Mine üle audioraamatule
Взятая в аренду лодка была совсем убогой и текла безбожно, из-за чего приходилось регулярно приставать к берегу и отчерпывать из неё воду. Вот путешествие и затянулось. И даже пришлось ночевать где-то в двух третях пути. Хотя, если бы лодка была в порядке, добрались бы до места к сумеркам первого дня. Или даже раньше. А так – встали вечером на стоянку. Развели костёр. И Андрейка попробовал лодку отремонтировать.
У него, конечно, имелись Устинка да Егорка, но их инициативность была минимальна. Они жили по формуле «Что воля, что неволя – всё равно» и не сильно стремились к чему бы то ни было. И он их понимал. Когда ты раб, то, чтобы ни сделал, всё одно, результат твоего труда тебе не принадлежит. Вот они и не стремились ни к чему и ни в чём не старались. Даже если знали или умели. Жив? Поел? И довольно[14]. Вот. Он даже не стал пытаться им что-то объяснять поначалу. И был вынужден действовать самостоятельно.
Сел, значит, наколол топором тонких мелких щепок и начал ими конопатить лодку. Вбивая их в щели. Опасно. Можно было легко дать трещинам ход и вообще оказаться без лодки либо усугубить ситуацию. Но Андрейка осторожничал и аккуратно подбивал их туда. И стремился не к тому, чтобы полностью прекратить течи, а лишь уменьшить их до разумных пределов.
Понятное дело, что по уму конопатить нужно коноплей или хотя бы ветошью какой. Но ни того ни другого под рукой не наблюдалось. А плыть требовалось. И главное – трещин было много. ОЧЕНЬ много. Старая лодка вся рассохлась, видимо пролежав довольно долго на берегу под солнышком.
Так или иначе, но усилия парня оправдались, и с утра они пошли уже куда как бодрее, не останавливаясь то и дело отчерпать воду. Да, она прибывала, так как щели никуда не делись, но куда как меньше. И её можно было отчерпывать простой деревянной кружкой, а не, вытащив на берег, разгружать и опрокидывать, выливая накопленную жидкость…
– Приплыли, – констатировал Андрейка, когда из-за очередного поворота реки показался отцовский дом. Точнее то, что от него осталось.
Когда-то это был сруб-пятистенок.
На первый взгляд – скромно. Тем более для поместного дворянина, пусть и мелкого. По крайней мере, наш герой ожидал чего-то большего. Но простые селяне в таких не жили. Подобные домики были для них слишком дорогим удовольствием, вынуждая обходиться землянками, мазанками и прочими эрзац-решениями. А вот поместные дворяне – да, пользовались. Они пусть и с трудом, но могли себе такие «хоромы» позволить. Как и отдельные зажиточные персонажи в сёлах.
Обойдя вокруг остатков избы, Андрейка лишь пожал плечами. На его взгляд, избушка была маленькой. «На выпуклый взгляд» три на пять метров да всего в один этаж. Хотя Устинка сказывал ему в дороге о большом доме. Так что наш герой был в некоторой растерянности. Скорее всего, в местных реалиях этот домик и считался большим. Как знать? Во всяком случае, застройка Тулы никакой монументальностью не отличалась. Двухэтажных домов практически не было.
Более внимательный осмотр дома дал достаточно интересный вывод. Венцы его уцелели на добрый метр от земли. Обгорели в разной степени, но уцелели. Перекрытия провалились внутрь, как и солома с крыши. Она, по всей видимости, была сыровата, из-за чего не столько горела, сколько чадила. И обвалившись, стала активно вытеснять своими продуктами горения кислород. Что и потушило дом. А вместе с тем спасло от огня и то, что лежало на полу. Понятное дело – после татар там вряд что-то ценное осталось. Но в сложившихся условиях даже лишний горшок керамический – уже полезное приобретение…
– …мать! – в сердцах воскликнул Андрейка, зацепившись за какую-то палку и едва не упав.
Выругался. И замер, задумавшись. Ведь никто вокруг не говорил ни единого слова о его матери, а тело не сохранило никаких воспоминаний. Но ведь так не бывает. Отцы не размножаются почкованием. Вот он и решил поинтересоваться у своих холопов, вдруг они знают.
