Mine üle audioraamatule
Когда Николай Александрович вернулся в столицу, она напоминала растревоженный улей. Все обсуждали коронацию и громкие аресты. Аресты! Настоящие! Целый министр и глава полиции Москвы взяты под стражу! Невиданно! Неслыханно! Невероятно! На фоне этих новостей даже «дело железнодорожников» отошло на второй план, став не таким острым и злободневным. Ведь там никого не задерживали – все фигуранты находились на свободе.
Кто-то Императора ругал, дескать, не ценит уважаемых людей. Кто-то хвалил, восторгаясь тем, что наконец-то пришел тот, кто разгонит ворье и наведет настоящий порядок. Кто-то дрожал как осиновый лист, опасаясь привлечь к себе внимание. Большинство же были просто шокированы и возбуждены, увлеченно обсуждая эту тему. В этот вопрос погрузилась буквально вся страна – от мала до велика. И студенты, и солдаты, и профессора, и генералы. Невиданный прежде скандал приковал внимание каждого. Но, как и водится при таких перегревах, накал быстро стал спадать. Сенсация ведь товар скоропортящийся…
А тем временем Николай Александрович готовился для следующего удара по своим недругам. Главное – опережать и удерживать стратегическую инициативу. То есть управлять сценарием происходящего, а не выжидать.
Ожидаемый провал коронации был обставлен публичным кризисом и скандалом. Крайне неудобным для оппонентов Императора. И они, безусловно, пытались придумать, как его разрешить малой кровью. Ну и само собой, готовились к возможному повторению выходки «буйного самодержца». Но он не собирался повторять. Он стремился удивлять. Поэтому и заявился в гости к великому князю Алексею Александровичу прямо на заседание Морского ведомства, которое тот возглавлял. Нагрянув стремительно и внезапно. Без предупреждения. Как и полагается проводить проверки, ибо те, о которых сообщают загодя, толку обычно не приносят. Бестолковая возня. Сначала одни энергично «возводят потемкинские деревни», а потом другие с умным видом осматривают их и делают вид, что что-то там действительно проверяют. Цирк, да и только. Настоящая проверка должна быть резкой и внезапной, как понос.
Великий князь Алексей Александрович формально был заслуженной, почти героической фигурой. С десяти лет в море. Много путешествовал. Побывал даже в кораблекрушении, где не струсил и повел себя достойно. И даже военные заслуги имел во время войны 1877–1878 годов.
На первый взгляд – идеальный кандидат, прекрасно подходящий стареющему Константину Николаевичу на замену. Но при ближайшем рассмотрении всякий энтузиазм в отношении великого князя пропадал совершенно.
Да, много бывал в море. Но ходил он на парусных судах и, в сущности, парадным офицером, от которого ничего толком не требовали и делать не заставляли. Из-за чего его скорее можно было назвать любителем морского туризма, чем моряком. Хуже того – в современном железном флоте ничего не смыслил и разобраться не спешил. А тот боевой опыт, что он получил, был не военно-морской, а скорее относился к понтонной команде. Полезный, безусловно. Но к делу, ему порученному, не имеющий никакого отношения. Да и все, кто его знал, утверждали – человеком Алексей Александрович был сугубо штатским в самой безнадежной крайности. Все вокруг были абсолютно убеждены – одна лишь мысль провести год вдали от Парижа заставила бы его подать в отставку.
Усугубляло ситуацию то, что Алексей Александрович был безнадежным бабником, спускавшим на своих любовниц целые состояния. А деньги имели свойство заканчиваться. Вот великий князь и наведывался изредка в Санкт-Петербург, дабы пополнить свои запасы финансов. Появится. Пройдется по обязанным людям. Соберет «подарки». И обратно к месту постоянного проживания – за границу, бухать, гулять и вести красивый образ жизни самым безудержным образом.
