От обилия информации Бенджамин ошалел. Он вернулся в центр зала и уселся на единственную скамью, сделанную из огромного куска цельного камня. Он вдруг осознал, что означали эти щиты. Это были письма о привычках, желаниях и целях умерших, адресованные самой Смерти, чтобы там, в ее пределах, она ничего не перепутала и дала умершим людям возможность закончить начатое здесь, при жизни.
О чем он мог просить у Смерти для Алисы? С этой мыслью он вышел из музея. Осенний день был великолепен и сразу же оглушил его солнцем, теплым ветром и веселыми голосами вокруг. После мрачной холодности музейного зала действительность вокруг казалась раем. Но мысль о том, чтобы быть услышанным Смертью, завладела им прочно.
Он стал просить ее прийти за ним… Но целый год не было ничего, кроме беспробудного пьянства. Пил он всегда один. Без собутыльников. Просто пил и обращал Алисе свои бесконечные монологи. В тысячный раз объясняя, как сожалеет о том, что не использовал каждую возможность, чтобы проявить свою любовь, мало уделял ей времени и внимания. Слезы разочарования самим собой текли по его лицу, разбавляя его пойло. Опустившись, казалось, на самое дно, пропив все, что только можно, однажды он просто не дошел до дома и забылся где-то между мусорным контейнером и припаркованным автомобилем. Тогда-то Алиса и пришла к нему.
Спокойная, даже немного отчужденная, она сказала ему: «Успокойся. Смерти не существует, верь мне. Смерти нет».
***
Ее явление было настолько реальным, что, мгновенно протрезвев и с усилием удерживая себя в вертикальном положении, он дважды обошел мусорный контейнер. Голос звал его, запах манил. В какой-то момент реальность окатила его холодным потом – Алиса? Ее запах? Здесь? Скорчившись от новой волны боли и отчаяния, его вырвало, и он поплелся домой. Но в его грязной, темной, заваленной разным мусором лачуге она привиделась ему вновь.
Они разговаривали. Именно РАЗГОВАРИВАЛИ. ОБА. Нет, она не умерла, не оставила его одного. Даже более того, она здесь рядом, но он сам не хотел общения с ней, заглушая свое сознание беспробудным пьянством. Она стучалась, но он не открыл. Он спросил, как она, и она ответила, что обрела покой, который так страстно желала, что она совершенно не скучает по нему, потому что каждый день видит его, слышит его и утешает. Однако она здесь, а он там. Между ними дверь… Но не смерть.
Так Алиса возродила его. Стыд, что она видит, как он деградировал, какой бардак развел, заставили его сначала обустроить и привести в порядок жилище, а потом и мысли, и саму жизнь. Начинать предстояло с алкоголизма. Бенджамину тяжело было признать себя слабаком, не способным отказаться от легкой возможности уйти в другую реальность. Он пытался заменить тяжелый алкоголь на пиво, но количество поглощаемого приводило его к тому же результату – обоссанное забытье. Пробовал увеличивать интервалы между возлияний, но наружу выползали мерзкие симптомы в виде трясущихся рук и горящих бешенным блеском глаз. «Глоточек, всего один», – обещал он себе, наливая первый стакан, и приходил в себя только на следующий день в том же неподобающем виде, как и раньше.
Признав себя алкоголиком прилюдно, он на четыре месяца попал в реабилитационную клинику. Сейчас, спустя годы, он был очень благодарен судьбе за то, что оказался там, но тогда… Последние годы жизни он закрылся от людей, добровольно покинул мир, окрашенный радостью солнечного утра или принесенным с моря запахом простора и свободы. Он не хотел больше чувствовать вкус весны или любоваться осенними пейзажами без Алисы. Ему казалось постыдным, что он может это видеть, чувствовать, реагировать, а она нет. И возлагал вину на себя.
