Несмотря на разделяющее их расстояние, Шето почувствовал, что сын тоже на него смотрит.
На него и на своего собственного сына.
Кивок с немым вопросом.
Кивок в ответ.
Воин тут же с радостным криком выхватил меч и воздел его к небу, по традиции приветствуя каждого на трибунах, но Шето точно знал, что жест этот был лишь для них двоих. Для него и для маленького Эдо, что заворожено глядел на пестрое шествие внизу.
Туда, где, на белоснежных мраморных плитах площади, выстраивались в строгие линии ветераны, командиры, сотни знаменосцев с яркими знаменами, от которых рябило в глазах и не прекращавшие ни на мгновение играть военные марши барабанщики, флейтисты и трубачи. А прямо перед ними, на разложенных мехах, тянулись ввысь горы трофеев и ставились на колени пленники и пленницы…
Все дары дикой северной земли, павшей под тайларскими мечами. Ее богатства. Ее сыны и дочери. Сама ее суть. Всё теперь небрежно сваливалась у ног армии победителей, знаменуя о полной и безоговорочной победе. Победе, что эти храбрые воины принесли в Кадиф, дабы разделить с Синклитом и народом.
Пока площадь заполнялась войсками, Лико спрыгнул с колесницы и вышел вперед. Остановившись ровно посередине между трибунами и армией, он вновь поднял к небу меч и прогремел звонким голосом на всю площадь Белого мрамора.
– Сограждане Великого Тайлара! Я Лико из рода Тайвишей, волей Синклита, народа и богов – великий стратиг харвенского похода. Два года я вел вверенные мне войска к полной и окончательной победе над дикарями, что долгие годы разоряли и грабили наши рубежи. Два года мы сражались и терпели тяготы, дабы рубежи нашего государства были спокойны. И вот что я вам скажу, мои сограждане: дикари сполна заплатили за все свои преступления! За каждую отнятую ими жизнь, за каждый спаленный или разграбленный дом. Знайте же – их города и села преданы мечу, крепости взяты, воины пали, а выжившие вожди склонились перед нами. Отныне и навсегда – их земля принадлежит нам! Там, за моей спиной, привезённые из земель харвенов трофеи. И все они – мой дар государству! Но кроме людей есть и боги, что тоже ждут воздаяний за дары и благословения, которыми они осеняли наш поход. Там стоят вожди и полководцы дикарей, и сейчас настало время почтить Мифилая и всех наших богов! Бог войны одарил нас великой победой и великой милостью, укрыв нерушимым щитом наши войска. И посему я желаю воздать ему лучшую из жертв! Жертву боем!
Пока он говорил, четверо воинов отвязали от колесницы одного из пленных вождей и повели его к полководцу. Пальцы Первого старейшины с силой сжали поручни кресла.
Вот и наступала та самая часть, которую так не желала показывать маленькому Эдо его мать.
Дар за благосклонность бога войны.
Первый старейшина пристально посмотрел на пленника, и его сердце ощутило морозное касание страха. Это был не какой-нибудь дряхлый старик или ослабленный ранами юноша. О нет, к его сыну вели могучего воина в прочных доспехах из бронзовой чешуи и железных пластин. Его бугрящиеся мышцами руки были покрыты боевыми шрамами, а всю левую щеку скрывал след старого ожога. Даже на таком расстоянии в этом харвене чувствовалась сила. Подлинный первобытный гнев загнанного в угол зверя, которому не оставили иного выбора кроме отчаянной драки даже не за жизнь, но за достойную смерть…
А следом за ним от колесницы уже отвязывали еще одного вождя павшего народа – чуть старше, с поседевшей головой и длинными усами, но сухого, жилистого и явно умеющего выживать и покупать себе жизнь ценой чужой погибели.
Сердце Первого старейшины пронзила резкая боль. Ледяные пальцы страха вмиг превратились в железную хватку, выжимая все жизненные силы и всю кровь из клокочущего куска плоти в груди Шето Тайвиша. Не вполне понимая, что делает, он начал было подниматься, против собственного разума и принятых решений желая остановить это безумие. Но неожиданно на его руку легла ладонь, а у самого уха раздались негромкие, но твердые слова:
– Верь в своего сына!
