Mine üle audioraamatule
Гусыня подъезжала на своей машине к вилле. И с опаской смотрела на мрачную громаду, застывшую на горе. Вилла была уединенная, окруженная обширным парком так, что соседей не видно. Ее мужу именно это в ней и нравилось. А Гусыне – нет. Она боялась огромного пустого дома, темнеющих аллей с призрачным белым светом фонарей, тревожного запаха эвкалипта в густом ночном воздухе.
И даже присутствие садовника, который поначалу жил в небольшом домике у въезда, ее не успокаивало. Садовника она тоже боялась.
Гусыня вздохнула. Нажала на кнопку электронного ключа от ворот. Почему-то кнопка не сработала. Наконец с третьей попытки ворота открылись. Машина покатила по аллее и заехала в гараж, который стоял отдельно от дома.
Теперь надо было пройти по хрустящей гравием дорожке, зайти в темный дом и быстро зажечь везде свет.
Она сама уволила всю прислугу, кроме приходящей уборщицы. А сейчас об этом пожалела. Все-таки приятнее, когда в доме есть хоть одна живая душа.
И зачем она задержалась в городе? Сначала долго сидела в полиции: там некому было принять у нее заявление. Потом беседовала с полицейским. Потом зашла в бар, выпила две порции коньяка и тупо таращилась в телевизор на стене.
То, чего она боялась, началось.
…Никто не знал, в каком ужасном положении она находится. Богатые – народ безжалостный. Неудача на Лазурке – хуже дурной болезни. Как только появится ее запашок, всех как ветром сдует. А Нинель так хотела проникнуть в круг избранных! Поэтому на людях изображала веселую вдову.
А дома – хотя какой это дом! – рыдала в подушку.
…Полгода назад ей позвонил муж и велел прилететь в Ниццу.
Она сразу почувствовала неладное. Обычно они встречались раз в году в Лондоне. Шли в ресторан. Красиво ужинали. Утром Георг привозил к ней в номер пачку каких-то бумаг. Нина их подписывала, не вникая в содержание. И на следующий день улетала. Такое было условие.
Нину это вполне устраивало.
…Они познакомились с мужем в студенчестве. Тогда Гусыня еще была не гусыней, а высокой, тростниково-тоненькой девушкой с гордо вскинутой головкойна лебединой шее. И хотя на их факультете иностранных языков было полно завидных невест, Георг выбрал ее. Квадратно-кряжистый, мускулистый, черноволосый, старше их всех почти на десять лет, он приехал в Москву из Сербии и, как шептались, прямо с войны. По-русски говорил хорошо, только с легким акцентом. Ухаживал по-мужски немногословно и не по-московски заботливо.
– Повезло, – завистливо вздыхали подружки. – Замуж за иностранца вышла.
Но никаким везением замужество не обернулось. В Сербии были разруха и безработица. Родни у Георга не осталось. Жили в Москве на стипендию, а по ночам муж грузил товары на складе. Так он говорил. Пока Нина не нашла дома пистолет.
Деньги в семье появились, а мир – разрушился. Они стали ругаться, и Нине казалось, это от того, что она не может забеременеть: простудилась как-то, искупавшись в проруби, и вот…
Но дело было не в этом. Дело было в пистолете и связанном с ним бизнесе.
Однажды Георг вдруг исчез. Зато через неделю в квартиру вломились какие-то парни, перевернули все вверх дном, приставили к горлу нож. Правда, потом отпустили. Нина плакала так искренне, что даже бандюки поверили: муж ее бросил.
А через два года Георг объявился.
Сказал, что живет теперь во Франции. Разводиться с ней не хочет. Для чего-то там в его бизнесе она нужна.
– Но ты можешь чувствовать себя свободной. Деньги я буду присылать. Только бумажки мне кое-какие подпишешь… – предложил спокойно, как чужой.
Нина возмутилась, накричала. А когда первый транш неожиданно упал ей на карточку, изумилась. И условия Георга приняла.
Чем занимается муж, Нина, как женщина умная, решила не уточнять. Статус и деньги – что еще надо? Вместе с такими же недоженами ходила по косметологам, состояла в благотворительных фондах, выгуливала наряды на светские вечеринки или духовно окормлялась на лекциях модных поп-интеллектуалов. Там, кстати, с Павликом и познакомилась. Мужчины в ее жизни возникали, но не задерживались: денег на альфонсов Нина жалела. А большая светлая любовь не случилась.