Реабилитационная клиника, куда его направили, была не лучше и не хуже других: отвлечь пациента от его губительного образа жизни – вот главный принцип работы таких заведений. Условия были отличными: психолог работал с каждым индивидуально и в группах, прекрасное оснащение спортивных залов и большой бассейн в подвале, великолепный огороженный парк, раскинувшийся вокруг клиники. Предлагались занятия на любой вкус: лепи скульптуры, рисуй картины, стихи со сцены читай. Но Бенджамин избегал любых человеческих контактов, кроме необходимых для терапии. Способен ли кто-нибудь из этой публики понять, кем была для него Алиса? А без упоминания о ней, Бенджамин не смог бы объяснить полнейший крах своей жизни. Словом, пока он был не готов обсуждать с кем бы то ни было свои прошлые проблемы, поэтому свободные часы предпочитал проводить в библиотеке. Высокохудожественной литературы там не имелось, зато исторических романов и беллетристики – на любой вкус. Там же он нашел книгу Стивена Лабержа «Осознанное сновидение». Терминология этой сферы нейропсихологии была ему тогда непонятна, и, взяв издание в руки, он просто решил пополнить свой словарный запас.
Книга оставляла странное впечатление. Доселе белые коридоры, палаты, мебель, посуда, одежда персонала только иллюстрировали бесцветность, а значит, и бессмысленность его теперешнего существования, усиливали садомазохистские терзания о его бесцельности. Бесконечная череда приставки «без» сводилась к жизни без Алисы, олицетворяя безмерную тоску и безысходность. Но начав читать книгу, наполненную всевозможными красочными описаниями, яркое воображение Бенджамина вдруг стало заполнять пустоты его обесцвеченной души красками радости, музыки, познания, уверенности и свободы.
Остановиться он уже не мог – мозг отказывался быть безжизненным, автоматически заменяя приставку «без» на позитивную «воз»: восстановление, восприятие, воспроизведение, возрождение. Осторожно наблюдая за изменениями своих эмоций и пробуждению чувств, Бенджамин не мог определиться: тема схватила его мертвой хваткой, но выбивала из-под ног устойчивый пьедестал, с водруженными на него страданием и безволием.
– Идите дальше. Без сомнения оставляйте позади себя то, что пережили. Не таскайте с собой бесполезный багаж тяжелых воспоминаний, – советовал ему психотерапевт на каждом сеансе. – С ним Вы далеко не уйдете.
И тогда Бенджамин решился. Тысячи раз обдумывая, где может находиться дверь, разделяющая его с Алисой, и как ее открыть, он пришел к единственному, по его мнению, возможному варианту – через осознанные сновидения. Следующим этапом в развитии пока только теоретических знаний стало увлечение тибетскими практиками сновидений. Он врач, вернее, был таковым, что и оказало влияние на суть познания – до всего докопаться, самому разрезать, увидеть, понять.
Уже после курса реабилитации Бенджамин продолжил свое знакомство с темой: зависал на различных форумах и YouTube, связывался с институтами осознанного сна в Америке и Европе. Испробовав десятки вариантов, пришел к определенным выводам: чтобы научиться общению с другой реальностью, требуется небывалая концентрация, иначе сны осознанные превращаются в сны обыкновенные. Поэтому перво-наперво привести в порядок свои мысли, эмоции, ощущения, да и в целом повседневные дела. Без режима, дисциплины и строгого контроля над собой, все усилия скатываются в плоскость спонтанности. А его это не устраивало.
Надо признать, что и при строгом планировании каждого дня, где присутствовали спорт, медитации и даже объект заботы и бесконечной любви в виде Балу, осознанно общаться с Алисой получалось нечасто. Тем ценнее были эти встречи.
***
Это пришло снова. Вернее, и не уходило никуда. Она живая и спокойная: «Смерти нет… Не забудь – смерти нет».
Но почему же там так темно? Почему там никогда не бывает солнца или хотя бы тени от него? Почему нет эмоций живого мира?
