Loe raamatut: «Третье окно от Литейного»

Font:

* * *

Вместо предисловия

Посвящаю эту книгу светлой памяти моей мамы – Валентины Вячеславовны Беляевой, а также всем дорогим мне людям, ныне здравствующим и уже ушедшим.

Главный посыл предлагаемых вниманию читателя рассказов – показать, что все в жизни взаимосвязано, все переплетено незримыми нитями, а мир по-прежнему продолжает развиваться на основе объективных физических законов, главным из которых является закон сохранения энергии. Именно поэтому нет никаких сомнений в том, что все мы крайне заинтересованы в выборе освещенной стороны дороги и максимальной положительной реализации. А она возможна только с опорой на традиционные ценности – доброту, созидательный труд, любовь к Родине, гуманизм и справедливость.

Наталия Берзина

Ворона

Всю войну Иван Андреевич и Екатерина Александровна прожили в Ленинграде, в районе Ржевки. Их квартира находилась в здании школы, в которой Иван Андреевич работал завхозом. Школы закрыли после восьмого сентября сорок первого года.

Иван Андреевич отличался высоким ростом и крепким телосложением. Сражался на фронте в Первую мировую, служил в кавалерии. О той войне ничего не рассказывал, кроме двух трагических историй – обе связаны с оружием.

У одного солдата заклинило винтовку – сколько ни нажимал на спусковой крючок, не стреляет. Тогда он решил подшутить над сослуживцем. Прицелился в него и окликнул: «Эй, Корсаков!» Тот обернулся. Механизм сработал – грянул выстрел. Ранение оказалось смертельным. Потом убийцу судили.

И другой случай. Два командира Красной армии, родные братья – Александр и Михаил – чистили пистолеты, сидя друг против друга. Михаил вынул магазин, но в стволе остался незамеченный патрон. Он спустил курок и попал в брата. Шальная пуля поразила насмерть.

Уже в тридцатые годы Иван Андреевич узнал, что Михаил еще молодым и сам погиб случайным, нелепым образом. Он разгружал машину, стоя на краю кузова. Вдруг водитель неизвестно почему дал вперед. Не удержавшись, Михаил упал и ударился головой о булыжную мостовую. Умер сразу. Это произошло в районе Пяти углов, рядом с домом Михаила. Квартира на Загородном – единственное, что осталось у его семьи, прежде весьма обеспеченной, после семнадцатого года. Еще до Германской войны отец, польский помещик, умирая, завещал родовое поместье под Варшавой своей любовнице, балерине Мариинского театра. Тогда Александр, старший брат, отсудил поместье в пользу свою, Михаила и их младшей сестры. Однако через несколько лет произошла революция, и поместье было экспроприировано государством.

До Великой Отечественной Иван Андреевич работал егерем, в Вырице сопровождал на охоте многих известных людей. Среди них был и Николай Черкасов, прославившийся после сыгранной в тридцать восьмом году роли князя Александра Невского в одноименном фильме Сергея Эйзенштейна.

У Ивана Андреевича была собака, очень хорошая – охота с ней всегда проходила блестяще. Эта собака так полюбилась Черкасову, что он несколько раз просил хозяина продать ее. Тот долго отказывался. Но однажды, незадолго до войны, во время одного из визитов известного актера все же подарил ему эту собаку. Вскоре после этого началась блокада – и, возможно, то, что новым хозяином собаки стал Черкасов, было к лучшему?.. (Очень хочется так думать.)

Зимой же сорок первого – сорок второго годов Иван Андреевич уже не мог ходить, только ползал. Екатерина Александровна лежала дома.

Однажды он выполз на улицу и застрелил из охотничьего ружья ворону. Пополз к ней по снегу.

В это время мимо шел солдат, он оказался ближе и схватил лежавшую на земле птицу.

Иван Андреевич наставил на него ружье со словами: «Оставь ворону».

И солдат подчинился.