В ведомстве, что ему поручили, творился натуральный бардак. А делами всеми заправляли почитатели гешефтов не хуже Полякова. То есть ладно бы генерал-адмирал воровал. Черт бы с ним. Это неизбежное зло. Нет. Этот мерзавец умудрялся и дело похерить, ему доверенное.
Все было настолько мрачно и беспросветно, что Император даже невольно стал подумывать о происках иностранных разведок. Тех же англичан или немцев. Но, подумав, отказался от этой идеи. С этим балбесом и врагов не надо. Сам все испортит без лишней помощи.
Почему Николай Александровича выбрал именно генерал-адмирала? Потому что он был самым уязвимым из четверки братьев покойного Александра III. Прежде всего тем, что Константин Николаевич Посьет, один из главных фигурантов «дела железнодорожников», был всецело его человеком, перейдя из «моряков». А значит, по мере муссирования расследования Кони генерал-адмирал неоднократно фигурировал в светских сплетнях в самом разном виде. В том числе и весьма нелицеприятном, ибо его похождения не были секретом ни для кого.
Ну вот и заветная дверь. Заседание только началось. Николай Александрович глубоко вдохнул, выдохнул и, энергично толкнув створки, вошел.
– Добрый день, господа. Надеюсь, мое присутствие не помешает?
– Ваше Императорское Величество? – удивленно произнес управляющий по Морскому министерству Николай Матвеевич Чихачев. Человек деятельный, энергичный и инициативный, но скорее по вопросам коммерческого характера, чем военно-морского. Что, впрочем, ему нисколько не мешало в карьерном продвижении по этому водоплавающему ведомству. Скорее, напротив.
– Проходил мимо, подумал, дай зайду. Признаться, стало интересно послушать разговоры умных людей о кораблях. Они ведь в наши дни – хай-тек, как говорят американцы, так как идут на острие научно-технического прогресса. Гордость и достояние любой державы. Но вы продолжайте, постараюсь вас не отвлекать, – произнес наш герой и скромно сел прямо напротив Алексея Александровича.
Николай Александрович не был военным моряком там, в XXI веке, до вселения в тело цесаревича. Но с этой темой сталкивался много и обильно. Брат у него был к этому вопросу всецело причастен, будучи настоящим фанатом не только флота, но и военно-морской истории и всего, что с этим связано. Как соберутся, так он на уши и присаживался. И хорошо рассказывал, интересно, посему сидел там твердо и уверенно. Наш же герой, не понаслышке знакомый с промышленным производством и серьезным, крупным бизнесом, мог оценить массу деталей, непонятных брату. Так что хоть формально он и не был причастен к теме, но вполне мог «забраться на броневичок» и прочесть очень достойную лекцию на многие общие вопросы, связанные как с военным судостроением, так и собственно военным делом на море. Больше, правда, ориентируясь на Первую и Вторую мировые войны, но и про ранний период «пароходов» ему было что сказать.
И вот началось заседание. Формально-то продолжилось, но присутствие Императора резко поменяло его характер и формат. Изначально-то что задумывал Николай Александрович. Послушать. Посмотреть. Сделать заметки. Да натравить на «любимого дядюшку» Кони. Не прямо. А на его людей, выбивая из-под ног почву, деньги и реальную власть. Однако с каждой минутой этого заседания Императора все сильнее и сильнее выводили из себя. Слушать ЭТО было просто невыносимо.
Эти удальцы догадались морочить голову через обильное употребление специфической терминологии. Но братец постарался, и Николай Александрович прекрасно понимал «иноземную речь» этих господ. И то, что скрывалось за их словесами. Больше всего Императора разозлил местный авторитет – полковник по Адмиралтейству Обручев. Тот красиво и увлеченно вещал о великой пользе для России от сооружения военно-морской базы в Либаве, прямо на границе с Германской империей.