Если допустить само существование такого мира, летящего вместе с нами в пространстве времен и реальностей, то разве у них там нет своего солнца? Пусть так.
Алиса, где ты? Я не хочу расставаться с тобой по утрам. Твои глаза заменят мне солнце, волосы – ветер… Главное, я останусь с тобой.
Бенджамин выпрыгнул из сна. Опять одно и тоже. То ли сон, то ли явь.
***
Decalcomania, или «Отличительные знаки»
Как так получилось, что я вдруг задумался над тем, что делаю и кому служу? Двадцать лет я послушно исполнял все приказы, не вдумываясь, не спрашивая, без этих сентиментальных соплей на тему морали. Плохой или хороший, надо или пусть живет? Все эти годы я разрешал кому-то решать за себя, лишь выполняя заказы. Деньги хорошие, путешествия за счет заказчика, а главное – никаких душевных терзаний, ведь это не я принял решение, значит, совесть моя чиста.
Но в душе даже самого рьяного атеиста или отъявленного негодяя рано или поздно просыпается потребность в вере, и речь далеко не всегда идет об институте церкви или религии вообще. Уверовать – не значит понять, но принять, что делает человека сильнее, а его существование осмысленнее. Потребность поклонения и покаяния неотъемлемые части одного целого, и они присущи каждому мыслящему человеку. Не с рождения, а в процессе становления, созревания личности. Этот момент всегда внезапен, но ему предшествует огромная внутренняя борьба. Человек задается вопросами, ищет ответы, вспоминает, анализирует, думает. И ничего…
Вдруг все меняется, и самая заледенелая душа начинает таять от вибраций непокоя, дискомфорта, сомнения, неприятия. Толчком к новому осмыслению своего бытия может стать что угодно: музыкальное произведение, картина, личность, литературное произведение, взбудоражившие внезапно твое нутро.
Мои трансформации начались, когда, шагая по Королевской площади Брюсселя, я решил зайти в музей художника Магритта. Мною двигало любопытство: я читал о его «Олимпии», украденной почти сразу после открытия музея. Грабители надеялись заработать на ней три миллиона евро, но прокололись: никто ее не покупал, в мире коллекционеров это стало бы слишком дорогой ошибкой. Так, погуляв на свободе всего пару месяцев, «Олимпия» снова вернулась под крыло своего папочки. Я решил взглянуть на красавицу, которой никто не захотел владеть тайно. И был ошеломлен Магриттом: его жизнь, спокойная и даже обыденная в зрелые годы, в контрасте с его творчеством, отозвалась в моей душе сначала слабым светом далекой звезды, и лишь месяцы спустя из тьмы непонимания вдруг взошло солнце…
Я вижу героя картины со спины. Строгое пальто, котелок, неизменный магриттовский силуэт. Небо с плывущими мирными облаками. И занавес. Все, больше ничего на картине нет. Небо и занавес делят картину пополам, а человеческий силуэт в черном проявляется на небесной половине картины, тот же силуэт отображается и на занавесе, но он словно вырезан на ткани и через него видно небо с теми же мирно плывущими облаками.
Что это вообще означает? Где логика? В чем смысл?
Абсолютно пораженный магнетизмом этого художника, я проходил из зала в зал почти три часа. Рассматривая его картины, я чувствовал, как в душе моей поднимается какой-то огромный пласт забытых понятий: абсурд, парадоксальность, интеллектуальная провокация. Я буквально ощущал во рту это послевкусие противоречивости, обманчивости и в то же время очевидной простоты: истинными признаками гениальности художника.
Много позже я понял суть этого произведения, быть может, интерпретируя его с моей пролетарской точки зрения: каким будет силуэт человека, то есть его отображение в мире, зависит от фона. Он либо сольется с фоном, либо проявиться на нем контрастом. Именно контрастность злого-доброго, светлого-темного, естественного-искусственного делаем мир живым и понятным, будь все одинаково хорошим или одинаково плохим, мы бы и не почувствовали того, что живем.