Повернувшись на голос, он увидел черные глаза Джаромо Сатти. Они смотрели на него непривычно жестко и Шето неожиданно понял, что у него нет сил противиться этому взгляду. Через глаза его друга, на него смотрело само проведение. Воля богов. И он не смел с ней спорить.
Первый старейшина, так и не поднявшись, вжался в кресло, крепко обняв внука. Он должен был верить. Верить в благословение богов. Верить в своего сына. Единственное что он мог сейчас – так это опозорить свой род презренным малодушием и навлечь на него вечные проклятья. Ведь помешать священному ритуалу жертвоприношения было невозможно, да и немыслимо.
Боги должны были получить свои дары. Свою положенную жертву за оказанную ими милость и покровительство. И даже если бы небеса и не разверзлись, чтобы обрушить пламя на их головы, всю его семью, все его наследие, похоронили бы гнев толпы и воспользовавшиеся им благородные старейшины. А эти ядовитые змеи в мантиях только и ждали от него слабины.
Нет, он не доставит им такую радость. Он не пойдет на поводу у неверных чувств. Хотя бы ради маленького Эдо, что так завороженно смотрел вниз, даже не понимая и не догадываясь, кто именно стоял там, на этих белоснежных плитах. Там, где вершилась сейчас судьба всей их династии.
Первому старейшине нужно было верить в своего сына. Верить и гордиться.
В памяти Шето всплыл размытый образ худого мальчика со сбитыми в кровь костяшками кулаков. Он стоял, тяжело дыша и опустив глаза вниз, возле скулящего паренька, чьё лицо напоминало кровавое месиво. А вокруг них носились истошно вопящие женщины. Они рыдали, хватали Шето за рукава, тянули его, наперебой тараторя что-то в ему уши, пока он лишь удивленно смотрел на своего сына.
Кирану Правишу, младшему сыну гостившего у Тайвишей эпарха Людесфена, месяц назад исполнилось одиннадцать, но для своих лет он был довольно крупным мальчиком, способным сойти за совершеннолетнего. И вот он лежал на полу, рыдая и зажимая сломанный нос из которого фонтаном хлестала кровь. А восьмилетний Лико стоял прямо над ним, и, казалось, не слышал всех этих воплей. Лишь тяжело дышал, сжимая разбитые кулаки.
Шето подошел к сыну и поднял вверх его лицо, сжав подбородок пальцами. В его больших но совсем уже не детских глазах полыхала ярость. Столь сильная, что Первый старейшина чуть не отшатнулся от неожиданности.
– Зачем ты это сделал, сын? – проговорил Шето, придав голосу строгость.
Мальчик не ответил. Лишь отдёрнул лицо. Шето влепил сыну затрещину и повторил вопрос.
– Ты нанес оскорбление нашему гостю, сын. Не желаешь объяснить, что на тебя нашло?
– Он избил его! Избил, господин! – визжала на ухо пожилая рабыня.– Повалил и бил! И бил! Господин!
– Так и будешь молчать? – еще строже спросил сына Шето.
– Он назвал нас торгашами.
– Что он сказал?
– Он сказал, что мы не ларгесы, а лавочники и торгаши. Я наказал его отец.
Голос Лико прозвучал совсем не по-детски. Он был сильным, почти мужским. Да и сами сказанные слова были словами мужчины. Словами благородного. Шето с удивлением и интересом посмотрел на своего сына, стараясь получше разглядеть в нем эти новые и такие необычные для их фамилии черты.
Их род никогда не был силен в военном деле. Да, некоторые предки Шето воевали по мере необходимости, но так и не снискали ни славы, ни почестей. Двоюродный прадед Шето, Лифут Тайвиш был стратигом в армии Великолепного Эдо, но умудрился просидеть всю войну с вулграми у подножий Харланских гор. Другой их родственник, Мицан Тайвиш, купил право командовать флотилией во время покорения Дуфальгары – и первый же шторм отправил его и его трирему на морское дно. Ближе всех с войной познакомился троюродный брат Шето, Сардо: во время восстания Милеков он в первой же стычке попал к ним в плен и провел весь мятеж в подземельях Хайладской крепости, откуда его освободили вошедшие в город войска Синклита.