Войну супруги пережили. Но уже в мирное время прожили недолго. Екатерина Александровна умерла в сорок восьмом году в сорок семь лет. Иван Андреевич – в пятьдесят восемь. В феврале пятьдесят четвертого года в Васкелове он зашел с улицы в натопленный дом, подошел к печке и, потирая руки, сказал: «Ну и морозец». После этих слов повалился и умер. Сердце. Сосуды были как бумага. Сказался блокадный голод.

Их сыновья – все трое – вернулись с фронта, создали семьи и прожили в Ленинграде долгую жизнь.

Три брата

Старший брат Виктор был призван в армию в сороковом году. В сорок первом стал участником Таллинского перехода. Баржа, на которой перемещался их дивизион, от близких разрывов вражеских снарядов при авианалете получила пробоину и дала течь. До Кронштадта дойти не удалось. Высадились на Сескаре и провоевали на этом острове до сорок четвертого года.

У Виктора было очень острое зрение, и потому он служил дальномерщиком-стереоскопистом. Ему приходилось видеть много воздушных боев. Но один запомнился особо.

К острову летел наш самолет И-16. Точнее сказать, планировал, так как двигатель не работал. Его сопровождали два мессера. Они не стреляли, потому что были уверены, что наш самолет до острова не дотянет, и ждали, когда он упадет в воду. И тут вдруг… Что произошло дальше, Виктор да и другие наблюдавшие не сразу поняли. Один мессершмитт взорвался, второй развернулся и улетел. Одновременно с этим наш «ишачок» резко увеличил скорость и в результате дотянул до острова. Сбив проволочное ограждение, уткнулся в песок и перевернулся. Тут же подбежали матросы, поставили самолет на брюхо. Из кабины вылез летчик со словами: «Есть двадцать первый!»

Это был герой Советского Союза Александр Батурин.

Дело в том, что на И-16 под крыльями крепились эрэсы – реактивные снаряды, которые стреляли не вперед, а назад. Летчик, как он потом рассказывал, выпустил два эрэса – пытался сбить сразу два мессера. Но попал только в один. При этом скорость резко возросла, и он сумел дотянуть до острова.

Ночью пришел катер, и самолет вместе с летчиком увезли в Кронштадт.

Немцы обстреливали и бомбили остров регулярно, особенно опасны были ночные бомбежки. Артиллерийские снаряды до Сескара не долетали – падали в воду недалеко от берега. От этого глохла рыба, бойцы ее собирали и относили в камбуз – это была хорошая продовольственная поддержка, поскольку еды не хватало. Для удобства сбора и транспортировки из листа железа соорудили носилки.

Однажды после очередного артобстрела Виктор с сослуживцем с полными носилками рыбы возвращались в часть. На этом пути шедший впереди сослуживец наступил на мину, и ему оторвало пятку. Виктора спасла принявшая на себя осколки рыба.

Оказалось, берег накануне заминировали свои же – опасались ночной высадки врага.

(В шестидесятые годы Виктор встретил этого сослуживца в метро. Увидел его сидящим в вагоне и сначала не был уверен, что не обознался. Но когда на «Парке Победы» тот пошел к выходу, характерная хромота не оставила сомнений.)

Если в начале войны фашисты нагло хозяйничали в небе, то с запуском советских ЯКов все изменилось. А когда на Сескаре появились Ла-5, то преимущество в воздухе было уже на нашей стороне.

Виктор вспоминал такой эпизод. Наши летчики постоянно дежурили на сооруженном на острове аэродроме, находясь в кабинах по два человека. Когда в воздухе появились восемь самолетов противника (шесть юнкерсов в сопровождении двух мессеров), навстречу им поднялись два наших Ла-5. Немцы бой принимать не стали. Сбросили все свои бомбы в залив, развернулись и улетели.

Службу Виктор закончил на Кургальском полуострове, демобилизовался в сорок шестом году. Вернулся в Ленинград к родителям.

Осенью пятидесятого года женился на Нине, зимой стали жить в ее комнате на Васильевском, летом – в Васкелове, где Виктор строил свой дом. В пятьдесят втором году у них родился сын, через три года – дочь.

У Эдуарда, среднего из трех братьев, была медаль «За отвагу», которую в начале шестидесятых сын Нины и Виктора нашел в игрушках на даче, когда был там на весенних каникулах.