***
Одиночество – чувство неоднозначное. Сначала он нуждался в нем. Одному ему было легче организовать свою жизнь по-новому, легче определить цели и установить порядок действий. Потом пробел в социальном одиночестве отчасти заполнил Балу. С головой уйдя в предмет осознанных сновидений, он сначала просто тусовался на специальных форумах, выискивая новые методики. Но со временем, проведя пару онлайн-лекций, делясь своим опытом, незаметно для себя втянулся, став истинным гуру для новичков. Создав свой канал, он сравнительно быстро набрал подписчиков и обрел источник, пусть небольшого, но постоянного дохода. Это стало его тюрьмой, он сам отделил себя от остального мира, уходя все дальше вглубь ирреальности.
С каждым годом одиночество окутывало его все больше, оно стало тяготить. Чаще стали приходить мысли об утраченной семье и возможном счастье. Казалось, он уже созрел для чего-то нового в своей жизни. Наверное, поэтому, проглядывая сводку новостей, взгляд его зацепился за небольшую заметку, которая вдруг разожгла в нем дикий интерес.
Бенджамин был приемным ребенком, родители никогда от него этого не скрывали. Он знал, что его настоящие родители и брат-близнец погибли в автомобильной аварии. Он был усыновлен друзьями погибших родителей. А тут вдруг рассказ о том, как одна англичанка с помощью программы распознавания лиц нашла своего близнеца в Италии. Девушки встретились, и итальянская мама была потрясена, настолько девушки были похожи, буквально одно лицо. Она даже обратилась в клинику, где рожала, за объяснениями. Но руководство отвергло все обвинения, предложив, однако, оплатить тест на ДНК обеих девушек. Результат напугал всех: девушки не являлись сестрами, да и вообще у них не обнаружено никакого родства, но похожесть обеих друг на друга шокировала даже собственных мам девчонок. Так была создана платформа Twinstranger.com. Отныне каждый желающий мог попытаться найти себе близнеца в любом уголке земного шара: загрузи свою фотографию и жди.
Бенджамин так и сделал. Он не надеялся найти брата, никогда даже не думал об этом, но попытать счастья найти кого-то, кто мог бы им стать, – стоило…
***
Счастливцы те, кто о темной стороне жизни знают только теоретически, никогда с ней не сталкиваясь воочию. Нет, конечно, каждый знает, что такое хорошо и что такое плохо, ориентируясь при этом на критерии общественного устройства того государства, в котором выросли, религиозными ограничениями и свободами или внутренними границами моральных принципов.
Но такие познания не глубоки и не личностны, а потому не потрясают до самого естества. Людям свойственно рассуждать о «темной стороне» своего эго: «Я сам себя не знаю, обстоятельства могут сложиться так, что я смогу и убить». При этом подразумеваются какие-то «плохие» обстоятельства, при которых возникает угроза собственной жизни или кого-то из членов семьи. Такие мысли преподносятся публике как глубокое умозаключение, на самом же деле все очень просто: каждый знает, что он в абсолютно равной доле может стать праведником или безбожным злодеем. Но быть злодеем – противоречит основополагающим законам бытия, и человек держит себя в узде, разрешая себе выпустить Темное наружу только при «плохих», оправдывающих его обстоятельствах. Это так сказать зло во имя спасения, во благо.
И пока человек играет в такие игры со своим подсознанием – он счастливчик, потому что не видел Зла истинного, подлинного, безжалостного и всесильного, которое приходит, потому что ему захотелось прийти…
Счастливый пацан лет десяти бежит со своим только что подаренным родителями щенком к городскому парку. Здесь недалеко, метров двести. Там уже наверняка собрались друзья. Такой повод похвастаться!!! Вдруг путь ему преграждают несколько подростков, значительно старше его. Хватают щенка и начинают перекидывать его с рук на руки. Щенок испуган, скулит, пытается вырваться. Мальчишка кидается на помощь, но тут же отлетает на пару метров от сильного удара. Глумиться над щенком надоедает, и стая решает просто забрать его. Пацан бежит за ними и орет как сумасшедший. Его бьют так, что он отключается.