– Так взмерла она, – удивился Егорка. – Почитай, лет ужо за добрую дюжину. Как понесла опосля тебя, так Богу душу и отдала.
– Али запамятовал? – не меньше удивился Устинка.
– Как в тумане всё… – осторожно ответил Андрейка.
– Бывает, – тяжело вздохнул Егорка, потерявший всю семью во время татарского набега. И все эти воспоминания об умерших родичах растеребили в нём грустные мысли.
– А какая она была?
– Прасковья-то? Уродилась дочерью Семёна Крапивы[15], что из Коломны, – уважительно произнёс Устинка и, подняв глаза к небу, перекрестился, а потом добавил: – Добрая баба была. Царствие ей небесное.
– А что? Дед-то мой жив ещё?
– А кто же про то ведает? – пожал плечами Устинка. – Я его уже много лет не видал.
– Коли весточка до него дойдёт, сам объявится.
– Да, – кивнул Устинка, согласный с Егоркой.
– Может, к нему и податься? – подумал вслух наш герой.
– Денег он тебе не даст, – твёрдо произнёс Егорка. – И мерина не даст. Даже меринца.
– А почто так? Не люб я ему?
– Люб… не люб… Не имеет он лишних коней и денег. У самого трое сыновей да семеро внуков, окромя тебя и бати твоего покойного. И ты один тута, как отломанный ломоть, а они все под боком.
Андрейка немного помолчал, размышляя о том, как дела его складываются. И о своих «родственниках Шредингера», которые вроде бы и есть, а вроде бы и нет.
Точнее, не так.
Они есть. Точно есть. Пусть не дед, так дяди или братья двоюродные. И если совсем припечёт – к ним имеет смысл обратиться. Потому что пойти под руку того же деда не в пример лучше, чем оказаться под началом чужого человека. Дед ведь не заинтересован в том, чтобы Андрейка сидел в послужильцах пожизненно.
Но всё одно клеймо послужильца – серьёзное дело. От него не так просто отмыться. Даже если ты под рукой родича ходил – всё равно плохо. Не потому, что под рукой, а потому, что послужильцем, а не полноправным поместным дворянином. Для карьеры в здешних веках – огромное дело! Как Андрейка читал в своё время и как краем уха уже услышал – местничество здесь цвело и пахло до такой степени, что могло войско парализовать. Иоанн IV свет Васильевич царь и Государь Всея Руси, конечно, мог много кому хвосты накрутить. Но даже он пока не в силах был противодействовать местничеству. А в нём что главное? Не допускать родового позора и не ходить «на понижение», то есть держаться дел, в которых чести больше. И копить статус, копить потихоньку, передавая положение от отца к сыну. Этакий вариант родового рейтинга.
Впрочем, поход к родичам – дело далёкое. А пока Андрейка ещё надеялся на самостоятельный успех. Так что, немного потратив времени на рефлексию, он занялся делом. Сначала начал выгружаться с Устинкой и Егоркой. А потом и лодку на берег выволокли, чтобы водой не унесло ненароком. Когда же это нехитрое дело завершили, он отправился с Егоркой по округе ходить да смотреть, что к чему. Дом отцовский, понятное дело, сгорел. А всё остальное?
Увы, посевы оказались частью вытоптаны, частью лошадьми потравлены. Эти «мохнатые мопеды» охотно полакомились злаковыми, пусть и недозрелыми. Так что урожая в этом году не будет. Ибо урождаться нечему. Только фрагменты соломы да яблоки конские.
Прогулялись дальше.
Нашли возле пепелища два трупа уже пованивающих. Это были крестьяне – Емелька да Акишка, что стояли под рукой бати. У одного глубокая рубленая рана на левом плече. У второго – отметина от стрелы под правой лопаткой, которую грубо выдернули с клоком мяса. Чуть в стороне лежал ещё один мужик. А побродив по окрестностям с час, удалось найти дополнительно за две дюжины трупов, включая детей и женщин.