После седьмого класса Эдуард поступил в военно-морское авиационное училище в Ленинграде, по окончании которого в тридцать девятом году получил распределение на Дальний Восток. Там его застала война.

Все четыре года служил механиком, готовил самолеты к вылету, ремонтировал после полетов. Также участвовал в Советско-японской войне в сорок пятом году.

Во время Великой Отечественной Эдуард летал в бомбовых отсеках. Однажды во время полета произошла поломка – не выпускалось шасси, и самолет не мог сесть. Непосредственно в полете Эдуард выбрался из бомбового отсека и, повиснув на одной руке, другой устранил неисправность, а затем вернулся в отсек. Самолет благополучно приземлился.

За это он и получил медаль, два десятка лет спустя найденную племянником в дачных игрушках. Так семья вновь обрела утраченную реликвию.

В Ленинград с Дальнего Востока Эдуард вернулся в сорок шестом году с женой Марией. Вскоре у них родились близнецы.

Людвиг, младший из трех братьев, с детства был смышленым и учился очень хорошо. Окончив школу в сорок первом году, он поступал в летное училище, но не прошел медкомиссию.

Тогда вместе с двоюродным братом со стороны отца Олегом они подали документы и были приняты в Ленинградское пехотное училище имени С. М. Кирова, девиз которого гласил: «Ленпех – лучше всех!»

С началом войны обучение велось по ускоренной программе.

Олег в сорок втором году в составе батальона, еще курсантом, был направлен под Сталинград и там погиб.

Людвиг, окончив училище лейтенантом, попал на фронт летом сорок третьего – оказался на Курской дуге командиром взвода. Рассказывал много лет спустя, как поднимал солдат в атаку. Командовал: «За Родину! За Сталина! Вперед!» А солдаты, молодые ребята, только что призванные на передовую, лежат в окопах – страшно. Тогда Людвиг выхватил из кобуры пистолет ТТ и со словами «Вставай! А то пристрелю!» приставил его к виску замкомвзвода. Затем повторил то же самое еще с несколькими бойцами. И поднял взвод в атаку. Самому ему тогда было девятнадцать лет.

Однажды во время боя произошел обрыв связи, и командир роты отправил Людвига выяснить обстановку в соседнее подразделение. Выяснил – добежал обратно. Хотел прыгнуть в окоп ногами вниз, но в какую-то долю секунды передумал и «нырнул рыбкой» – головой вперед. В этот миг прогремел взрыв. Осколок мины попал в ногу (но не в голову!). Нога онемела. Первая мысль была, что оторвало. По счастью, оказалась на месте.

До санчасти Людвиг добирался сам, санитаров не было. Полз в тыл, держа в руках автомат, лишь примерно зная, где госпиталь. Устав, прилег у стога сена, прислонившись к нему спиной. Мимо шли два немца – в касках, со шмайссерами. Людвиг взял их на прицел. Но стрелять не стал – подумал, что, возможно, сзади идут еще. Они не обернулись, ушли.

Только вечером Людвиг дополз до своих.

После излечения попал в зенитную артиллерию на железную дорогу, их вагон сопровождал поезда. Командовал зенитной батареей, в которой служили женщины.

В конце войны в вагон попала зажигательная бомба, и Людвиг получил тяжелое ожоговое ранение с поражением двадцати пяти процентов кожи.

В госпитале оказался в Ленинграде. Его навещал приехавший с фронта на неделю в отпуск старший брат Виктор. Людвиг просил у него пистолет – хотел застрелиться, так страдал.

С такими ожогами выживали не все. Врач сказал, что спасло сильное сердце. И, конечно, любовь. За Людвигом ухаживала медсестра Лидия Демидова. После войны они поженились.

Три сестры

Начало войны сестры Демидовы встретили у себя на Большой Зелениной.