Мальчишка полгода проведет в больницах. Щенка найдут, но убитого, и об этом пацан не узнает никогда. Две счастливые, полные любви души, разбились об обыкновенное Зло, совершенное просто так, без оправдания и без «плохих обстоятельств».
И оно потрясает. Потрясает так, что меняется сама концепция жизни, ее ощущение. Теперь пацан всегда и везде будет искать Зло, с того самого весеннего солнечного дня, какой стоял в день его десятилетия.
***
Отец Эрика Гроссе, Гюнтер, был родом из Кельна. Познакомившись с Беатрис на одной из студенческих вечеринок, он был ею очарован. Девчонка выделялась не только именем и чудным бельгийским акцентом, но и каким-то врожденным спокойствием. Чтобы не происходило вокруг, она оставалась уравновешенной и дружелюбной, совсем не такой, как ее немецкие подружки, часто крикливые, излишне эмоциональные, не в меру эмансипированные.
Беатрис была студенткой Кельнского университета и очень гордилась этим званием. Сам факт, что университет был открыт еще в 1388 году и являлся одним из самых старейших в Европе, уже подразумевал высокую планку в организации учебного процесса. Лучшие лаборатории, исследовательские центры, клиники, профессура, разнообразие факультетов университета помогают своим студентам не только знакомиться с последними достижениями науки, но и проявлять себя в них. Беатрис хотела стать педагогом, а Кёльнский университет предлагал в этой области лучшие учебные программы в Европе. Так она оказалась в Германии.
Гюнтер и Беатрис довольно быстро поняли, что любят друг друга и хотят жить вместе. Они сняли крохотную квартирку в районе Полл и часто ходили гулять вдоль Рейна, мечтая о будущем. Однако мечты эти были какие-то абстрактные, потому что оба не готовы были уступить друг другу: Беатрис хотела вернуться домой, а Гюнтер поначалу никак не хотел покидать Германию. Хотя крошечная Бельгия нравилась ему не меньше: широкие луга, спокойные коровы в дымке солнечного заката, монументальные соборы. Особой разницы ни в климате, ни в пейзажах не наблюдалось. Единственное, что ощущалось практически сразу же, как они пересекали границу, это ритм жизни: все становилось спокойнее, размереннее, без напора и рьяности, присущих немцам. По молодости лет, такая расслабленность бельгийцев противоречила натуре Гюнтера, но с годами он понял, насколько мудро поступил тогда, уступив любимой и сменив место жительства. Они перебрались в небольшую деревеньку неподалеку от Остенде, где жили сначала с родителями Беатрис, а затем обзавелись своим собственным домиком. Вскоре у них родился сын, которого назвали Эрик.
Когда Эрику было десять лет, он пережил страшную трагедию: на день рождения ему подарили чудесного щенка лабрадора с красной ленточкой на шее. Сын мечтал о щенке страстно, обещая родителям все, чего они от него желали, – отличных оценок и самому ходить его выгуливать. Эрик уже и не верил, что когда-нибудь это сработает, но на его десятый День рождения родители, торжественные сверх меры, вручили ему огромную коробку. Коробка шевелилась и издавала странные поскуливающие звуки. У Эрика от радостного возбуждения замерло сердце. Переводя счастливые глаза с папы на маму, он почти как Малыш у Астрид Линдгрен тихо прошептал: «Собаку?! Мне подарили собаку?!»