Таким образом, «картина маслом», нарисованная знающими людьми ему ещё в Туле, полностью подтвердилась. Как и его крайне печальное положение. В глазах всех вокруг у парня не было шансов самостоятельно всплыть.
Но время – деньги. Оценка ситуации проведена. И теперь требовалось переходить к действиям. И желательно не в одиночку. Так что, подойдя к своим холопам, он произнёс:
– Ну что, братцы-кролики. Посевы погублены. Изба сгорела. С монетами тоже туго.
– А… – хотел было что-то сказать Устинка, но наш герой поднял руку, перебивая его.
– Даже если бы я все свои монеты до последней полушки потратил на еду, всё одно не хватило бы нам перезимовать. Даже до зимы дотянуть.
– Так делать-то что?
– Меня слушать. Есть у меня мыслишки о том, как заработать еды на зиму. Но от вас надобно рвение и послушание. А потом ещё и молчание.
И эта парочка промолчала, словно бы в знак своего согласия. На самом деле им это рвение было до малины. Потому что если Андрейка не справится, то продаст их. И вся недолга. Выручит с того денег и выкрутится. А они? Они будут и дальше в холопах ходить до самой смерти…
– Если будете стараться, то на будущее лето вольную вам дам, – произнёс Андрейка, отвечая на невысказанный ими вопрос. Слишком уж он был очевиден. – И по пять рублей сверху положу. А дальше – сами судите. Или мне служить, но уже вольно, или идти, куда душа пожелает.
– По пять рублей? – переспросил Егорка.
– Каждому дам пять рублей.
– Откуда же ты их возьмёшь?
– Доверьтесь мне…
Устинка и Егорка переглянулись, но промолчали. Да и что им сказать? Паренёк по блаженному состоянию болтает глупости. Свобода приятна, но у них денег на неё не имелось. А умереть от голода на свободе дюже дурная перспектива. Так что они не сильно к ней рвались, мягко говоря. А вот если им на руки по пять рублей дадут – то дело. Одна беда – они не понимали, откуда этот паренёк такие деньжищи найдёт. Ведь ему самому больше двадцати рублей требовалось до будущего лета.
Наш же герой это воспринял как согласие и начал распоряжаться.
Для начала он хотел порыться в пепелище отцовой избы, поэтому и Устинка, и Егорка принялись растаскивать обгорелые поленья. А Андрейка же, вооружившись топором, отправился в ближайшие кусты за прутьями. Потому что золу и пепел руками просеивать не хотелось. А вот прометать веником – уже дело. Мести и поглядывать на крупные фракции. А с соломы этого «добра» насыпался толстенный слой…
Так до вечера и провозились, извлекая из дома горшочки всякие, черепки и прочее. Домик был изначально небольшой, однако они лишь под вечер, в корень утомившись, начали варить кашу, завершив разбор завала…
Андрей же сидел уже в сумерках и задумчиво глядел на огонь. Там, в XXI веке, у него было всё, что он хотел. До трагедии. И деньги, и здоровье, и любящая семья, и прекрасные перспективы. А здесь? Всё с точностью до наоборот. Ну почти. Потому что какие-то перспективы, конечно, у него были и тут. И они были всяко лучше, чем у крестьянина или у холопа. Но главное, здесь у него была жизнь. Вполне возможно, что и долгая. Если сам не ошибётся нигде и глупостей не наделает. А это немало. Он всем своим видом излучал уверенность и какую-то радость что ли, из-за чего и Устинка, и Егорка, внимательно наблюдавшие за ним, диву давались. Парень потерял практически всё. И его путь шёл по скользкой тропинке услужения. А он светится, почитай.
Парень прекрасно это понял. Слишком уж неприкрытыми были эмоции этих мужиков. Бесхитростных, в общем-то, и простых. Да и откуда им лукавства набраться.
– Париж ещё узнает д'Артаньяна! – хохотнув, выдал он, не выдержав.
– Чаво? – ошалело переспросили они оба.
– Ну у вас и морды!
– Так… – попытался что-то выдать Егорка, неловко заломив руку и начав чесать затылок.