Единственное, чего Нина боялась – рано или поздно Георг захочет жениться по-настоящему. Молоденьких голодных сучек вокруг вьется, как комаров. Поэтому и на Лазурку летела с опаской.
Оказалось, опасалась не того.
На вилле под Ниццей ее встретил совсем другой человек. Подтянутый, уверенный в себе Георг, которому деньги придавали победное мужское сияние, осунулся, позеленел, на лице проступили морщины.
– Что с тобой? Ты болен? – спросила.
– Не дождешься! – огрызнулся муж. – Слушай внимательно. Мы разводимся. На многое не рассчитывай. Оставлю квартиру и дом в Москве. Дам немного денег. Дальше – сама-сама.
– Еще чего! – возмутилась Нина. – По закону мне вообще положена половина того, что у тебя есть!
Георг посмотрел на нее тяжело. Так что холодок пробежал между лопаток. Потом сказал спокойно, без выражения:
– Зря ты про закон. Не хотел бы я повторить судьбу одного своего партнера.
– То есть?
– Стать вдовцом. Ладно, завтра поговорим. Иди спать!
Но поздно вечером, когда она уже расположилась в гостевой комнате второго этажа, неожиданно позвал:
– Нина!
Она спустилась.
Георг сидел за кухонным столом, пьяный, перед ним стояли бутылка водки и тарелка с французскими сырами. При виде Нины он быстро опрокинул еще одну рюмку, взял кусок сыра, понюхал, сморщился:
– Какое говно!
И кивнул на стул:
– Садись!
Не спрашивая, налил ей водки. Долил себе. А когда они, не чокнувшись, выпили, криво усмехнулся:
– Хочешь, что-то покажу?
Вышел, пошатываясь, из кухни. Вернулся с истертой зеленой бархатной коробочкой. Открыл. Там лежало сапфировое колье с бриллиантами. Старое и дорогое – Нина знала толк в камнях.
– Красивое? – спросил Георг. – Говорят, французская королева его носила. Эта… Мария-Антуанетта. И еще жена Фицджеральда.
– Откуда оно у тебя? – спросила Нина. И сразу пожалела. Георг нехорошо прищурился.
– Тебе зачем? Просто хотел показать. У меня тут еще кое-что есть. Посерьезней. Но пока… – Он закатил глаза к небу, посидел так, будто выискивая глазами бога, чтобы посоветоваться. Потом хмыкнул:
– Нет, еще рано. Я проскочу!
Георг потянулся к бутылке, но над столом рука замерла:
– Короче, дело такое. У меня тут проблемы. Надо срочно все продать. Развестись быстро не успеем. Подпишешь мне документы. Я тебе за это что-нибудь подкину. Да вот, ожерелье возьми.
Он пьяно хохотнул:
– Будешь королева Дудкино. Или как там твой коттеджный поселок называется… Может, и лучше, если ты его отсюда увезешь. Только не трепи никому! И не показывай пока. Для тебя же спокойнее.
– Что случилось? Это опасно? – спросила Нина. Ей вдруг стало неуютно в дорого обставленном, но по-гостиничному бездушном доме.
– Видно будет. Завтра документы подпишешь и сваливай. Я потом с тобой свяжусь.
И вдруг уставился на нее мутными, покрасневшими глазами:
– А помнишь, Нинка, как мы в общаге на днюхе у Лешки зажгли?
…Вечером следующего дня она уже улетела. Вместе с колье. А еще через неделю ей сообщили, что муж вышел на яхте понырять с аквалангом. И утонул. Хотя Нина отлично знала, что Георг плохо плавает. И ни за что в жизни не полез бы под воду.
Поначалу она почувствовала радость освобождения. Наконец-то! Она богата и свободна. Ведь развестись они не успели.
Прилетела на Лазурку, по-хозяйски велела перепуганной прислуге распаковать вещи. Утром проснулась. И с ужасом поняла: она не имеет ни малейшего понятия, что делать дальше.
О муже Нина не знала ничего. Чем зарабатывал, с кем вел бизнес, сколько у него недвижимости, в каких банках держал счета. И, наконец, на что ей жить прямо сейчас?