Брат начальника Генерального штаба Николая Николаевича Обручева мог себе это позволить. Император – нет. Ибо слышал лишь бравурный лепет. Да, у Николая Александровича было знание сценария Первой и Второй мировых войн. Из-за чего кому-то его суждения покажутся предвзятыми. Но и тех сведений, которые имелись у местных обитателей, было достаточно для признания идеи создания главной военно-морской базы в Либаве полным бредом. Феерическим. И если не предательством, то лучшим способом освоить огромный бюджет на строительстве без всякой пользы для державы. В военном плане, во всяком случае.
Полноценная военно-морская база – это не причал, куда кораблики швартуются. Это мощная инфраструктура со складами и ремонтно-восстановительными мощностями, которые требуют серьезнейшего тоннажа регулярных поставок. То есть, даже если накрутить там мощную крепость, толку с этого не будет. Без постоянной и живой связи с остальной державой такой порт просто парализует. А потому ставить его на границе с Германией феерический бред. Торговый порт – да, там был нужен. Но никак не военный, а если и военный, то максимум – опорная передовая база и не более.
В общем, очевидные вещи. Даже людям, далеким от этой темы. Поэтому, очень скоро не выдержав, Император стал задавать вопросы. Без агрессии. Без напора. Просто очень неудобные и точные. И полковник посыпался. Быстро-быстро. Потому что не знал, что отвечать. Поначалу-то он пытался убеждать Николая Александровича в своей правоте. Но вскоре «поплыл» и попытался «соскочить», «переведя стрелки». Его постарались поддержать и прикрыть товарищи. Император стал задавать вопросы уже им. И пошло-поехало. Увлекся. Алексей Александрович же все это время по большей степени молчал и, тяжело пыхтя, наблюдал за происходящим. Аккурат до того момента, как раздраженный племянник не соизволил обратить на него внимание и не стал мучить уже его.
Прекрасно понимая, что начальник Морского ведомства не обязан владеть всеми деталями, Николай Александрович мучил дядю на общие темы. Как, да что, да почему. И тот «плыл» хуже, чем полковник Обручев, и вел себя как бестолковый студент на экзамене. Почему бестолковый? Потому что толковый, даже если не знает чего-то, старается домыслить или в крайнем случае придумать, предположить. Во всяком случае, пытается. Хотя бы даже и через ответ на другой вопрос, дескать, не так понял. А тут – красное лицо, обильная испарина и чуть ли не паника в глазах. Детский садик, в общем.
– Медика! Срочно позвать медика! – рявкнул во всю глотку Император, резко прерывая заседание.
– Изволите послать за лейб-медиком? – осведомился дежурный офицер, влетевший на крики в зал.
– Нет! Любого! И скорее!
– Слушаюсь! – козырнул офицер и, щелкнув каблуками, вышел вон. А спустя минут десять напряженной тишины в помещение вбежал запыхавшийся врач с встревоженным лицом.
– Ваше Императорское Величество, – поклонился он. – Вам плохо?
– Не мне. Моему дяде, генерал-адмиралу Русского Императорского флота сделалось дурно. Полагаю, ему надлежит немедленно приступить к лечению и отдыху при особом питании.
– Ох… – выдохнул врач.
– Анамнез, – меж тем продолжил Император, – вызывает подозрение на фимоз головного мозга, вызванный ожирением совести.
– Что, простите? – переспросил врач с совершенно непередаваемым выражением лица.
– Фимоз головного мозга, – повторил Император. – Насколько мне известно, при подозрении на такое заболевание рекомендуется изолировать больного от окружения, дабы не способствовать нервическим расстройствам. И особое внимание уделять рациону из овсянки и чистой родниковой воды, да и то – в небольших количествах.
– Вы полагаете? – с трудом сдерживая улыбку, переспросил врач.