– Ещё раз говорю – доверьтесь мне. Если хотите свободы и сытости.
– Дивное ты говоришь, – покачал головой Устин.
– Я не прошу слепо верить. Дайте мне седмицу, в которую станете стараться и со рвением да прилежанием делать всё, что я говорю. Если я вас не удивлю и не покажу, как добуду денег, то отпущу на волю просто так. Денег бы дал, да их нет. Вот сами и пойдёте куда глаза глядят. Хотите – бобылями[16]. Хотите ещё куда. А если сдержу слово, то вы более такие кислые морды корчить не станете. И пойдёте делать даже то, что покажется вам дивным или дурным. И делать с огоньком.
– Слово даёшь?
– Слово. – произнёс Андрейка и, достав тельный крест, поцеловал его. Что было очень веским поступком. За нарушение клятвы после целования в том креста могло последовать очень серьёзное наказание. Понятно, что свидетельства двух холопов особой силы не имели. Но наш герой и сам был в подвешенном состоянии. Так что в сложившейся ситуации сломать ему будущее и их показаний хватило бы. – Вернёмся в Тулу, и я на торгу оглашу, что волю вам даю. Дабы никто не сомневался. А сам к деду подамся. Ну что? Сговорились? По рукам?
Утром следующего дня Андрейка проснулся с первыми лучами солнца. Да и как иначе? Спали-то они под открытым небом. Так что как «свет включили», так глаза и продрали. Ему было это, конечно, странно немного и даже дико. Однако тело вполне комфортно себя чувствовало, то есть, по всей видимости, к таким ранним подъёмам привыкло.
Спать под открытым небом, надо сказать, приятного мало. Ведь у них не было ни палатки, ни спальников… ничего. Просто кулак под голову подложил и вперёд. Лёжа на сырой земле. Даже одеял и тех не имелось. Что, кстати, вполне обычное дело для большинства простых людей тех лет. Так всё лето спали и селяне, ибо в их крошечных землянках было душно. Да и даже среди тех, кто мог себе позволить жить в срубе, по хорошей погоде всё одно – старались почивать на свежем воздухе. А здание пользовали для этой цели только в ненастье да в несезон.
Комары и муравьи, к слову, отметились на нём знатно.
Поначалу Андрейка не придал им значения. Когда они на лодке шли и заночевали на берегу. Мало ли. Может, место дурное. Теперь же осознал в полной мере. Что только добавило ему утреннего запала, не давая разлёживаться.
– Заел гнус? – добродушно улыбнулся Устинка.
– Заел, – хмуро кивнул Андрейка, почёсываясь осторожно, чтобы не расчесать до крови укусы. Скорее даже потирая их.
– Так к дымку ложился бы.
– А дышать чем?
– Сдюжил бы. Чай гнусу там тоже не продохнуть. А под утро всё одно не лезет – вони шугается…
Подскочили они, значит. Поели вчерашнего варева, что стояло в горшке прямо на углях и было ещё тёплым. И пошли делами заниматься. А перед ними их стояло великое множество.
Прежде всего требовалось похоронить покойников. Так себе дело, тем более что они уже пованивали. Однако сделать это было нужно.
С одной стороны, формально эти люди – люди Андрейки. Строго говоря – его отца, но ведь он формальный наследник, а значит, его. И если узнают, что парень их бросил просто гнить, – запомнят. Понятное дело, Андрейка не в том положении, чтобы делать красивые жесты. И в принципе, все вокруг это прекрасно знали. Так что поняли бы, если бы он не стал хоронить своих людей. Поняли бы, но всё равно запомнили, что подмочило бы и без того никакую репутацию. Разом у всей округи. А ведь ему с этими людьми жить.
С другой стороны, это санитария и волки. И если санитарией ещё можно было пренебречь, так как «плотность населения» в округе была невысокой, мягко говоря. Просто стащить все трупы куда-нибудь в овраг, и всё. То вот волки выглядели очень серьёзной опасностью.
В Тульской области даже в XXI веке лесов хватало, в XVI же их было очень много. Как и живности в них. И если медведей, по слухам, почитай, что и не водилось, то с волками дело обстояло довольно мрачно. Они представляли нешуточную угрозу.