Но при всех неудачах, военное ремесло не было таким уж чуждым для его рода. Просто они подходили к нему немного с другой стороны. Как любил повторять отец Шето, «кому махать, кому ковать». И их семейство было определенно больше предрасположено к ковке: многие поколения главным источником их богатств служили железорудные шахты Барлад и кузницы, в которых ковалось оружие и доспехи. Они, были поставщиками для десятков тагм в Новом Тайларе, а когда началась смута, то подчас оказывались единственной семьей, способной вооружить сразу несколько армий. И пока другие воевали, сражались, гибли и делили власть на поле боя, Тайвиши делали на них деньги. Они богатели на чужих победах и поражениях, скупали имущество разорившихся, ссуживали деньги и развивали копи Барлады, добавляя к железу еще и серебро.
История их семьи всегда была историей купцов и сановников. Но Лико оказался иным.
Боги подарили ему все те черты, все те таланты и добродетели, в которых раз за разом отказывали прочим Тайвишам. И в тот самый день, стоя возле залитого кровью подростка, которого только что избил Лико за оскорбление семьи, Шето понял это.
Его сын был скроен по другим лекалам. Он мог и умел побеждать. И побеждать не ложью, коварством или подкупом, а силой и отвагой.
Он был воином. Всегда. С самого своего рождения.
И он не мог проиграть.
Солдаты на площади сняли с варварских вождей оковы и протянули им оружие – тяжелую палицу громиле и два топорика с короткими рукоятками жилистому.
Крупный дикарь хищно улыбнулся и поиграл палицей, примеряясь к ее весу. Явно оставшись довольным, он указал ей в сторону Лико, а потом провел большим пальцем по горлу. Старый воин, перехватив полученное оружие, лязгнул топорами и сделал две небольшие зарубки на своих скулах, после чего провел по лбу черту собственной кровью.
По резким движениям Шето уже понял, что если они и были ранены, то давно и успели окрепнуть, а утром никто не поил их дурманящим отваром, как это часто делали полководцы старины, желавшие развлечь толпу показным боем, вместо ритуальной казни.
Они были здоровы и полны сил.
Перед его мальчиком стояли два дикарских вождя. Двое убийц, у которых не осталось ничего кроме призрачного шанса. Нет, не спастись – они и так уже были мертвы и знали это. Но шанса свести счеты. Шанса отомстить за себя, за своих родных и близких. За свой народ и свою землю. И они явно не желали его упускать.
Приняв из рук подошедшего воина большой круглый щит, на котором красовался черный бык, Лико встал в боевую стойку. Двое харвенских вождей переглянувшись, начали движение.
Крупный пошёл прямо, а седой чуть боком, стараясь держаться с правой стороны от полководца. Они приближались медленно, даже неспешно, но когда между ними и Лико оставалось не более десяти шагов, здоровяк варвар взревев бросился прямо, а старый, прыгнув в сторону, метнул один из топоров, целя стратигу под ноги. Лико ловко развернулся, присев и укрывшись щитом от броска, а потом резко выпрямился, перехватив могучие удары палицы, обрушившиеся на него сверху.
Пока громила наседал, стараясь одной силой смять молодого стратига, седой воин бросился к отлетевшему в сторону топору и завладев им, постарался зайти Лико за спину.
Удары палицы были столь частыми и столь сильными, что он только и успевал укрываться щитом, даже не пытаясь контратаковать. Но когда за его спиной возник воин с двумя топорами, Лико резко прыгнул в сторону, перекатившись и слегка полоснув по ногам могучего противника.
– Давай! Атакуй! – крикнул он задорным голосом, поднимаясь на ноги.
И варвары атаковали.