– Во всяком случае, хуже не будет, – пожав плечами, произнес Император. – Так что, доктор, вся надежда на вас. Вручаю вам жизнь и здоровье моего любимого дядюшки. И проследите, чтобы все было исполнено надлежащим образом…
Не прошло и четверти часа, как генерал-адмирал с красным как помидор лицом отправился в свой дворец с запретом его покидать до окончания лечения. Диету, разумеется, соблюдать он не станет. Но это и не требовалось. Как оказалось, уже вечером о диагнозе великого князя знал весь Санкт-Петербург…
Новый скандал. Новая сенсация. И вновь Император в центре внимания. И вновь удар по столь высоко сидящему сановнику. Да какой! К концу третьего дня от события вся страна уже смаковала новый диагноз генерал-адмирала и его прегрешения реальные и мнимые. Поэтому мало кто обратил внимание на небольшое, но очень важное событие, что произошло в тот же день в Санкт-Петербурге. А именно утверждение Императорского комиссариата государственного контроля, во главе которого встал Победоносцев. Само собой, покинув пост обер-прокурора Святейшего Синода.
Константин Петрович был знаковым человеком эпохи. Будучи наравне с Михаилом Катковым, серым кардиналом правительства Александра III, стоял всецело за контрреформы его предшественника. Воспитатель и усопшего монарха, и новоиспеченного. Помимо управления «государственным православием», он играл ведущую роль в определении политики в области народного просвещения, национального вопроса, а также внешней политики. Именно он и был автором приснопамятного закона «о кухаркиных детях». Именно он стоял за разжиганием антисемитизма в России до совершенно удивительных высот, когда империя могла похвастаться сомнительным превосходством в первенстве по погромам и прочим мерзким делишкам. Что в конечном счете и определило самое деятельное участие этого этноса в подрывной, революционной деятельности.
В общем, кадр колоритный и, без всякого сомнения, удивительной разрушительной силы. Такого на пушечный выстрел к труду созидательному было нельзя допускать. Несмотря на красивые речи. При этом он не являлся врагом России, как и мерзавцем, что подобно Посьету или Алексею Александровичу манкировали своими обязанностями. Нет. Он был абсолютно убежден в том, что поступает правильно… и потому злодействовал самозабвенно, энергично и с энтузиазмом. Наломав к 1889 году уже немало дров.
Вот Император и решил воспользоваться гением этого природного злодея. Пусть проверяет работу других. И докладывает лично ему. И подчиняется лично ему. Он, конечно, оказался не в восторге от нового дела…
– Константин Петрович, вы поймите, мне просто больше некому доверить это дело. Ибо либо трусы, либо балбесы, либо и то, и другое одновременно. Вы же не хуже меня понимаете – беда пришла в Россию. Падение нравов отразилось на всем вокруг. И прежде всего на делах. Отсутствие крепкой веры в сердце ведет к самым мрачным мерзостям. Кому, как не вам, доверить это? Никто больше не справится.
Победоносцев промолчал, борясь с эмоциями. Обида из-за снятия с должности по церковному ведомству была сильна.
– Подумайте, Константин Петрович, – меж тем продолжал Император. – Я вас не неволю и не тороплю. Нет так нет. Бросите меня в столь тяжелые дни, посчитав недостойным дело, что я вам доверить хочу? Так и пусть. Не обижусь. Ибо понимаю… все понимаю… А теперь ступайте. Возьмите назначение и ступайте. Не примете – так и сожгите…
Победоносцев ушел. А уже утром следующего дня вышел на работу. В новом статусе. И принялся сразу же за Морское ведомство, как Император и просил. Именно просил, сетуя на то, что дела там запущены до совершеннейшего запустения, а осатаневший от своей безнаказанности Алексей Александрович спускает броненосцы на своих баб. Образно говоря. В формате стоимости.
Был ли уверен Николай Александрович в том, что этот гений реакции сможет разобраться в хитросплетениях Морского ведомства? Нет. Он вообще не сильно надеялся на то, что Победоносцев справится. Полагая, что Кони в принципе нужен кто-то для конкуренции. А именно его он хотел натравить на ведомство следом. А Константин Петрович? Он был предельно опасен для Императора из-за своих убеждений и веса в обществе. Его требовалось как можно скорее куда-нибудь утилизировать. Вот Николай Александрович и решил столкнуть этого экзальтированного психа с врагами Императора. Погибнет? Не беда. А хоть немного пожует супостатов – польза великая. Главное же, что в этой борьбе просядет и его общественный статус, растеряется и его общественный вес.
