полей у самой границы Кадифара с Людесфеном. Но как-то сам собой увязался за остальными кэндарцами в их ночную вылазку.
Следом за ним к обрыву подбежал длиновязый юноша с бледной кожей и испещренным оспинами узким лицом. Зажмурившись и громко втянув носом воздух, он закричал что было сил:
– Я живой!!! Мама! Живой!!! Живой!!!
Рухнув на колени, парень сгреб руками песок и с силой сжал его в кулаках, прижимая к груди.
– Пережившего свою первую войну сразу видно,– хмыкнул Эйн.
– Ага, нас-то ветеранов родными видами уже не проймешь,– согласился с ним солдат с седыми висками, у которого отсутствовал кончик носа.– А вот родными бабами, что по мужикам стосковались, можно, хе-хе-хе.
– Мечтай, давай,– рассмеялся низенький лысый бородач.– Так прям местные бабёнки все двадцать лет, что тебя тут не было, сидели и причитали по вечерам: «Ой, когда же вернется наш ненаглядный Эдо и натянет нас как следует! Ой, когдаженьки когда!». Забыли тебя тут. Смирись уже друг. И хер твой тут тоже забыли.
– А иди ка ты в жопу Беро. Помнят, не помнят. Ждут, не ждут. Вообще по херу. Дом тут мой. Дом! Вон она – крыша родная, аккурат напротив храма Лотака проглядывается. Потрёпанная и побитая только какая-то… похоже никто так и не поменял черепицу с тех пор как я в тагму ушел. Но ничего, вот сейчас в отставку, вернусь насовсем, и подлатаю. А за одно и братьям, коли живы и целы, за лень бока намну.
– А я женюсь,– тихо произнес смуглый высокий джасур с вьющимися волосами.
– Тебе же ещё семь лет служить, Мальтеро. Вперед-то не забегаешь? – спросил его Беро.
– Вот подожду и женюсь.
– Ну что же, воины,– развернулся к остальным Эйн. Будучи единственным старшим среди них, он воспринимался всеми как главный в самоволке.– Сейчас расходимся по домам, но на рассвете все снова собираемся тут. И чтобы никого потом искать не пришлось. Все всё поняли?
Мужчины закивали, давая понять, что слова Одноглазого Эйна они поняли верно. Спустившись по склону холма и пройдя вместе большую часть оливковой рощи, воины разошлись каждый в свою сторону.
Хотя Кэндару и не окружали стены, город обладал четкой линией, за которой роща оливковых деревьев почти сразу сменялась каменными домами – крепкими, добротными, похожими на крепостные бастионы, что разделяли проходы улиц. Сначала узкие, а потом все боле широкие и просторные, вымощенные отполированными булыжниками. Большинство домов тут были двухэтажными, с маленькими балкончиками и окруженными невысокими каменными оградами, за которыми росли фруктовые деревья, кусты и небольшие огороды. Между домами то и дело попадались всевозможные мастерские, которые зачастую были пристроены прямо к жилым зданиям. Большинство из них были связанны с основным промыслом города и производили всевозможные сорта оливкового масла, засоленные оливки, мебель и прочие изделия из оливкового дерева, оливковое мыло и знаменитый настой из оливковых листьев, помогавший при приступах удушья.
В столь поздний час жизнь в этом небольшом провинциальном городе уже почти остановилась. Пока солдаты шли, петляя по изгибам улиц, прохожие попадались им совсем редко. Некоторые из них шли не оглядываясь, другие же, напротив, не скрывая своего любопытства, рассматривали одетых по-военному незнакомцев. Каждый раз Скофа тоже всматривался в их лица, в надежде увидеть знакомые черты, но все они казались ему чужими. Только лавки, дома и мастерские всякий раз отдавались в его сердце россыпью детских воспоминаний.
Когда они уже почти дошли до родной для Эйна и Скофы улицы, прямо из подворотни на них выскочил мальчик лет шести, гнавший куда-то прутиком стаю гогочущих гусей. Увидев троих мужчин, он замер, а потом осторожно попятился назад, причем гуси сбились вокруг него плотным полукругом.
– Да ты не боись, пацан,– попробовал успокоить мальчугана Скофа.– Мы сами отсюда, кэндарцы, только вот долго дома небыли – в армии служим.
Солдат выставил вперед руки в успокаивающем жесте и широко улыбнулся, но гуси тут же зашипели, а мальчик лишь сильнее попятился. Его круглые от ужаса глаза смотрели на изуродованное лицо Мицана.
– Вот зараза,– хлопнул себя по лбу Мертвец,– Совсем забыл капюшон на рожу напялить.