На этот раз они шли рука об руку, наседая с двух сторон и вынуждая Лико мечом парировать удары топоров, а щитом укрывается от палицы. Стратиг пятился и кружил, отступал, укрывался и уходил в сторону. И хотя ни один удар так и не смог преодолеть его защиты, сам он не сделал ни одного выпада, ни одного удара.
Его противники были настоящими бойцами, которые явно прошли не через один поединок. Даже такой профан как Шето и то видел это. И цепенея от ужаса понимал, что его сын отступает. Что он так и не смог перехватить инициативу, а скоро еще и начнет выдыхаться. Полные церемониальные доспехи были тяжелы. Железный щит был тяжел. А варвары не сбавляли силы натиска, только и ожидая первой же ошибки.
И вскоре Лико ее совершил. Уходя от удара, молодой стратиг запнулся и, наступив на край украшавшей его доспех шкуры, рухнул на одно колено, лишь чудом успев закрыть измятым щитом голову от тут же опустившейся палицы.
Стук сердца Первого старейшины оказался сильнее и рева толпы, и лязга железа. Он оглушил его. Шето впился ногтями в свою руку и так сильно сжал внука, что малыш вскрикнув от неожиданности попытался оттолкнуть причинившие ему боль руки деда.
Шето захотелось зажмуриться, но веки стали словно бы чужими и его глаза смотрели вниз. Туда, где палица, вновь оказавшись над головой дикаря, уже начала свой неминуемый путь, готовясь сокрушить и разбить измятый щит его сына…
Но вдруг юный полководец стремительным движением распрямился, вскочив на ноги так ловко, словно его доспехи весили не больше легкой накидки.
Красная молния метнулась вверх и край щита Лико ударил по подбородку здоровяка, заставив его открыться и отшатнуться назад. Меч стратига тут же прошел снизу вверх, от пояса до подбородка, разрубая бронзу и оголенную плоть. Дикарь рухнул на землю и захрипел, зажимая руками сочащейся кровью раскрытый разруб. Но второй удар щитом в затылок проломил его череп, превратив могучее тело в безвольную груду, рухнувшую на белоснежные плиты.
Трибуны взревели.
Даже алатреи и те ликовали и дружно стучали кулаками по подлокотникам, словно забыв, кто именно бился там внизу, на площади.
Шето же безвольно обмяк в своем кресле. Кровь все еще бешено стучала в его висках, сердце рвалось из груди, а мир перед глазами поплыл, превратившись в размытое пятно.
Великие горести, как же он испугался!
Но теперь тот страшный, чудовищный миг, за который его воображение успело нарисовать картины окровавленного тела в красных доспехах, остался позади.
Его сын был жив. Жив и невредим. И он продолжал сражаться.
Но и сам бой изменился. Лишившись соратника, второй варвар уже ни сколько нападал, сколько сам оборонялся от атак молодого стратига, стараясь держать дистанцию, и постоянно перемещаться. Он явно был ловчее и опытнее погибшего воина и, оценив противника по достоинству, старался не задавить Лико натиском, а вымотать и заставить ошибиться, только на этот раз уже фатально.
Двое воинов кружили по площади, сходясь и тут же отскакивая, нанося удар за ударом, прощупывая оборону друг друга, и пытаясь подловить и обмануть. Варвар часто делал ложные выпады и постоянно старался зайти справа, Лико целил ему в ноги, бил краем щита, уходил от ударов и подныривал под руку.
Неожиданно варвар отшатнулся в сторону, а потом резко ударил двумя топорами, подцепив щит стратига. Державшие его ремни лопнули и железный диск отлетел, звонко ударившись о мраморные плиты площади.
Дикарь тут же атаковал. Два топора завертелись железным вихрем, высекая искры из меча стратига, который чудом успевал отбить каждый из бешеных ударов. Теперь он дрался именно так, как и положено обреченному – не думая о последствиях, усталости и боли, не ожидая пощады, или возможности победить. В каждом ударе, в каждом выпаде и шаге, он умирал. Он умирал так, чтобы разделить свою смерть с ненавистным врагом, лишившим его родины, свободы и самой жизни.