Понятное дело, что после такого губительного вторжения еды им хватало. Вон сколько трупов по всей округе валялось. Но нашего героя это и пугало. Мало ли, привлечённые запахом тухлятины, они заглянут на огонёк? Жрать-то им хочется каждый день. А человечины они уже попробовали почти наверняка. И одиночные двуногие жертвы были для них лакомой добычей. Против стаи даже втроём им не устоять. Да и вообще им сильно повезло, что эти санитары леса ещё к ним на огонёк не заявились.
Так что поводов заняться погребением хватало. И что примечательно, ни Устинка, ни Егорка не возражали. Прямо заявив, что бросить трупы гнить так не по-христиански.
Пройдясь по округе, Андрейка остановился на подходящем месте. Недалеко от берега реки, метрах в пятистах от отцовского дома он наткнулся на лёгкие песчаные почвы. Лопат у них не было, поэтому прогрызаться через слежавшийся суглинок или ещё что-то подобное не хотелось. Чем проще копать – тем лучше.
Выбрав место, наш герой занялся инструментами.
Для начала он прямо на месте, в ближайшем перелеске срубил подходящую рогульку для мотыги. Ему требовалось найти развилку толстых веток, расходящихся под достаточно большим углом. Одну ветку он обрубил коротко и заточил. Вторую сделал ручкой. Так себе поделка, конечно, но, чтобы рыхлить песчаную почву, вполне сойдёт. Её он и вручил Устинке. Егорка же притащил, найденную на пепелище несгоревшую корзинку и крупный черепок от разбитого горшка.
С чем они и засели копать братскую могилу. Один мотыгой рыхлит. Другой черепком насыпает в корзинку и вытаскивает грунт, сваливая его рядом. Потом меняются.
Сам же Андрейка отправился в лес с топором.
Ему требовалось нарубить жердей, надрать лыка и сделать простенькую ручную волокушу. А потом нарубить лозы и с помощью этой волокуши притащить её к стоянке. Тоже несложное занятие, однако на него было нужно и время, и привычка. Ведь это юное тело, судя по всему, никогда ничем подобным не занималось, из-за чего всё шло очень медленно, с изрядным количеством ошибок. Силёнок не хватало в руках. Да и утомление наступало слишком быстро. Но задача не выглядела непосильной, поэтому он старался во всю мощь своего худенького четырнадцатилетнего тела.
Справился.
Добрался до стоянки. Свалил лозу и отдал холопам волокушу, чтобы те собирали трупы да стаскивали их к братской могиле. Осматривать их не было нужды. Теоретически обдирать тряпье с них, наверное, и стоило. Но Андрейка не стал. Всё, что было более-менее ценно, с них и так татары сняли. Как показал беглый осмотр – крымчаки даже тельные кресты снимали, ежели те были металлическими. А последние тряпки снимать ради ничтожной прибыли не хотелось. Просто не хотелось. Понятно, что не он сам это станет делать, обдирая слегка протухшие трупы. Но всё равно. Решил не связываться. Отдал простой приказ – собрать покойников всех да аккуратно свалить в вырытую яму.
– Чудной он стал, – идя налегке к очередному трупу, заявил Егорка.
– Тоже приметил?
– А то!
– Можа, бес в него какой влез?
– А можа, и так. Но в храм-то ходил.
– Дивно… дивно… – покачал головой Устинка…
Спровадив холопов делать грязную работу, Андрейка сам занялся изготовлением ловушки – верши, чтобы рыбой разбавить скудный рацион. Верша – примитивная ловушка. Представляет собой фактически корзинку в корзинке. Первая достаточно большая, удлинённой формы. Вторая короткая, сделанная в виде расширяющегося конуса без дна. Их собирают воедино, связывая по верхнему ободу. Рыба легко проскальзывает внутрь, привлечённая запахом прикормки. А обратно выбраться не может, так как двигается вдоль стенки.