Обычно деньги просто падали ей на карточку. Как раз вчера был такой день. Но деньги не пришли.
Да, у нее были небольшие накопления. Но, прикинув цены и расходы, Нина поняла, что это – слезы. А с учетом того, как загадочно Георг погиб…
Нина перерыла весь дом. В ящиках стола и карманах пиджаков не было даже чужих визитных карточек. Ничего, что бы давало хоть какую-то зацепку. То ли Георг все зачистил, то ли вел дела с теми, кому не нужны визитки. Прислуга говорила, что гостей в доме за два года, что здесь жил Георг, никогда не бывало. Женщины иногда приходили. Но одноразовые – только на ночь. Завещания муж не оставил. Полицейские передали ей вещи. В бумажнике было несколько карт, пин-коды от которых она не знала. Мобильник не нашли…
Даже огромный бронебойный сейф в подвале не оправдал надежд: пока вдова официально не вступила в права наследства, компания его вскрывать отказалась.
Нина даже не знала, кого звать на похороны. Cоболезнования ей никто не выразил. Поэтому Георга тихо кремировали, а урну Нина поставила в подвал на полку рядом с инструментами.
– Ситуация очень сложная, – сказал ей нотариус, которого она наняла открыть наследное дело. Это был пожилой грустный еврей с седыми кудрями волос, похожий на старенького пуделя.
– Я проверил. Официально у вашего мужа почти ничего нет. Несколько банковских счетов, доступ к которым вы получите в лучшем случае через полгода. Если не появятся другие наследники, конечно. Но на многое я бы не рассчитывал.
– Он же был богатым человеком! – вскинулась Нина.
– Он был богатым человеком, прятавшим свое богатство. Нам с вами предстоит его найти.
– Но эту виллу я хотя бы могу продать?
– Увы, – адвокат поднял на Нину печальные собачьи глаза. – По документам вилла принадлежит не вашему мужу, а учрежденному им слепому трасту.
– Что значит – слепому?!
– Бенефициары не знают, что являются бенефициарами.
– А попроще?
– Попроще – неизвестно, на кого этот траст оформлен. Обычно это объявляется после смерти учредителя. Но я навел справки. Ваш муж передал траст в управление не юридической компании, а частному лицу.
– Ну так позвоните ему!
Нотариус посмотрел на Нину с сочувствием:
– Все не так просто. По трагическому совпадению на следующий день после смерти вашего мужа управляющий этого траста попал в аварию. Сгорел в своей машине.
– Господи! – ошалело выдохнула Нина. – Что же мне делать?
Нотариус вздохнул:
– Вы хотя бы примерно представляете, чем занимался ваш муж?
– Не-ет.
– Я тоже. Но опыт подсказывает… Ваше наследное дело – это ящик Пандоры. Вы уверены, что хотите его открыть? Может, вам стоит вернуться на родину?
Нина представила, как возвращается: без денег, без статуса, без профессии. Продать колье – кому? И вдруг оно краденое?
– Нет уж. Я поборюсь за наследство! – горделиво вскинула она голову. И в этот момент, сама не заметив, превратилась из дамы с лебединой шеей в Гусыню.
– Что ж, будем искать. – вздохнул нотариус.
…Страшный звонок раздался сегодня утром.
Деньги к этому времени у Нинель почти закончились. Зато появились связи. Она поймала местных светских львиц на крючок из Павлика. Этот похожий на червячка профессор, как златоуст: когда он рассказывал, слушатели готовы были пойти за ним, как за дудочкой крысолова. А знал он все на свете, включая альковные тайны знаменитостей от древних греков до правителей ХХ века – дальше предпочитал не заглядывать. Такой удивительный дар. Пришлось вызвать профессора в Ниццу за свой счет. И пригласить местных влиятельных дам во главе с Ирусиком на цикл домашних лекций «Тайные оккультные практики любовниц гениев».
Пришли все.
Теперь Павлик должен был помочь продать колье. Нина решила потихоньку предложить украшение всесильному Владу Николаевичу. Только сначала устроить в ресторане маленькую презентацию.
А утром ей позвонили.
– Ваш муж Георг остался нам кое-что должен. Вам лучше это отдать, – раздался металлический голос с неопределяемого номера.
– Но у меня ничего нет! Я не знаю о его делах и сама сижу без денег! – запаниковала Нинель.