Забыв о защите, он атаковал и атаковал, рубил наотмашь, слишком широко расставляя руки. И в один из его замахов Лико резко шагнул на встречу и лезвие его меча вошло в левый бок пленного вождя, прорубая чешуйчатую броню.
Два топора выскользнули из ослабевших рук, с гулким стуком ударившись о плиты площади. Старый дикарь подался вперед, обмякая, словно перебравший вина пьяница, но Лико, выдернув меч, тут же шагнул в сторону, позволив телу рухнуть к его ногам. Обойдя поверженного врага, он резким движением перерубил его шею, а потом, ухватив за сплетенные в косы волосы, поднял голову на вытянутой руке, показывая замершей толпе.
– Вечный воитель Мифилай, приму в дар жизни этих воинов! Во славу Тайлара! – выкрикнул он охрипшим от усталости голосом и кинул голову в сторону.
Трибуны взревели.
И взревели много громче и много сильнее чем прежде.
Крики, топот ног и стук кулаков о подлокотники просто оглушали. Шето казалось, что весь мир превратился в один неистовый рев восхищенной толпы и неожиданно сквозь разрозненный хаос звуков и выкриков, прорезался один единственный. Зародившись на левой стороне трибуны, он креп и набирал силу, поглощая и впитывая все новые и новые голоса. Превращая их в один единый голос. И этот голос скандировал имя его сына.
– Лико! Лико! Лико!
Казалось, что все старые споры, все дрязги и противоречия, от семейных до политических, пропали и стёрлись, потонув в этом едином возгласе ликования. Имя его сына объединяло и примиряло, позволяя каждому приобщиться к той великой победе на дальних рубежах, последние удары которой были нанесены здесь и сейчас.
Первый старейшина пересадил испуганного внука на колени его матери, и поднялся со своего места. Следом за ним поднялись главы партий, логофеты, верховный понтифик, эпарх Кадифа и многие другие высшие люди государства. Они пошли вниз неспешно и степенно, соблюдая все положенные церемонии, хотя все нутро Первого старейшины горело огнем нетерпения, требуя немедленно побежать вниз. Побежать, перепрыгивая через ступеньки, туда, где возле двух поверженных врагов стоял его сын. И пусть весь город, все первые люди государства, смотрят как он, старый, разжиревший, подбирающий подол своей длинной рубахи, бежит вприпрыжку по лестнице… Бежит, навстречу своему мальчику. Своей крови. Своему продолжению.
Но Шето сдержался. Он не поддался этому безумному импульсу и спустился вместе со всеми остальными властными мужами государства. Туда, где его ждал сын.
Живой. Невредимый. И вознесенный на самую вершину славы.
Они встали полукругом перед полководцем.
– От имени народа и Синклита, мы приветствуем достойнейшего из полководцев… – начал было говорить вещатель алетолатов Амолла Кайсавиш, но тут нахлынувшие чувства переселили Первого старейшину.
Отринув все ритуалы и правила, он шагнул вперед и крепко прижал к себе единственного ребенка. Два года разлуки, два года страхов и переживаний, были теперь позади. И только это сейчас и было важно. Только это имело значение.
– Отец…
– Мой мальчик… – прошептал он, задыхаясь от нахлынувших чувств.
– Я…
– Ты здесь…
– Там, у тебя на коленях…
– Это Эдо, твой первенец.
– Хвала богам! Я так за него боялся, в его возрасте дети… ты знаешь, они такие хрупкие…
– Он сильный и здоровый мальчик. Такой же как и ты…
Он вновь обнял сына, но теперь к Лико уже бежали его воины. Подняв полководца на большом железном щите, они, под общее ликование и скандируя его имя, понесли стратига вокруг трибуны, с которой им под ноги летели сушеные цветы и ветви кипариса.
Город полюбил его мальчика. Полюбил всецело. Всей своей пестрой массой, всеми своими сословиями. И пусть любовь эта, в особенности среди ларгесов, обещала оказаться лишь краткосрочным увлечением, мимолетной вспышкой сладкой страсти в ночь на Летние мистерии, Шето знал, как ей воспользоваться и как закрепить ее завоевания для своего рода.