Плести корзину навык нужно. Это легко сказать, да не так легко сделать. Но Андрейка готовился и сплёл в своё время не одну и не две, и даже не десяток подобных ловушек, наловчившись делать их из самых разных подручных материалов.
Здесь, конечно, непривычно было работать руками этого подростка. С достаточно слабыми пальцами, что заныли почти сразу от такой работы. Но наш герой скрипел зубами и продолжал трудиться. Потому что на одном ячмене далеко не уедешь. И требовалось если не мясо, то хотя бы рыба. Любая.
И если бы там, в XXI веке, он справился бы с этой задачей за час-полтора, то тут возился три часа с гаком. Но всё равно – справился, хотя пальцы у него после просто отваливались. Как и предплечья с кистями. Слишком серьёзная нагрузка на них. Однако, несмотря на это, он закончил дело. И не только сплёл вершу, но и, снарядив её, поставил. Для чего загрузил камнем-грузилом, прикрутил к колышку самодельной бечёвкой из лыка да положил внутрь прикормку – шарик из ячменной каши, круто замешанной с глиной и песком…
До полудня так и провозились.
Потом часика полтора передохнули, посидев у костра и приготовив немного свежего ячменного варева. А потом наш герой сделал то, что впервые заставило усомниться Егорку с Устинкой в своём скепсисе. Он прочитал разрешительную молитву у ямы с трупами. Ту самую, что читают в самом конце отпевания. Оба холопа её слышали несколько раз и смогли опознать, но текста наизусть не знали. Да и Андрейка знать не должен был. Он вообще не отличался способностями к учёбе. Читать-писать не умел. Считал туго. Из молитв знал только «Отче наш», да и ту через пень-колоду.
Собственно, на этом-то он и прокололся тогда в церкви, вызвав интерес Афанасия. Тот был знаком с Андрейкой ранее и прекрасно представлял себе, что это за паренёк. Благо, что поместных дворян в Туле не так много и в той «большой деревне», в которой они жили, все друг друга знали. Особенно священники. В общем, наш герой слыл в округе пареньком лихим, но умом слабым. Прекрасный воин мог вырасти, но самый что ни на есть обычный. А тут и Символ веры этот отрок озвучил, и несколько других ходовых, важных молитв. Причём без запинки. А ведь он их не знал ещё вчера. Или знал? Но молчал и чего-то стеснялся? Непонятно. А теперь ещё и разрешительную молитву, из-за чего Устинка с Егоркой и переглянулись…
– Это как это? – спросил Устинка своего собрата по несчастью, когда их хозяин ушёл отдыхать, ибо руки его просто отваливались после плетения верши.
Но Егорка лишь пожал плечами. Сам недоумевал.
Закопали они, значит, трупы. Поставили сверху крест. А потом занялись совершенно несусветным бредом. На их взгляд.
Они стали выгребать золу с пожарища, каковой осталось изрядно. Мешать её с десятой частью мела, разбитого камнем в труху. И, замешивая тесто, лепить брикеты. А потом выкладывать их вдоль стены полусгоревшего дома, прикрывая лопухами. Да ещё и смачивая время от времени осторожно, чтобы не пересыхали.
Зачем они это делали – ребята не понимали. В их представлении – куличики из грязи лепили. Но пока терпели. Благо, что еда была и в целом труд был не очень тяжёлый и проблемный.
Наш герой не стал вступать с ними в долгий диспут или читать лекцию. Ибо не видел смысла. Но суть этого дела была простой. Калий и натрий в древесной золе находились в виде ортофосфатов, чтобы они перешли в карбонаты, то есть в поташ и соду, им требовалось прореагировать в водной среде с каким-нибудь подходящим карбонатом. Например, мелом. В самой золе подходящие карбонаты тоже имелись, но их едва хватало на часть калий-натриевых соединений. Вот Андрейка и добавил в смесь недостающий реагент.
– Что мы делаем-то? – наконец не выдержал Егорка.
– Деньги… много денег…
– Это деньги? – удивился Устинка, уставившись на сырой комок золы. – Да кому эта грязь потребна?
– Доверьтесь мне, – строго повторил в очередной раз Андрейка. – Седмица ещё не прошла.