Мицан поднял руку, и мальчик с криком юркнул обратно в подворотню, увлекая за собой разбушевавшихся птиц. Спокойно проводив его взглядом, Мертвец натянул ниже глаз плотный капюшон.
– Мда, вот бы от моей милой мордашки так харвены драпали, цены бы ей не было.
– Ты в порядке? – спросил друга Скофа.
– Конечно. Мне тоже как-то раз довелось свое отражение в зеркале увидеть, так я потом полдня заикался.
Пройдя ещё несколько поворотов, солдаты остановились. Прямо перед ними начиналась широкая улица из стоявших друг напротив друга двухэтажных домов. На вид, она ничем не отличалась от любой другой в этом городе. Тот же выбеленный кирпич и оранжевая черепица на крышах, те же низенькие оградки, за которыми располагались крохотные сады и огороды, и даже большая давильня, к которой жались домики, выглядела точно так же как и прочие подобные мастерские в этом городке. Но каждый камешек, каждое деревце, каждый дом отдавались нежной теплотой, разливавшейся из сердца по всему телу.
Это была та самая улица, на которой родились и выросли Эйн и Скофа.
Та самая улица, на которой они когда-то знали каждого жителя. Где играли детьми в камешки, где бегали друг за дружкой наперегонки, где прятались от взрослых, после успешного рейда на чужие огороды. Где дрались и пробовали вино. Где впервые, ещё неловко и неумело, приударивали за девчонками. Где взрослели и превращались в мужчин. Улица, которую они покинули двадцать один год назад, оставив свои семьи и всю знакомую им жизнь. Улица, что все эти долгие года жила в их сердцах и воспоминаниях.
Их улица.
И вот спустя столько лет они вновь стояли на камнях ее мостовой.
Родовые дома Скофы и Эйна находились друг напротив друга и выглядели тоже почти одинаково. Оба были в два этажа с небольшими пристройками, оба обнесены невысокими заборчиками, только вот семья Скофы Рударии разбила на своей земле огородик с пряными травами и репой, а у Эйна, как и двадцать один год назад, росли четыре персиковых дерева.
– Даже не верится, что мы снова тут стоим. Правда, Скофа? Только подумать, двадцать один год прошел,– растерянно проговорил Эйн.
– Ага, кажется, только вчера мы играли тут всей гурьбой или лазали за фруктами в соседние сады, а потом прятались на чердаках от их хозяев и родных, чтобы нам уши не надрали.
– Помню, однажды мы так целый день просидели, и только ночью на улицу вылезли, а потом ещё шестидневье носа на соседние улицы не показывали. Но кто ж знал, что мясник из-за пары слив так взбесится, что за нами с тесаком бегать начнёт? А ещё лучше было, когда мы немного подросли и начали лазить к соседским девчонкам.
– И соседские парни за это приходили толпой нас бить.
– Ну как нас. Ты то, помниться, тогда бегал неплохо.
Скофа тут же осекся и съежился, словно стараясь занять как можно меньше места в этом ставшим таким неуютном мире. Но его командир только благожелательно улыбнулся, приобнял его за плечи и сделал пару шагов вперед. Громко втянув носом вечерний воздух, он проговорил мечтательным голосом.
– Как же давно все это было… целая жизнь ведь прошла.
– Что-то ты себе совсем кратенько года отмеряешь, командир,– проговорил изувеченный варварами солдат.– Тоже мне – жизнь. Лично я, несмотря на все старания харвенов, намерен прожить ещё как минимум полвека. И за это время настругать как можно больше отпрысков, чтобы потом было кому рассказывать, о нашей героической молодости и славных победах. Да-да, не смейтесь. Видал я и себя, и как на меня бабы теперь смотрят. Хвала богам, дурные тоже рожать могут. А вообще, может, хватит уже тут стоять и сопли на кулак наматывать? Вы, кажется, хотели родственников повидать. Ну так идите, видайте. Там с ними по былым временам и похныкаетесь. И, кажется, что кто-то обещал мне горячий ужин. Не так ли, Бычок? Было дело?
– Так, Мертвец.
– Ну вот и славно. А теперь – веди меня в свои родные стены и главное – к родному столу. Уж больно я по домашней стряпне соскучился.
Разойдясь с Эйном по разные стороны, Скофа подошел к ограде родного дома, и уже было потянулся к крючку калитки, как рука его замерла, не в силах сделать это простейшее движение.
– Чего опять застыл, Бычок? Забыл, как калитка открывается?