– Лучше отдать, – повторил голос. И абонент отключился.
Так и случилось, что в день рождения Зельды Фицджеральд у Нинель Гусь наступил полный трындец. Влад Николаевич не пришел. Колье украли.
А ей нужно одной возвращаться в пустой страшный дом.
…Нинель быстро добежала по дорожке от гаража до виллы. Открыла дверь, заскочила внутрь, чтобы выключить сигнализацию.
Табло не горело.
Это было странно. Вырубили электричество?
Нина в панике щелкнула выключателем. Свет зажегся.
Она постояла у входа, прислушиваясь. В доме было тихо.
Она поспешно закрыла дверь на ключ. И пошла через гостиную, со страхом ожидая: вот-вот кто-то выскочит и ударит ее по голове.
Но никто не выскакивал. Нина подошла к лестнице, уже собралась подняться в спальню. И вдруг замерла на месте. На ступеньке что-то краснело. Кровь?
Нина отшатнулась. Потом вгляделась. Это был красный лепесток от герани, которая стояла на полочке в лестничном пролете. Но как он сюда долетел?
Нина зачем-то подошла к горшку, потрогала землю. Потом, сжавшись от напряжения, стала осторожно спускаться.
Тренажерный зал был пуст. Нина прошла через хозяйственный блок. Толкнула дверь комнаты, в которой стоял сейф.
И остолбенела.
Массивная дверь была открыта. Сам сейф – пуст.
Нина постояла секунду. И опрометью, скачками бросилась вверх, лихорадочно доставая из кармана телефон.
Ей казалось, за ней гонятся: сердце стучало, как тяжелые шаги.
– Полиция? Меня ограбили! Взломали сейф. Записывайте адрес! – затараторила она.
– Бригада выезжает, – ответил ей женский голос.
Нина выдохнула. Машинально посмотрела на руки: пальцы были в земле. Опустошенно побрела в ванную. Медленно, заторможенно открыла дверь.
И заорала так, что крик испуганно заметался по дому:
– А-а-а-а!
В ванной на полу лежал мужчина с дыркой в центре лба. И кровь растеклась под его головой.
(Ривьера, 1925–1928 годы)
Утром на подносе в гостиной Сару и Джеральда ждали два белых конверта. В одном было приглашение от профессора Сержа Воронова на обед.
В другом – коротенькое извинение от Фицджеральда:
«Друзья, простите, я вел себя, как последняя свинья!»
Сара вздохнула. Письмо означало примирение. А она уже настроилась немного от Фицджеральдов отдохнуть.
– Заедем к ним? Мы все равно собирались в Ниццу, это по дороге. – Джеральд не мог долго злиться.
За это тоже Сара его любила. Легкий характер – большая редкость. Может быть, даже слишком легкий. Джеральд несся по жизни на своем обаянии, как на паруснике, казалось, его ничто не может глубоко задеть. Иногда она думала – даже ее измена.
Почему-то сегодня эта мысль ее уязвила.
– Я от них устала. Они оба очень странные. И Скотт ужасно слюнявит мне щеку, когда лезет целоваться, – начала Сара.
Но на этот раз милосерднее оказался Джеральд.
– У них и правда тяжелые времена, – сказал он, распахивая дверь в сад и делая вид, что не расслышал последнюю фразу. Утренняя свежесть ворвалась в дом вместе с нежным запахом пионов: они доверчиво тянули головы к молодому солнцу, забыв, как безжалостно оно будет поджаривать их в полдень. – Скотт тут со мной откровенничал. Зельда не может забыть свое… гм… увлечение, Скотт не может забыть, что оно у нее было. И оба несчастны. Он не в состоянии писать.
– Скотт не в состоянии писать, потому что все время пьян, а работает только трезвым, – проворчала Сара, завязывая пояс на шелковом халате. – Эрнест прав – он убивает свой талант. Но если ты так хочешь… Что ж, примем их снова. Все-таки Фиц – самый выдающийся писатель современности.
Джеральд кивнул. Из этой пары ему больше хотелось видеть у себя Зельду. Но зачем говорить об этом жене?
Всю дорогу, пока их автомобиль вилял на крутых поворотах дороги, Сара пыталась понять, что именно вызвало неприятно-тревожный осадок от вечеринки, который не покидал ее с самого утра. К выходкам Фица она привыкла, дело было не в нем. Или в нем? Надо разобраться: Сара с ее прямотой не терпела размытой неясности.