Понимал ли это сам Победоносцев? Неизвестно. Но Морское ведомство застонало в голос от того, с какой отчаянной яростью на него напрыгнул этот проверяющий…
Фактический домашний арест великого князя, да еще в такой оскорбительной форме, взбудоражил не только всю общественность России. Нет. Прежде всего он растревожил августейшую фамилию, которая настояла на скорейшем семейном совете…
Николай Александрович вошел в помещение последним и едва не присвистнул. Здесь были все. Вообще все. Кроме совсем уж детей. Прибыли даже те родственники, что постоянно проживали за границей. Неслыханное дело! Разве что Алексей Александрович не мог присутствовать из-за домашнего ареста, от которого его никто не освобождал.
В общем, прошел Император в помещение. Сел удобнее. То есть так, чтобы никто сзади не подошел. И началось…
Буквально каждый считал своим долгом донести до Императора, что это позор, что нельзя вот так взять и посадить под домашний арест члена августейшей фамилии, да еще столь мерзко публично оскорбив. И по кругу. И заново. Дескать, теперь не отмыться перед обществом. Теперь о членах фамилии будут думать черт знает что!
– А что, – наконец произнес Николай Александрович, – когда член августейшей фамилии открыто гуляет по всей Европе со шлюхами, спуская на них огромные деньги, это не позор? Не позор, когда великий князь устраивает пьяные дебошы в публичных местах?
– Это не то! – воскликнул великий князь Сергей Александрович.
– ЭТО ТО! – рявкнул Император, заставив всех удивленно замолчать. Тихий, милый и застенчивый Ники «подал голос», да так, что завибрировали окна от этого выкрика. – Совершенно неприемлемое поведение дядюшки поставило под сомнение наше благородство, оно словно говорило обывателям – вон, смотрите, какие эти августейшие особы. Что твой пьяный матрос, вернувшийся из дальнего плавания. И мужчины, и дамы. Все. Из-за выходок нашего горячо любимого дядюшки все вокруг считают нас ничтожествами! Все, включая многих дворян, что честно пытаются служить империи, а не кутят по ресторанам, борделям да театрам в безудержном празднике жизни. Какой пример окружающим показывает Алексей Александрович? Пьянствуй, блядствуй и воруй у своих?
– Сынок! – воскликнула вдовствующая Императрица. – Что ты такое говоришь?!
– Причесанную и адаптированную версию, чтобы не поранить тонкую душевную организацию. Про дядю же нашего Алексея Александровича люди такое говорят, что и пересказывать тошно. Его поведение – позор! Настоящий позор! Или вы скажете, что о британском королевском доме говорят что-то подобное? Многие члены их фамилии себе такое позволяют?
– И все равно, – хмуро произнес Владимир Александрович, – нельзя было с ним так поступать. Это урон чести! Несмываемый!
– Дядя, вы хотите утонуть?
– Что?
– Алексей Александрович жил на средства Морского ведомства во Франции широко и богато. А чтобы деньги добывать, в Морском ведомстве развел ворье, которое лишало корабли наши должного содержания. Вот и представьте, дядя. Пошли бы вы на таком корабле по Финскому заливу. А он возьми, да и утони, ибо не имел надлежащего ухода, выучка же экипажа под стать слугам или официантам, умело полирующим блестящие поверхности. Вот я и спрашиваю, дядя, вы хотите утонуть? Или предпочитаете не плавать на российских кораблях?