– Блажен ты… ой блажен…
– А если и блажен, то что? Уговор есть уговор. Али вы решили отказаться?
– Мы слово дали, – насупился Егорка.
Так до вечера они и провозились.
А по утру Андрейка затеял новую напасть. Требовалось эти брикеты разминать в труху да засыпать в горшки и водой заливать до состояния жижи. И помешивать время от времени. Что вызвало у холопов ещё больше негодования.
Горшков удалось найти всего несколько штук после разбора пепелища. Вот их почти все в дело и пустили. Даже треснутые, замазав наспех глиной.
А после обеда начался новая часть квеста – выпаривание этой жижи.
Воду отфильтровывали через тряпицу и кипятили в оставленном специально для этого горшке. А остаток собирали в кулёк, сделанный из бересты. В качестве дров же использовали брёвна, что остались от дома. Укладывали их как таёжный костёр, да и пережигали так потихоньку.
– И что это? – глядя на бурый порошок, спросил Устинка, когда к вечеру удалось вытопить всю «закваску».
– Зольная соль, – не вдаваясь в подробности ответил Андрейка. – Сейчас мы её отбелим. И, высыпав полученный порошок на черепок, положил его на огонь.
Порошок этот представлял собой смесь из массы всяких веществ, среди которых поташ и сода были всего лишь доминирующими компонентами. А вот такое прокаливание приводило к тому, что почти все примеси, вступив в реакцию с кислородом, уходили через газы. И соединения хлора, и серной кислоты, и магния, и прочие. Конечно, кое-что осталось. Но минимально. А порошок получался белоснежный, представляя собой смесь поташа и соды.
Второй и третий день они продолжали перерабатывать золу. Устинка и Егорка всё это время в основном помалкивали. Они не очень понимали, что их хозяин заставляет их делать. Но тот был абсолютно уверен в своих распоряжениях и всячески излучал какую-то ауру понимания. Так что они держались. Тем более что ребята стали, кроме ячменной каши, ещё и рыбу есть, которую верша поставляла исправно. Пусть мелкую, но её вполне хватало для варева. А на второй день удалось поймать зайца и поджарить его, что ещё сильнее подняло их состояние духа.
Причём поймали не в силки, которые давали очень ненадёжный улов и могли пустовать неделями. А в хитроумную ловушку, изготовленную, как и верша, Андрейкой.
Тут нужно отметить, что ловушки для рыбы вроде верши встречались достаточно давно. Самые древние остатки таких приспособлений восходили к неолиту. Однако повсеместного употребления они не имели. Даже в XX веке использовались очень ограниченно.
Это было связано с тем, что не каждый мог их изготовить. И далеко не все вокруг вообще знали о них хоть что-то. Даже среди выходцев из поселений, расположенных по рекам да озёрам, потому что самым ходовым способом ловли рыбы со времён каменного века были сети да остроги. Остальное факультативно, эпизодически и далеко не повсеместно.
Аналогично обстояли дела с другими ловушками. Да, о силках да ловчих ямах знали многие. Даже селяне из самых глухих деревушек. Но силки отличались крайне низкой эффективностью, а ловчие ямы требовали больших затрат сил и применялись для добычи крупного и среднего зверя. Именно поэтому своими ловушками наш герой смог удивить своих холопов. Комплексно.
С одной стороны, самим фактом того, что он их сделал и что они работали. А с другой – тем, что они не понимали, откуда он о них узнал. Ведь паренёк рос на их глазах. И с отцом они если на охоту и ходили, то совсем на другую. Да и батя его, Прохор Степанов сын, мало хозяйству внимания уделял. Не до того ему было…
Но мы отвлеклись.
Итак – поташ и сода. Полноценно разделить их вот так вот «на коленке» у Андрейки вряд ли получилось бы, поэтому он решил довольствоваться относительной чистотой продукта. Благо, что до середины XIX века их вообще разделять не умели, называя всякий зольный остаток поташом. И применяя как есть.