Но когда они подкатили к вилле Фицджеральдов и прошли по дорожке между белых и розовых олеандров ко входу, то увидели выставленный за дверь кожаный чемодан.
Это был верный признак того, что Фицджеральды поссорились. Каждый раз, когда они ругались, Зельда собирала вещи и выставляла чемодан за дверь. А через какое-то время служанка заносила его внутрь. Это значило, что супруги помирились.
– Может, все же не пойдем? – взмолилась Сара.
Но тут дверь виллы распахнулась. Из нее выскочила взъерошенная Зельда в коротком розовом платье, у которого была разорвана ленточка на плече. И уставилась на Мэрфи невидящим взглядом: кажется, она даже не сразу их узнала.
– Детка, ну успокойся! – послышался голос Скотта. – Я ведь уже попросил у тебя прощения! Хотя даже не помню, за что. Ну же! Ты ужасно некрасивая, когда злишься!
Он подскочил к двери. И вместе с Зельдой замер в проходе.
Сара чувствовала такую неловкость, будто застала Фицджеральдов не за ссорой, а за занятиями любовью. Впрочем, похоже, для этой пары такие драмы были вроде предварительных ласк.
После вспышки ненависти обычно у них наступал период нежной любви.
– Друзья! – первым пришел в себя Скотт. – Как я рад, что вы пришли! Виноват, перед всеми виноват! Проходите, расскажите же мне наконец, что такого я выкинул! Подозреваю, что-то совсем ужасное!
И ласково улыбнулся Саре:
– Не смотри на меня так! Ты же знаешь – пьяный не соображаю, что творю. Но до завтрака я всегда в порядке!
Скотт трезвый и Скотт пьяный действительно были два разных человека. Насколько отвратителен казался Фицджеральд, набравшийся виски, настолько же он, лишившись выпивки, был притягательно-обаятелен, мил, заботлив. И еще очень красив. Лицо античного златовласого бога. Мускулистая фигура. Один из приятелей так про Фица и сказал: прекрасно вылепленная голова на теле портового грузчика.
Сара лукаво подумала: если бы он оставался трезвым хотя бы несколько дней в неделю, перед ним трудно было бы устоять.
– Проходите, что же вы! – Зельда опять превратилась в красивую кошечку, кокетливо поправила ленточку на плече, пнула стоящий на дороге чемодан и скомандовала Скотту: – Может быть, ты предложишь гостям что-нибудь посущественней своих дурацких извинений?
– Конечно, предложу. Только сам пить не буду. Надо когда-то и работать, – неуверенно начал Фиц. Но Зельда его перебила:
– Ты опять? А мне что делать? Смотреть, как ты, выкатив глаза, разглядываешь чистый лист бумаги?! Роман нельзя высидеть, как курица яйцо. Может, ты сначала придумаешь, что тебе писать?
– Не трогай его, пусть работает! Мы отлично развлечемся без него! – нарочитым театральным шепотом просвистел на ухо Зельде Джеральд, и Сара отметила, как его взгляд задержался на ее загорелом голом плече.
Через час, выпив вместе с неустоявшим Фицем шампанского и по паре коктейлей, они веселой компанией уже грузились в желтое авто Мэрфи, составляя план на вечер. Он не слишком отличался от других вечеров.
– Поехали ужинать в Ниццу! – предложил Джеральд, пытаясь завести истошно кашляющую машину.
– По-моему, твой лимузин подхватил испанку. Как бы нас не заразил! – фыркнул Скотт, распахивая перед Зельдой заднюю дверцу и усаживаясь рядом. И тут же похлопал Джеральда по плечу: – Отличная идея, едем! Слышали, сюда на днях прибыла Айседора Дункан? Говорят, остановилась в Ницце.
– Наверное, хочет пересадить себе матку обезьяны. У этого, как его… профессора Воронофф! – неожиданно зло выпалила Зельда.
Сара с Джеральдом переглянулись. Они так и не сказали друзьям о странном приглашении. А Зельда продолжила, развернувшись к Скотту – в коротеньком платьице-матроске она была похожа на невинную гимназистку в воображении пылких юнцов:
– Скучаешь по ней? Ведь этой старушке ты писал записочки всего через год, как мы поженились?