Просторная квартира в третьем этаже дома начала двадцатого века была отлично спланирована и прекрасно обустроена. Высокие потолки с лепниной, превосходная мебель, изразцовый камин. Два входа: парадный (с улицы по широкой лестнице в переднюю) – для хозяев и черный (со двора через небольшую прихожую на кухню) – для прислуги. В ванную комнату можно было попасть как из коридора, так и из спальни с пробковым полом (в остальных комнатах был паркет). Столовая сообщалась с кухней. Нарядный эркер гостиной круглый год украшали цветы.

Отца – известного врача – буквально в первые дни войны призвали на фронт. Домой он не вернулся.

Средняя сестра, Зинаида, и младшая, Ирина, с матерью в августе сорок первого эвакуировались в Молотов.

В Ленинграде осталась одна старшая – Лидия. Она работала медсестрой в госпитале, и на нее семья возложила ответственность за квартиру.

Опасаясь подселения чужих людей, в сорок втором году Лидия пустила к себе одинокую родственницу – с договоренностью, что та вернется на свою жилплощадь по окончании войны. Но родственница осталась. Более того, вскоре вышла замуж и заняла с семьей самую большую комнату – гостиную с эркером, где стоял рояль, на котором до войны так любила играть Лидия.

Когда была снята блокада, вернулись мать с повзрослевшими дочерьми. Через некоторое время все три сестры тоже обзавелись своими семьями. И квартира стала настоящей коммуналкой.

Менее всех в этом отношении повезло Ирине: замуж она вышла последней, а потому и комната ей досталась темная, за кухней, ранее предназначавшаяся для прислуги.

После нескольких лет столь сплоченной жизни встал неизбежный вопрос о размене. В результате долгих поисков вариантов все разъехались по разным районам – конечно же, тоже по коммунальным квартирам.

Ирина с матерью оказались дальше всех – в Коломне. Там их следы до времени потерялись.

Зинаида с мужем Анатолием, солистом ансамбля Александрова, и сыном переехала в небольшую коммунальную квартиру на Литейном.

Лидия с семьей поселилась недалеко от родного дома – на Большом проспекте Петроградской стороны.

Но увидит его только Нина

Семья Нины Крупновой жила на 5-й линии Васильевского острова, на втором этаже дворового корпуса типового доходного дома последней четверти девятнадцатого века с начала двадцатых годов, приехав в Петроград из деревни Скородумово Ярославской области.

Отец был рабочим на заводе «Большевик», мать – упаковщицей конфет на кондитерской фабрике.

Нина родилась тринадцатого июля тысяча девятьсот двадцать третьего года и до начала войны успела окончить девять классов. В десятом проучилась всего несколько дней – после восьмого сентября сорок первого года занятия в школах прекратились.

Нина была средним ребенком в семье.

Младшей сестре Гале на момент начала войны было пятнадцать лет. В раннем детстве Галя была болезненным ребенком, страдала от туберкулеза. Но благодаря грамотному лечению выздоровела, выросла настоящей красавицей и стала увлеченно заниматься бальными танцами.

Старший брат Александр, девятнадцатого года рождения, ушел в армию в сороковом году, служил на Черноморском флоте. Когда началась война, семья, конечно же, переживала за его судьбу, ждали писем… И тогда Галя говорила, что Саша жив и обязательно вернется домой, но увидит его только Нина. (Откуда девочка могла это знать?..)

Был в семье и еще один, четвертый, самый младший ребенок – Юрочка. Он умер во младенчестве. Летом семья выезжала в родную деревню. Мать работала в поле, и ребенка в ее отсутствие напоили коровьим молоком, которое оказалось инфицированным. В то время в деревнях по этой причине дети умирали нередко. Не смогли спасти и Юрочку.

Когда началась блокада, мать, Мария Семеновна, говорила: «Если бы был жив Юрочка, мы бы все спаслись». Подразумевая, что семьи с детьми до четырнадцати лет могли эвакуироваться.

Первым от голода в декабре сорок первого года умер отец Василий Феоктистович. (Через много лет его внук однажды спросил у своей матери, что же дедушка, на тот момент еще нестарый – тысяча восемьсот девяностого года рождения, так скоро умер. На что та ответила, что он как раз долго продержался. В других ленинградских семьях мужчины умерли значительно раньше. В их дворе на Васильевском к декабрю мужчин уже не осталось.)