Но через час разыгралась та трагедия в парке, сын оказался в больнице. Его телесные раны заживали сравнительно быстро, а вот с душевными врачи боролись почти год. Первые полгода Эрик вообще не разговаривал. Он даже не мог смотреть родителям в глаза. Для всех троих эти шесть месяцев стали огромным испытанием: надо было научиться принимать случившееся как неизбежность, а не интерпретировать с той или иной точки зрения, понять, что иногда ты становишься случайной жертвой обстоятельств, а не потому, что ты плохой или «сам виноват». Для Гюнтера и Беатрис случившееся стало таким же уроком жизни, как и для их сына. В первые дни все крутилось вокруг вопросов: почему это случилось с нашим сыном? если бы мы не купили этого щенка? И лишь после работы с психологом все эти вопросы были заменены на один-единственный: «Зачем?» И ответить на него оказалось не так-то просто.
К Эрику ответ пришел годами позже, когда он решил посвятить себя работе в полиции. А вот для родителей ответ нашелся почти сразу же – если мы не в силах изменить ход событий, то мы можем помочь друг другу преодолеть и пережить сложные обстоятельства, потому что мы – СЕМЬЯ. Это понимание сплотило их всех, и простое слово вдруг превратилось в крепкий фундамент всей их дальнейшей жизни.
Через несколько месяцев после того, как Эрика выписали из больницы, на свет появилась его сестра Эвелин. Неожиданно для всех, эта кроха отогрела сердца всех троих. Эрик же, оторвавшись за время лечения от своих друзей, увидел в Эвелин существо, которое нуждалось в его любви, заботе и защите, и он стал ей настоящим старшим братом.
***
Быть именно криминальным репортером Эрик Гроссе решил, когда его три раза подряд забраковали в школу полиции. Это выглядело несколько странным, поскольку парень он рослый, почти два метра роста, занимался баскетболом, да и вообще любил активные виды спорта. Но на экзамене по физической подготовке ему вдруг стало плохо. Измерив давление, врач отстранил его: высокое давление. Парень не мог с этим смириться: до сих пор он никогда не имел проблем со здоровьем, а тут на тебе. Но на следующий год, а потом и еще раз с ним происходила одна и та же история – он не мог дотянуть многочасовой экзамен до конца. Стало очевидным, что сыщиком ему не стать. Но он нашел другой выход.
Излагать свои мысли на бумаге парню было намного удобнее, чем выстраивать личные диалоги, поэтому писательство свое принял как облегчение и предназначение. Он решил посвятить себя криминальной журналистике, посредством слова обнажая и низвергая Зло. Благодаря отцу, дети в совершенстве знали немецкий, и когда Эрик решал, куда пойти учиться, выбрал высшую школу журналистики в Ганновере. С самого первого дня Эрик воспринял Германию как свою родину. Он часто бывал здесь на каникулах у дедушки и бабушки, и так называемой разницы менталитетов не почувствовал совершенно.
Его первой любовью стала девушка из Гамбурга Агнес, деваха красивая, умная и хваткая. Она работала костюмером в одном из театров города, но вскоре решилась открыть свое дело. Так, на улице с красивейшим названием Каштановая аллея появился крошечный салон свадебных платьев. Агнес работала как сумасшедшая – сама придумывала фасоны, выбирала ткани, нанимала швей и занималась продвижением рекламы. Сторонним наблюдателем Эрик был недолго: увлеченность девушки, ее работоспособность и целеустремленность увлекли его страстно. Он неустанно восхищался ее талантом организатора и финансиста. Сначала он взял на себя рекламу салона, потом переговоры с поставщиками тканей, кристаллов Свароски, каких-то особых пуговиц и бусин. Однажды Агнес заговорила о том, что было бы неплохо открыть при салоне отдел свадебных украшений, и предложила Эрику заняться составлением бизнес-плана и концепции магазина.
Он к тому времени начал забывать, почему вообще оказался в Германии, зачем посещал лекции и практиковался в крупных изданиях, для чего получил диплом. Он ринулся в бой, изучая документацию других предпринимателей в поисках собственного пути развития.