Разделял их он достаточно просто. Положил в горшок, стоящий на костре, полученный белый порошок. И стал его растворять водой, позволяя ей прогреться до кипения. По чуть-чуть подливал её. Помешивал. Потом ещё и ещё. Когда же порошок растворился полностью добавил ещё половину от получившейся жидкости. И пошёл на ближайший родник. А Устинка, ухватив тряпками этот горшок, поспешил за ним. Егорка же, подхватив пустой горшок и тряпицу, засеменил рядом. Там они поставили ёмкость в струю ледяной родниковой воды и стали ждать, когда она остынет. Что и произошло довольно быстро. А вместе с тем на дно горшка выпал белый порошок – сода.
Андрейка, когда готовился, проводил эту процедуру не раз и не два. И прекрасно знал о том, что сода в несколько раз хуже растворяется в воде, чем поташ, особенно при понижении температуры[17] и повышении концентрации в растворе поташа, как более активного вещества.
Остудил он раствор. Отфильтровал через тряпицу его, собрав влажную соду. И пошёл выпаривать немало почищенный зольный остаток. Получив в нём уже пропорции соды к поташу, как 1 к 10.
Повторив этот приём ещё дважды, он удовлетворился. Там, в XXI веке, анализ остатка показывал достаточно чистый поташ, вполне пригодный для его целей. Во всяком случае, та примесь в 1–2% соды была несравненно лучше 20–40% соды в обычном зольном остатке.
Пока с этим всем игрались – остатков сруба не стало. Весь сожгли, пустив на выпаривание. А получили на выходе пригоршню достаточно чистой соды и две горсти поташа.
– И ради этого мы корячились? – удивился Егорка, почесав задумчиво затылок.
– А что это? – поинтересовался Устинка, недоумённо смотря на два туеска с белым порошком в обоих.
– Здесь, – указал Андрейка, – сода. Чистая хорошая сода. А вот тут, – показал он на второй туесок, – поташ.
– А это не одно и то же?
– Нет. Они, конечно, карбонаты, но очень разные.
– Чаво?! – переспросили оба мужика.
– Карбонаты. Соли угольной кислоты.
Тишина.
Только стоят и глазами хлопают, словно коровы.
– Угольная соль это.
– А-а-а-а… – протянули Устинка и Егорка, обозначив кивок. Но понимания в глазах не добавилось.
– Только помалкивайте. Понятно?
Несколько секунд паузы, и они оба засмеялись. До слёз.
– О чём молчать то? – всхлипнув, спросил Устинка. – Полседмицы голову себе морочим. И теперича вот – несколько горстей ни к чему не годного белого песка получили.
– Велика тайна! – добавил Егорка, вытирая слёзы.
– Белый порошок сей зело ценен и полезен сам по себе. Но мы далее пойдём. Так что за дело. Что расселись?
Посмеиваясь и поглядывая на Андрейку как на дурачка, оба холопа всё же принялись за порученные им дела. Устинка напильником наточил пригоршню мелких опилок сначала с какого-то старого бараньего рога, найденного на пепелище. А потом, подменившись, уже Егорка «напилил» опилок и со старого топора.
Андрейка же вида не подавал и ждал, готовя горшок с крышкой. Когда же парни закончили, он смешал поташ и эти опилки в горшке. Накрыл притёртой крышкой, сделанной из осторожно оббитого, а потом и поправленного обточкой черепка. И, придавив крышку камнем, поставил горшок на угли. Прокаливаться.
А пока это «варево» готовилось, занялся изготовлением железного купороса, то есть тупо макал топор в купоросное масло. Ждал какое-то время. И, вынимая, пихал топор в горшок с водой, давая раствориться тоненькому слою железной соли серной кислоты. И повторял это нехитрое действие по кругу.
Так до вечера и провозился.
А утром наступил момент истины.
В том горшке, что прокаливался в костре, образовалась жёлтая кровяная соль, которую легко удалось отделить перекристаллизацией, то есть залив горшок водой, отфильтровав через тряпочку нерастворимый остаток и выпарив раствор. Точнее, даже не выпарив, а просто упарив, чтобы повысить её концентрацию. А потом этот раствор он вылил в тот горшок, куда «смывал» железную соль.