– Двадцать один год Мицан. Я не был здесь двадцать один год. А вдруг меня забыли уже или семья съехала и тут вообще теперь другие люди живут? А может и не захотят меня тут видеть?
– Ну, топчась у порога, ты этого точно никогда не выяснишь. Давай, Бычок, чуть больше решимости. Подцепи защелку и потяни немного вверх.
– Легко говорить.
– А защелку открыть и вправду не так трудно как кажется. Давай покажу, как это делается.
– Да иди ты, не про защелку я. Вот чтобы ты сделал, окажись сейчас у родного порога?
– Не знаю, Бычок. Да и не узнаю вовсе. Я, в отличие от тебя, к родным не рвусь.
Скофа осекся и тут же открыл калитку. Он возвращался домой здоровым и целым, и при его виде у родных вряд ли прибавится седых волос.
Дойдя до двери, что была покрыта старой облупившейся краской, успевшей из оранжевой стать грязно-ржавой, он глубоко выдохнул и несколько раз ударил по ней кулаком. Раздававшиеся с той стороны гулкие голоса тут же стихли и вскоре послышались тяжелые шаги, сменившиеся скрипом задвижек. Дверь распахнулась, и в проеме показался коренастый мужчина лет тридцати. У него была густая черная борода, длинные волосы, собранные в хвостик на затылке и маленькие серые глаза, смотревшие с прищуром. При виде незваных гостей он открыл было рот, явно намереваясь сказать, что им тут не рады и таверну стоит поискать на соседней улице, но так и не произнёс ни звука. Его брови сошлись сначала в галку, а потом резко вспорхнули вверх, округляя изумлённые глаза.
– Великие боги, Скофа?! Да ты ли это?
Перешагнув порог, он тут же стиснул брата в крепких объятьях.
Когда Скофа уходил в армию, Сардо было двенадцать лет. Он запомнился ему щуплым, слегка застенчивым мальчиком, который часто болел, отчего родные всерьез боялись, что Моруф приберет его к себе в скорости. Сейчас же перед ним стоял мужчина. Крепкий мужчина с сильными руками, что чувствовалось даже по его объятьям. Всё в нем поменялось. Только длинные волосы, как и прежде, он собирал в хвостик.
– Мы и не знали, жив ты или мертв. За все эти года от тебя не единой весточки!
В любой тагме в распоряжении солдат были писцы, которые могли записать под диктовку их послание и почтовая служба, готовая доставить его в любой город или даже деревню Тайлара. Первые месяцы службы Скофу часто посещало желание написать родным. Он хотел рассказать им, как устроился в армии и почему решил выбрать именно такую жизнь. Вечерами на лежанке, он сочинял в голове письма, что разрастались день ото дня, полнясь все новыми деталями и объяснениями. Но вместе с воображаемым письмом рос и страх перед возможным ответом, а ещё больший – перед его отсутствием. И всякий раз письмо родным так и оставалось лишь в его мыслях.
Постепенно месяцы превращались в года, и слова оправданий блекли и стирались из его памяти. Да и дом становился таким далеким, таким недоступным, что и скучать по нему было глупо. А вот смерть всегда шла рядом. И постепенно он разучился думать о будущем и о возвращении домой. А вместе с тем и тосковать по своему прошлому. До последних дней войны, когда он неожиданно для себя понял, что вот и все: все опасности остались позади, как и его служба государству. И старая жизнь вновь готова его принять.
– Да я… это…я… – только и выдавил он из себя.
– А, не важно. Пойдем скорее в дом, брат, семью увидишь. Вот же они удивятся. А это кто с тобой?
– Это Мицан Паэвия, мы с ним с одной десятки. Мицан – это мой младший брат Сардо.
– А, ну знакомы значит будем. Заходите, давайте. Время ты удачно подобрал, как раз за стол садимся. Мы, конечно, ничего такого не готовили, да и гостей не ждали, но не боись, найдем чем накормить родича.
Скофа сам не до конца веря, что это происходит наяву, перешагнул порог своего дома. Там его ждал короткий коридор, все такой же темный и подсвеченный лишь одной пузатой масляной лампой, а сразу за ним начинался большой трапезный зал, в котором пахло чесноком, подгоревшим маслом и свежем хлебом.
По краям трапезной, прижимаясь к побеленным стенам, стояли полки с всевозможной кухонной утварью, посудой, амфорами и горшками самых разных размеров. Как и принято было во всех тайларских домах, у противоположной входу стены, рядом с ведущей на кухню дверью располагался большой длинный стол с двумя лавки, на которых сидели его родные. Хотя прошло два десятка лет, Скофа пусть и не без труда, но узнал свою мать, ссохшуюся и посидевшую за это время, и двух сестер, что из девочек превратились в женщин. А вот сидевшие за столом коренастый мужчина и двое подростков – один тощий и узколицый, а другой крепкий и с большими руками, были ему совсем незнакомы.