Перелопатив кучу материала, он уселся за лэптоп работать над бизнес-планом. Но глядя на пустой экран его вдруг охватила жуткая тоска: это ли было его мечтой, так ли он представлял свою жизнь, когда давал себе обещание противостоять Злу и бороться с несправедливостью тем, чем наградил его бог, – талантом писать. Он вдруг понял, что надо рвать – безжалостно, по живому, с болью. Иначе…
Он написал Агнес коротко: «Прости, Агнес. Я теряю себя, я становлюсь твоей тенью, твоими глазами, твоими руками, твоими мыслями… Я так больше не могу и не хочу. Когда-нибудь я дам о себе знать. Удачи тебе.» Собрал чемодан и первым же рейсом улетел в Гент. Дома он на удивление быстро пришел в себя. Стал репортером в онлайн-агентстве, занимался редактированием новостей и вел свой канал на YouTube. Со временем Абсолют зла получил у него четкую формулировку – лишение человека самого ценного, что у него есть, – его жизни, те есть – убийство.
Для него не существовало убийств банальных – от неразделенной любви, ревности, в драке. Он встречался с людьми, знавшими и убийцу, и жертву, собирал любые сведения о их жизни. Не любопытства ради. И не ради сенсационной новости. Он хотел научиться разбираться в убийстве, понимать его истоки, видеть его развитие и свергать его с пьедестала романтики или лишать иммунитета «травмированного прошлого». Убийство – это, в первую очередь, преступление против Бога. И хотя верующим человеком в общепринятом смысле слова он не был, всем своим существом он ощущал незримую связь со всем живущим на земле, а наделить такой способностью человека могла только сила, во сто крат сильнее его самого. И только она, создавшая весь этот чудесный мир, могла вершить свою волю. И никто от ее имени – в этом парень был непреклонен.
Несколько лет назад он написал книгу о мюнхенском маньяке «Слезы из роз», причем в раскрытии преступления он сыграл не последнюю роль. Став автором бестселлера, он приобрел флер некоего эксперта человеческой натуры, но это его только забавляло:
– Меня теперь не так-то просто выставить из кабинета, – отмечал он свое единственное преимущество, став писателем. Но на самом деле он твердо знал, что убийство, как и его вершитель, всегда особо, неповторимо, и всякий раз, даже у серийного маньяка, мотивируется заново. А потому единой методики – как вычислить злодея – нет и не будет никогда.
***
Несколько лет назад он познакомился с полицейским психологом, профайлером, Лукой Первилем. Они тогда оба только начинали – один в полиции, другой – в журналистике, но Эрик был своим, а Лука – человек пришлый, родом из Намюра. После получения диплома он вывесил свое резюме на одном из сайтов для высокопрофессиональных специалистов. С таким послужным списком – отличным дипломом и тремя стажировками – долго бы он без работы не ходил, но он непременно хотел пожить у моря. Место в Остенде нашлось примерно через полгода. Так он здесь и оказался. Он первый попросил у Эрика помощи: с его связями найти приличное жилье было проще. Квартира вскоре нашлась, а простое общение в стенах полицейского управления давно переросло в настоящую мужскую дружбу.
Эрик и Лука часто встречались после работы и обменивались новостями и делились проблемами. Но по-настоящему сблизились, когда Лука, будучи приглашенным в гости к родителям Эрика, познакомился с его сестрой Эвелин. Уже после ужина Лука спросил друга в лоб: давно ли сестренка отдалилась от семьи? Тот не понял вопроса: и с родителями, и с сестрой он виделся часто, но странностей в ее поведении не замечал. Лука автоматически отметил у Эвелин ряд признаков, несвойственных здоровому подростку. Она не следила за темой разговоров за столом, отвечала невпопад и старалась не смотреть взрослым в глаза. Она не задавала вопросов, не перечила мнению других и старалась быть паинькой. И это в четырнадцать-то лет?!
– Лучшее, что могло произойти, это влюбленность. Худшее – наркотики или игрозависимость, – подытожил Лука.