В феврале умерла мама. Это было так.

Отоваривать карточки ходила Нина. Каждое утро – как на работу. С раннего утра занимала очередь в булочную. Хотя очереди были запрещены, люди все равно их создавали.

Однажды хлеба в магазинах Ленинграда не было три дня. И все три дня Нина с утра уходила за хлебом и возвращалась домой ни с чем.

Тогда мать отправилась за хлебом сама. Не найдя его на Васильевском, она пошла через Тучков мост на Петроградскую сторону. Отоварить карточки ей так и не удалось – хлеба не было нигде в городе. Но она сильно простудилась, ослабела и вскоре умерла.

У Гали от голода и холода вновь открылся туберкулез. Она умерла в больнице на улице Савушкина. Во время бомбежки было разрушено соседнее здание, в больнице же взрывной волной выбило все стекла. И без того истощенный организм уже не мог справиться.

Нина осталась одна.

Ей удалось эвакуироваться в начале апреля сорок второго года. Помогли соседи по коммунальной квартире. Эвакуируясь своей семьей, они каким-то образом смогли поспособствовать и оформлению Нининых документов.

По ледовой Дороге жизни на полуторке их перевезли на Большую землю. Там накормили. Потом Нина часто вспоминала, что такой вкусной гречневой каши с мясом она не ела никогда в жизни.

Двадцать четыре дня добирались на поезде на Северный Кавказ до места эвакуации.

На Кубани Нина жила в украинской деревне. Сын хозяйки дома воевал.

Когда Краснодарский край заняли немцы, они объявили, что все евреи и ленинградцы должны явиться в комендатуру в райцентр. Там их ждал расстрел.

Хозяйка выдавала Нину за свою дочь. В этой деревне предателей не было.

Их освободили в сорок третьем году, после Сталинградской битвы.

Все время Нина стремилась вернуться в родной Ленинград, пыталась попасть в город еще до снятия блокады. Но город был закрыт. Однако все же ей удалось возвратиться – в сорок пятом году, еще до Победы.

Двойной удачей было то, что она вернулась в свою комнату, в которой жила с семьей до войны. А вот ее соседи по коммунальной квартире не смогли занять свою прежнюю жилплощадь – там уже жила другая семья. Дочь соседей, девушка чуть старше Нины, после эвакуации оказалась на фронте в действующей армии. Когда она приехала в Ленинград, уже после Девятого мая, ее гимнастерка вся была в медалях. Ей предоставили комнату – такую же, как ее довоенная, – в квартире напротив.

В сорок шестом году пришел с фронта Нинин брат Саша. Вышло в точности так, как в сорок первом году предвидела Галя.

Еще в начале войны корабль, на котором он служил, был разбомблен немцами. Погиб почти весь экипаж. Александр и его сослуживец, тоже ленинградец, долго боролись с волнами Черного моря. Потом сослуживец попрощался и пошел ко дну. Александра тоже уже покидали силы, но он увидел плывущее бревно и смог привязаться к нему матросским ремнем. Через некоторое время его подобрал советский катер.

Александр продолжил службу. Был ранен, но об обстоятельствах полученного ранения никогда не рассказывал. Однажды летом на пляже племянник увидел у него на спине большой шрам от осколка.

В Ленинград Александр приехал с женой, тещей и сестрой жены. Они были из разрушенного Сталинграда. В родном городе возвращаться им было некуда. Все стали жить в одной комнате коммунальной квартиры.

Со своей кубанской хозяйкой Нина еще долго переписывалась. Ее сын остался жив и вернулся домой.

Голос как у Лемешева

Нина была театралкой. После войны часто ходила в Кировский театр, где в то время нередко выступали Сергей Лемешев и Иван Козловский.

В пятидесятом году ее тетя Антонина Семеновна познакомила Нину с будущим мужем. Знакомство предварила фраза: «У него голос как у Лемешева». Нина возмутилась, что такого не может быть. Но оказалось, что может…

Когда они поженились, Нина прописала мужа в свою комнату на Васильевском. Ее брат Саша (до этого прописавший туда же жену с тещей) был возмущен.