Вплоть до самого вечера, пока в принадлежащем Тайвишам Лазурном дворце, выстроенном на небольшой скале, врезавшейся в воды Кадарского залива, не начался пир, Первый старейшина не видел своего сына.
После такого яркого поединка на Площади Белого мрамора он стал не просто полководцем, принесшим в Кадиф долгожданную победу, но настоящим героем в глазах граждан. Воителем, напомнившим расслабленному и изнеженному городу, что такое подлинные дары Мифилая.
Лико поглотили бесконечные встречи со старейшинами, выступления перед горожанами и войсками, раздача даров и награждения ветеранов. А сразу за ними шли новые встречи и новые выступления. Бескрайнее море человеческого любопытства утянуло его и выплюнуло лишь под самый вечер – опустошённого и изможденного. Отдавшего всего себя ненасытному интересу толпы, но покорившему её сердце.
Когда он появился в портале ворот пиршественного зала, то больше напоминал бледную тень, чем того богоподобного триумфатора, что проехал по городу на белоснежной колеснице всего пару часов назад. Лико выглядел опустошенным и измученным. Словно позади у него были не часы славы и почестей, а долгий и изматывающий бой. Лишь слабо улыбаясь тянувшимся к нему рукам и приветственным выкрикам, он прошел через весь зал до почетного места возле Первого старейшины, почти не смотря по сторонам.
А ведь посмотреть тут и вправду было на что.
Большой зал Лазурного дворца сегодня было просто не узнать. Стройные ряды колонн обрамлявших его по бокам, были выкрашены под деревья, а тянувшиеся от них вплоть до самого купола декоративные ветки держали сотни фонариков, казавшихся не то огромными светлячками, не то звездами, проглядывавшими сквозь густые кроны леса.
Все стены были украшены шкурами волков, медведей, оленей и туров. Рядом с ними весели или стояли на специальных подставках покрытые причудливыми росписями щиты, разнообразное оружие, выкованное из железа и бронзы харвенскими мастерами, золотые и серебряные боевые рога и странные маски, изображавшие оскалившихся ящеров и чудовищ. Пол устилал мягкий зеленый ковер, выполненные столь старательно, что его было не отличить от лесного мха, который разделяли бежавшие по специальным канавкам ручейки, бившие из фонтанов по краю зала.
Все, буквально каждая деталь окружения, создавали атмосферу военного лагеря, возведенного посреди диких и неведомых земель. И сам зал, превращенный усилиями Джаромо в глухой лес, и стоявшие между колоннами одетые в походные доспехи музыканты, играющие бодрые марши, и переодетые в варваров прислуживающие гостям рабы. Даже изголовье огромного стола, расположенного по традиции полукругом, окружал частокол, а сами кресла украшали копья и шкуры.
Да, что не говори, а взявший на себя и эту часть празднования Великий логофет постарался на славу. Как, впрочем, и всегда. Все созданные по его замыслу декорации были чудесны, а какой был накрыт стол! От одного его вида у Шето кружилась голова и начинали подрагивать пальцы, а от запахов желудок сводило сладкой истомой.
Прямо перед ним, на огромных золотых блюдах уже лежали горы ароматной лифарты, источавшей столь сильный аромат пряных трав, имбиря и пшеницы, что он перебивал даже курившиеся в жаровнях благовония, разожжённые жрецами.
Кроме важнейшей части любого тайларского стола, тут были и маленькие мясные шарики пави, и рулетики из говядины минори, и тарелка с слоеными пирогами адави, начиненными жареным луком, кинзой и брынзой, и жаренные на углях полоски вымоченного в вине и травах мяса, и полу-сваренные, полу-тушенные говяжьи ребра в травах и тертом имбире герат, и тушеные гусиные грудки с орехами и яблоками энваг, и самые разные квашенные и засоленные овощи и много-много чего еще… бессчётное число лучших блюд тайларской кухни, которыми по традиции всегда встречали возвращавшихся из похода воинов. А какие тут были вина! Терпкие, медовые, с пряностями и специями, крепкие и разбавленные, молодые и выдержанные. Даже фруктовые из Старого Тайлара.