Для Эрика это был удар. Он хотел тут же вызвать Эвелин на откровенный разговор, но Лука предложил для начала собрать информацию, понаблюдать за девочкой, отследить ее контакты и знакомства. Вдвоем, сменяя друг друга, они следили за всеми перемещениями подростка. Они заметили, как один из старшеклассников с выкрашенными в оранжевый цвет волосами постоянно цеплялся к девочке, преграждая ей путь ногой или хватая ее сзади за рюкзак. Что-либо услышать с такого расстояния было невозможно, но было очевидно, что девочке разговор с парнем не нравиться, она с силой вырывала свои вещи и бегом неслась вовнутрь школы. Но это еще ничего не значило: может быть, девочка ему нравилась, но, к сожалению, без взаимности. Эрик готов был уже учинить неудачливому ухажеру трепку, когда Лука остановил его:
– Эвелин, конечно, славная девочка, но маловероятно, чтобы парень из старших классов увлекся такой соплюхой. Она для него слишком мала, а потому не интересна. Эрик, тут другое. Надо ждать, – сказал Лука.
Наблюдения продолжались. Со временем проявилась кое-какая повторяемость визитов и персон. Например, по вторникам к восточному крылу школьного здания подъезжала неприметная машина, выходивший из нее сравнительно молодой человек накоротке встречался с нашим петушиного вида субъектом. Издали казалось, что они просто обмениваются рукопожатиями, но движения были выверенными, точными и скрытными, что исключало какую-то двусмысленность: это обмен. Затем оба исчезали – один в школьном фойе, другой вливался в уличный поток машин. По пятницам были замечены другие личности, по возрасту уже не соответствовавшие программам школьного обучения. Вывод напрашивался только один: в школе торговали «колесами», таблетками с наркотическим действием. Лука первым заявил, что надо связываться с коллегами, одни они не осилят довести расследование до конца просто в силу того, что быстро примелькаются. Но у коллег идея отклика не нашла – пока же никто не жаловался и ни о чем не заявлял, значит, и расследовать нечего. Только один из них – Роберто Жилес, сам переживший наркотрагедию с сыном-подростком, – согласился им помочь в частном порядке.
Их совместное расследование длилось почти два месяца. Выяснилось, что таблетки попадают на рынок двумя основными путями: через врачей, которые выписывали рецепты на подставных пациентов, и через открытые ныне границы – тогда в таблетках могло быть намешано все что угодно, потому что где их прессовали – неизвестно. Собрав достаточно информации, они обратились к Эвелин, без ее показаний весь их труд был бы насмарку. Лука страшно боялся того, что девочка закроется, испугается за свое имя, свой имидж, он основательно готовился к войне, но она, к счастью, так и не началась: Эвелин встала на их сторону и помогла разоблачить целую группу наркоторговцев, работающих прямо в школе.
Скандал был масштабный: директриса была вынуждена покинуть свой пост. Особо наглых подростков, торговавших таблетками, перевели в учебные заведения рангом ниже. Но за решетку попал только один из дилеров, и то не самый злостный. Однако самая главная цель была достигнута – вся эта нечисть старалась теперь держаться подальше от школы в целом, и от Эвелин, в частности, а сама она в одночасье превратилась в толковую рассудительную девушку, которая вдруг обрела четкие жизненные ориентиры.
Эрик написал тогда целую серию обличительных репортажей, укрепив свою репутацию непримиримого бойца за справедливость и закон. С тех пор Эрик и Лука крепко дружили и полностью доверяли друг другу. Каждый из них обладал живым и образным мышлением, поэтому они часто встречались, когда кому-то требовалось порассуждать вслух. Так они обменивались опытом, питали друг друга идеями: Лука раскрывал товарищу психотип его очередного героя, а Эрик, в свою очередь, мог подсказать, где сегодня встречаются и чем интересуются личности, которые попадали в круг внимания психолога.