Состоялся суд, на котором Александр заявил, что он – фронтовик, а сестра его была в оккупации.

Нина наняла адвоката, который помог отстоять ее интересы в этом деле. И в результате по решению суда восемнадцатиметровая комната в коммунальной квартире оказалась разделена между братом и сестрой перегородкой на две равные девятиметровые половины. В каждой – по семье.

(Через много лет Нина сказала своей внучке, что все обиды она прощает Саше «за войну» и за его письма в стихах, которые он присылал с фронта. Это было в их последнюю встречу, когда уже не было ни Виктора, ни Александра.)

Надо сказать, в соседской комнате чуть большей площади, тоже разделенной перегородкой на две, также жили две семьи с детьми. Но все уживались. И даже дружили, вместе справляли праздники.

Собирались обычно у старшей хозяйки Серафимы, ее четырнадцатиметровая комната по сравнению с девяти-десятиметровыми казалась большой. Рассаживались на венские стулья вокруг круглого стола, все помещались, и даже для новогодней елки находилось место.

Конечно, как практически в любой коммунальной квартире, между соседями бывали и ссоры. Так, однажды кто-то из детей по ошибке полакомился обедом из чужой кастрюли, оставленной взрослыми без присмотра на кухонной плите. Что немудрено – алюминиевые кастрюли у всех хозяек были одинаковыми. Кухонная утварь в послевоенные годы была большим дефицитом, и если посуда появлялась в магазине, ее тут же раскупали без оглядки на «типовой фасон». После этого случая с супом во избежание путаницы на ручках кастрюль появились процарапанные инициалы хозяек.

Нина и Виктор с сыном и дочкой прожили в коммунальной полукомнате до шестьдесят второго года. Притом в квартире не было ни ванной, ни горячей воды и еще долго сохранялось печное отопление, а во дворе стояли дровяные сараи и прачечная. Белье сушили на чердаке. Припасы хранили в подвале. Ключи от этих помещений были у одного из жильцов дома, который всех знал и выдавал по необходимости.

Дети были уже подростками, когда семья получила двухкомнатную сорокачетырехметровую квартиру со смежными комнатами в хрущевке. В то время квартиры очередникам предоставляли в основном в Московском районе и на территории острова Декабристов. И хотя, казалось бы, Голодай по расположению намного ближе к василеостровцам, но они тогда говорили, что там сильные ветра, и больше стремились в Московский район. Так, по счастью, и вышло. Это была огромная радость. Всю жизнь Нина считала эту квартиру очень хорошей и искренне удивлялась много лет спустя, в начале двухтысячных, зачем сын изолировал комнаты, выкроив коридор из части комнаты и кладовки.

В наше время все большую популярность приобретают десяти-пятнадцатиметровые квартиры-студии, и разговоры о них каждый раз невольно отсылают к рассказам Нины о той их довоенной и послевоенной жизни на Васильевском.

Возвращаясь же к Виктору, голос которого часто сравнивали с лирическим тенором Лемешева, надо сказать, что своими вокальными способностями генетически он был обязан родителям.

Отец, силач, музыкальным слухом не отличался, но голос имел громкий и раскатистый – под стать своей могучей натуре. Пел редко, но если все же запевал (как правило, это происходило во время общего застолья), все остальные сразу замолкали – их все равно уже не было слышно.

Мать, невысокая и хрупкая, напротив, имела тонкий слух и проникновенное лирико-драматическое сопрано. Виктор вспоминал, что, когда она пела старинные романсы, аккомпанируя себе на гитаре, он плакал.

Голос у Виктора был действительно уникальный. Но он так и не смог получить музыкального образования и артистом не стал. Большую часть жизни, сорок лет, проработал электромонтером на хлебозаводе. Его не раз приглашали выступать в рестораны. Однако он, с детства мечтавший о театральной сцене, невзирая ни на какие обещания баснословных гонораров, от этих предложений неизменно отказывался.

Виктор знал очень много романсов и песен. И пел всю жизнь. До последнего дня.

Tasuta katkend on lõppenud.