Сара заглянула ей в глаза – и вздрогнула.
Вот что ее беспокоило: Зельда! Подмеченный еще вчера у окна ее возбужденно-блестящий, подозрительный, магнитом затягивающий в себя взгляд.
Как бы не повторилась ужасная прошлогодняя история…
(год назад)
– Ну давай, Зельда, ходи! Передвигай ноги! Шажок, еще шажок! – Сара крепко держала Зельду за талию, приобняв за плечи. Но та все равно то и дело грузно валилась набок, рискуя увлечь Сару за собой. А ведь казалась такой воздушно-невесомой. Но когда Скотт или Джеральд пытались ей помочь, Зельда в гневе отталкивала их руки.
Час назад, ровно в три ночи, к ним в апартаменты отеля – вилла «Америка» еще только строилась – ворвался Фиц. Лицо его было странного оливкового цвета: так проступала бледность сквозь загар.
– Там, там… – стуча зубами, говорил Скотт. – Зельда…Она…
– Что? Она жива? – испуганно спросил открывший дверь прямо в пижаме Джеральд.
– Жива. Но ей плохо. Она лежит и не шевелится. Снотворное. Она выпила слишком много снотворного…
– Посиди в гостиной, я оденусь! – скомандовала Сара, выглядывая из спальни в спешно накинутом халате. Она даже не стала спрашивать, почему Скотт поехал не к врачу, а к ним. Во-первых, боялся огласки: папарацци и так дежурили около их дверей день и ночь. Во-вторых, привык, что Мэрфи играючи решали все их самые трудные проблемы.
Но тут уже было не до игры.
…Зельда в нарядном голубом платье, раскинув руки, лежала в кровати на смятых простынях, ее побелевшее лицо было так ярко накрашено, что напоминало страшную маску. Глаза закатились, казалось, она не дышит.
– Зельда, Зельда, очнись! – бросился к ней Скотт, но Сара отодвинула его в сторону, приложила к недвижимой груди ухо: нет, она дышала! Но пульс на руке был еле слышным.
– Сколько таблеток она выпила? – спросила Сара: жизнь на Юге и трое беспокойных детей – двое мальчишек и дочка – дали ей много разных умений, в том числе умение оказывать первую помощь.
Скотт кивнул на столик рядом с кроватью – там стоял пустой флакон.
– И еще виски, – виновато выдохнул он. На полу у кровати и правда валялась бутылка, из которой вытекла янтарная лужица. – Нет, она выпила не все, там было немного. Я тоже приложился. Потом пошел работать к себе в кабинет. А когда вернулся…
– Ее надо поднять и перетащить в ванную. Дальше я сама! – скомандовала Сара.
В ванной она влила в рот полуобморочной Зельды кувшин воды. Заставила ее вывернуть содержимое желудка. Облила ей голову холодной водой. И Зельда стала оживать. Она выпрямилась, пошатываясь. Брезгливо откинула с лица волосы – от них пахло рвотой. С недоумением уставилась на себя в зеркале: красная помада и тушь размазались по щекам.
– Что это? – спросила у отражения.
– Не волнуйся. Тебе нужно выпить растительного масла! – попыталась Сара довершить начатое воскрешение.
Но Зельда неожиданно дернулась, вырвалась из ее рук:
– Отстань! Что ты понимаешь!
И вдруг горячечно выпалила:
– Он предатель! Подлый предатель! Вот кто! Все мужчины – трусы! Лучше бы он разбился! Поняла? Лучше бы разбился! И убери свое масло, от него рожают евреев!
Тогда-то Сара и поймала впервые этот безумный, блестящий, затягивающий темный взгляд.
Но он сразу потух. Зельда пошатнулась, прикрыла глаза: из нее с этим криком будто вышел весь воздух, Сара еле успела подхватить ее в падении. И до самого утра ходила с Зельдой вверх-вниз по лестницам, не давая уснуть.
Это была тяжелая ночь.
Джеральд и Скотт суетились рядом, и Саре было мучительно видеть, как, не говоря прямо, Фиц делает вид, что все это дурацкое недоразумение, пьяная выходка, ошибка.
Хотя все четверо отлично знали, что у ошибки есть имя. Французский летчик Эдуард Жозан.