А прямо перед ними, на расстеленном по всему центру трапезной красном ковре, играли в игрушки дети – два мальчика лет пяти, трехлетняя девочка и годовалый малыш, который с ревом пытался отнять у нее деревянную лошадку.
Когда гости переступили порог, взрослые тут же замолчали, уставившись на них с изумлением.
– Смотрите-ка, кто к нам на ночь глядя заглянул! – прогремел Сардо.
Изумление сменилось слезами напополам с радостью. Вскочившие со своих мест сестры и мать обнимали и целовали его, знакомили с детьми, наперебой рассказывая то о своей жизни, то спрашивая его и не дослушав ответа, вновь обнимали, смеялись и вновь говорили о переменах в семье.
Незнакомый мужчина оказался мужем его средней сестры Мирны, Беро, а прыщавый юноша и двое мальчиков, которых звали Эдо, Мирдо и Убар, их сыновьями. Девочку звали Лиатна, а малыша – Виго, они были детьми его младшей сестры Виэтны. Ну а рукастый юноша, Басар, был сыном Сардо. Пока они говорили, из кухни, держа большое глиняное блюдо с пшеничной кашей, приправленной сушеными травами, морковкой и чесноком, появилась и жена его брата, Миэтна – плосколицая и низенькая женщина лет тридцати с испорченной родами фигурой и жидкими волосами. Следом за ней, держа в руках кувшины с водой, вином, маслом и корзинки с поджаренными лепешками, вышли две худенькие девочки лет восьми— их дочери, которых звали Киара и Квиата.
Накрыв на стол, они усадил гостей. На Мицана родня Скофы постоянно косилась, но не спешила его ни о чем расспрашивать, а он не спешил рассказывать о своих шрамах. Как и снимать капюшон.
Из семьи Рударии в трапезной зале отсутствовали лишь муж Виэтны и отец Скофы, о судьбе которого он спросил сразу же, как только перед ними появились глиняные тарелки.
– Так умер он,– буднично проговорила мать, накладывая чуть дрожащей рукой в его тарелку пшеничную кашу.
– Как умер? – изумился солдат.
В душе он, конечно, был готов к таки известиям. Двадцать один год – долгий срок, а когда он уходил, его отцу и так сильно перевалило за тридцать, и Скофа всегда знал, что шансы у них увидится вновь не так уж и велики. Но одно дело думать об этом и совсем другое узнать от родных. И узнать вот так – буднично, между делом. Как нечто не значимое. Его голова пошла кругом, а мать меж тем продолжала, рассказывая о смерти своего мужа, как будто пересказывая базарные сплетни.
– Ну как умер. Как все умирают, сынок. Лихорадка его скосила где-то через два года после того как ты в армию ушел.
– У нас жизнь непростая была тогда, Скофа,– Сардо придвинул две чаши и налил ему и себе вина, слегка разбавив его водой.– Совсем не простая. Я ещё не в полную силу работал, Виэтна совсем мелкая была, да и Мирна тоже. Разве что по домашним делам помочь могли. Так что все на отца и свалилось. Много он тогда работал. Один все тянул. Вот здоровье то у него в итоге и надломилось. Болеть стал часто. Слабеть. А потом однажды разболелся совсем и так от хвори и не оправился. Ну да это ладно. Мы уже по нему отгоревать успели, да и давно это было. Другая у нас теперь жизнь, братец.
– И на тебя он зла не держал, сынок. Поверь. Ну, то есть поначалу-то злился, конечно. Отрекался, проклинал даже, но потом простил. Даже в храм Венатары ходил, молиться за тебя.
– Ага, хоть ты нас и бросил, а любил он тебя Скофа,– проговорила Виэтна. Когда Скофа уходил, его младшей сестренке было четыре года. Теперь же вместо худенькой и стеснительной девочки, что шепелявила и говорила тоненьким голоском, напротив него сидела располневшая женщина с округлым животом. Голос ее был низким, но громким, а глаза смотрели с вызовом.
– Цыц, Виэтна,– шикнул на нее Сардо. После смерти отца именно он стал во главе семьи и явно уютно чувствовал себя в этой роли.– Тоже мне, придумала. Бросил. Да, Скофа ушел без родительского благословения. Да оставил семейное дело. Но он за нас двадцать один годок жизнью рисковал. С варварами сражался. Кровь лил.