И все же, главными угощениями сегодня была харвенская дичь.
Стол просто ломился от запеченных, зажаренных, сваренных и тушеных косуль, оленей, лосей, зайцев, кабанов, тетеревов и глухарей. Они лежали кусками и целиком, в мисках с потрохами и плавая в вареве. В травах, зажарках, и подливах. На ячменных и пшеничных лепешках. На кашах. На вертелах и копьях… Любой, даже самый придирчивый гурман мог до бесконечности выбирать из этого кулинарного великолепия и всякий раз удовлетворятся своим выбором.
И занимавшие свои места гости просто захлебывались слюной от нетерпения, явно желая объесться и опиться до полусмерти.
Но перед началом пира должен был исполниться еще один ритуал. Первый старейшина поднялся и подошедшие к нему жрецы возложили на его плечи вышитую золотом и жемчугом красную шелковую мантию, а затем, на середину зала вывели белоснежного быка, чью голову украшал венок из переплетенных снопов сена и цветов. Трое старших жреца Бахана, Мифилая и Венатары, шепча молитвы и восхваляя своих богов, по очереди обняли умиротворенное животное, опоенное дурманящими отварами, а потом, подставив под его шею огромный золотой чан, одновременно полоснули по нему длинными ножами.
Одурманенный зверь, кажется, даже не понял что произошло. Несколько мгновений он так и стоял, пока кровь багряным водопадом лилась из его шеи, а потом, чуть покачнувшись, осел и направляемый жрецами и послушниками лег на пол, положив голову ровно на ритуальный чан.
– Пусть боги и люди примут дары моего дома! – громогласным голосом произнес Шето и повторявшие нараспев благословения и молитвы жрецы вымазали ему лоб, щеки и ладони свежей кровью жертвенного быка.
– Благословен дарующий и принимающий дар! Ибо в вине и хлебах милость богов,– произнес одетый в зелёное жрец Бахана
– Благословен сей дом и всякий под крышей его! Ибо в стенах сих оберег богов,– вторила ему жрица Венатары.
– Благословенна принесенная кровь, ибо в жертве сила и радость богов! – закончил жрец Мифилая.
– Благословение дому сему и крови его и дарам его! – ответили ритуальной фразой сотни гостей, и жрецы, перелив кровь в крупные чаши, разошлись по рядам, окропляя лоб каждого жертвенной кровью.
Когда их обход был закончен и каждый из гостей получил благословение богов, Шето, чуть откашлявшись, заговорил:
– Гости дома моего. Благородные старейшины, их досточтимые сыновья и родичи. Сегодня я позвал вас разделить великую радость по случаю победы моего сына над ватагами дикарей, что сеяли разорение и страх на наших дальних рубежах. Долгие годы харвенские варвары лили нашу кровь, грабили наши дома и топтали наши поля и пастбища. И всякий раз, убегая в свои дремучие леса, они уходили от ответа и справедливости. Уходили лишь для того, чтобы зализав свои раны вновь творить беззаконие. Но час расплаты пробил. Наши доблестные воины, под предводительством моего сына и наследника Лико Тайвиша, вступили в тот дикий край и прошли его вдоль и поперек, принеся на своих мечах и копьях долгожданное отмщение. Дружины варваров были разбиты, их крепости сожжены, а города и села захвачены. Вся та земля, что еще недавно пучилась от дикости и исторгала к нам беспощадных убийц и грабителей, отныне покорена и станет нашей провинцией! Нашим новым щитом, возведенным перед варварами Калидорна! Мы победили, о благородные мужи Тайлара! Так вкушайте же дары победы, дары той земли, что усмирил мой сын. Славьте наше великое воинство и его бессмертные подвиги! Во славу Тайлара и во славу победы!
Шето поднял кверху кубок полный терпкого латрийского вина и под общий одобрительный рев и стук о подлокотники выпил его до дна, а потом, перевернув, со стуком поставил на стол, объявляя начало пира.