Владимир Александрович ничего не ответил, нахмурившись. Император же продолжил:
– Почему при Константине Николаевиче этого не было? Почему он себе не позволял таких выходок? Что помешало ему воровать столь чудовищными объемами у своих? Да, человек слаб, дядя. Любой. Каждый из нас. И слабость можно простить. Однако не стоит путать слабость с преступной распущенностью, которая вредит всем нам…
Благодаря этому спичу разговор резко сменил свой формат. Настолько, что Николай Александрович в дальнейшем практически в нем не участвовал, лишь время от времени делая острые и очень болезненные уколы своими вопросами и ремарками. Основной же диспут завязался между Константином и Михаилом Николаевичем, с одной стороны, и Владимиром Александровичем – с другой, подпираемым своими сторонниками.
Тут нужно пояснить, что и Константин Николаевич, и Михаил были с детьми Александра II если не на ножах, но в весьма напряженных отношениях. Ведь после того, как Александр III взошел на престол, их серьезно подвинули. А в 1886 году, после принятия закона об императорской фамилии, так еще и по потомству их ударили.
Константин Николаевич, к примеру, был в 1881 году отстранен от руководства Морским ведомством. Весьма недурным, надо сказать, руководством. И отправлен в бессрочную отставку. Михаил Николаевич же был снят с должности наместника на Кавказе и вроде как повышен до председателя Государственного совета. Но там, на Кавказе, у него были и реальная власть, и свои люди, и большие финансовые поступления. А здесь, в Санкт-Петербурге, он превратился в парадного генерала, который был буквально повязан по рукам и ногам. Так что им хотелось бы многое вернуть. И этот намек Императора они прекрасно поняли.
Единственным сыном Николая I, который буйствовал и отчаянно отстаивал невиновность Алексея Александровича, был Николай Николаевич. Да и то он так действовал только потому, что имел очень близкое положение. Ведь в 1882 году Александр III наложил арест на имущество этого великого князя из-за того, что тот вел слишком расточительный образ жизни. Гулял, пил и по бабам лазил без всяких тормозов и ограничений.
Официальной причиной столь дикого поведения была злокачественная опухоль десны, давшая метастазы в головной мозг. Но, зная нравы великих князей, Николай Александрович сильно сомневался в этом. Да, опухоль десны вполне могла иметь место. Но она вряд ли была виной такому вызывающему поведению… Особенно если знать одну любопытную деталь. В конце войны 1877–1878 годов Александр II не позволил брату занять Константинополь. А ведь его уже никто не защищал и достаточно было только войти. Остановил в Сан-Стефано экстренной телеграммой. Вот Николай Николаевич с тех пор и в депрессии. Ведь ему обломили совершенно невероятный триумф – освобождение Константинополя, одного из трех наиболее значимых христианских городов, – из векового плена магометан. С тех печальных дней Николай Николаевич и пошел вразнос, словно с цепи сорвавшись. И закономерное наказание в 1882 году принял как новое желание его унизить и оскорбить. Поэтому, углядев в Алексее Александровиче собрата по несчастью, бросился с яростью его защищать. Как самого себя.
Так и сидели.
Николаевичи с Александровичами увлеченно ругались, стараясь не скатываться к откровенному мату. Император и его мама больше наблюдали за этим цирком. А остальные члены августейшей фамилии разделились между полюсами. Среди Александровичей только у Владимира были дети, но мало. А вот у Николаевичей потомства хватало. Из-за чего их сторона выглядела более значимой.
Однако такое положение дел не вводило Императора в чувство блаженных иллюзий. Он прекрасно знал, что за Александровичами стоит как минимум львиная доля флота, гвардия и столичный военный округ. Благодаря прикормленным людям, обязанным им карьерой и положением, связывающим свое будущее с этими великими князьями. То есть, несмотря на малочисленность, реальная власть была за ними, во всяком случае, в столице.
Поэтому-то Император сам и не стал с ними особенно собачиться, позволив заслуженным, но серьезно ослабленным в политическом плане старикам отчитывать дураков-племянников. Внемлют? Нет. Без всякого сомнения. Но Николаю это и не требовалось. Он вел другую игру. Из-за чего Мария Федоровна бросала на сына задумчивые, подозрительные взгляды. Она, очевидно, не понимала цель всей этой буффонады…