Вот теперь хозяину дома уже ничего не мешало набить свое брюхо всевозможными северными диковинками, млея от чудес, сотворенных его повара. Почти все за столом тут же последовали его примеру, и их блюда моментально превращались в мясные горы, готовые утонуть в озерах превосходного вина.
Только сидевший по левую руку от Первого Старейшины Великий логофет, казалось, совсем не замечал всех тех яств, что сам же и приказал изготовить. На его тарелке лежало лишь пару лепешек, утопленных в соусе, да две тонких полоски мяса.
Еда явно была ему не интересна. В отличие от беседы с братом Шето Кираном, которую они хоть и пытались вести шепотом, но не то чтобы особо скрывали.
– Не так уж и много я прошу, Джаромо. Хватит и двух тысяч,– донеслись до ушей Первого старейшины слова брата.
– Это грубые и весьма приблизительные цифры, любезный Киран. Столь большие сроки размывают даже самое точное планирование. Несчастные случаи, болезни, непосильный труд, побеги, стычки… над столь масштабными творениями извечно витает тень смерти, задевая своим крылом многих. А прямо сейчас, как ты и сам знаешь, нужно направить потоки к нашим сундукам и к тем людям, чью дружбу мы так жаждем обрести…
– Две тысячи. О большем я не прошу, иначе весь мой труд, весь наш труд, окажется перечеркнут.
– И все же, цифра неописуемо велика для дня сегодняшнего…
– Лико привел с собой больше сорока тысяч! Ну же Джаромо. Эта гавань стоит того! Она нужна нам! Она станет частью моего наследия, частью наследия моей семьи, которой ты, между прочим, так часто клялся в верности. Да и частью твоего наследия тоже.
– Боюсь, что как и во многих иных вещах, я подобен подводному течению и, влияя на судьбы и события, остаюсь невидимкой для стороннего наблюдателя. Мое наследие всегда будет незримо, ибо я художник, что не оставляет подписи. Я не тщеславен и в самой своей тихой службе во благо государства неизменно обретаю истинное удовлетворение. Что же до моей верности и клятв, то я ни разу не давал и малейшего повода в них усомниться, а посему, я попробую найти решение для столь тревожащей твоё сердце и разум заботы. Но пока трущобы Аравенн стоят, исторгая зловоние и гниль, мы все равно говорим о материях незримых, а посему нерешаемых.
– Уже совсем скоро эта проблема решиться,– слегка раздраженно произнес Киран. Схватив золотой кубок, он осушил его жадными глотками и с силой поставил на стол.
Шето улыбнулся. Их старый план по превращению Аравенской гавани из уродливой дыры, порочащей самим своим существованием Кадиф, в парадные морские ворота, был как никогда близок к исполнению. И стоило этим двоим оказаться рядом, как Аравенны тут же увлекали их и уносили прочь от бремени повседневности. Но для Шето гавань была лишь малым штрихом в той картине, что созидалась его руками. А потому он предпочитал не тратить на нее своего времени и если и интересоваться ей, то лишь мельком. Но для Кирана она, кажется, постепенно становилась любимым детищем. И Шето совсем не хотел лишать брата удовольствия лицезреть, как его мечта становится явью.
На расположенную напротив стола сцену, которой еще не раз предстояло удивить гостей, поднялся высокий, словно бы специально вытянутый мужчина средних лет с падающими на плечи вьющимися волосами и глубоко посаженными глазами, казавшимся двумя потухшими угольками, сверкающими со дна колодца.
Это был Махатригон из Льгеба – один из самых известных арлингских поэтов и признанный во всем государстве мастер слова. Поначалу Шето думал, что возвеличивание победы его сына стоит заказать тайларину, дабы не растерять духа их крови, но Джаромо убедил его, что поэт из вечно мятежного и обособленного Арлинга, станет куда символичнее. И объявленная им поэма «Гром с севера», преподносила минувшую войну не просто как сражение с дикарями и разбойниками, но как вечное противостояние цивилизации и первобытной дикости. Как схватку звериного Калидорна и человеческой Паолосы – грани цивилизованного мира, как называли её еще во времена Джасурского царства, собравшейся и победившей под боевыми знаменами Тайлара.