Приходит по почте письмо. Бумажное, конечно. С волшебной заграничной маркой. Не вскрытое, с целыми углами. Полный восторг. Датская почта – одно из величайших достижений человечества и их национальная гордость. Как русский балет. Она как-то умудрилась пробить воздушный коридор во льдах вечной мерзлоты русской реальности.
«Дорогая Лола, я тут сижу в лагере для перемещенных лиц. Называется Refugee Camp. Здесь очень прикольно. Здесь такие люди, что про каждого роман можно писать. И каждый должен доказать, что его преследуют у себя на родине. На национальной, религиозной или сексуальной почве. Доказать это нелегко, поэтому вид на жительство дают мало кому. Кого-то действительно преследовали, но, в основном, все приехали за сытой жизнью. К каждому приставлена „контакт-персона“ – помогать адаптироваться, но на самом деле – шпионить. Работать нельзя, но кормят бесплатно. Дают карманные – в обрез, едва на сигареты хватает. У меня очень грамотная „телега“ и хорошие шансы. Как только я получу вид на жительство, я тебя сюда вызову.»
Я не особо поняла почему нужно врать, что тебя преследовали, а нельзя честно признаться, что приехал пожить «как человек», что такое «телега» и как дают вид на жительство. Но письмо было многообещающим. И вполне официальным, без интимностей. Я его тут же показала всем-всем-всем, а также бойфренду Саше. И даже сама себя немного обманула: начала думать, что Алекс вызовет меня просто так, чтобы помочь. И замуж выходить будет не обязательно. Никто же меня не заставит! Будем дружить, панк-рок слушать…
И вот мы все радуемся перспективам, дружбе и доброте человеческой. Читаем это письмо, из рук в руки передаем – ничего себе событие: письмо из-за границы! Фетиш, а не письмо. Через какое-то время приходит еще одно:
«Я получил вид на жительство. По еврейской „телеге“. Потому что на родине меня преследовали, били и пытали. Если что, подтвердишь. Сейчас все оформлю и женюсь на тебе.»
Внутри у меня похолодело и возникло стойкое чувство, что авантюра началась.
Мы договорились держать связь по какому-то странному телефону: с 7 до 9 по четвергам. Это сейчас все просто: мобильный кинул, на всякий случай – скайп или почту, а лучше просто в фб… А тогда – только домашний телефон. Как потом выяснилось, эта опция в Дании сильно платная, практически – роскошь. А у Алекса не было даже постоянного адреса. Поэтому мой жених дал мне номер одного из уличных телефонов-автоматов. Где-то на вокзале, где часто бывал. Входящие – бесплатно. Позже я была поражена, когда впервые увидела, как на пустой датской улице разрывается звонками одинокая телефонная будка… И никто ее не вандалит.
Конечно, была вероятность, что меня никто не встретит. Что-то произойдет, и Алекса не окажется в нужное время в нужном месте. И тогда я одна буду бродить по незнакомому городу. Но меня это совершенно не пугало, наоборот, даже интересно. Пугало это мою маму, которая заходила в мою комнату в слезах и причитала, что не увидит, как ее дочь выходит замуж. Надо было видеть эту картину, конечно… Комната у меня была интересная: из бывшей детской переоборудованная в фотолабораторию. Там было темно – окна заклеены черной пленкой и черным крашеным шкафом отгорожена кровать от рабочей зоны. Там я спала днем, а ночью проявлялась и печаталась на старом «Крокусе» под непрекращавшееся радио «SNC», лучшее радио тех лет. У меня царил антисоветский хаос, тьма и мистика восстановленного серебра. Обычно к двум часам дня мама не выдерживала и врывалась с криком «Сколько можно спать?» и «Разве можно так жить?». Чтобы снять сглаз, у меня перед входом стояла белая хоккейная маска: когда дверь открываешь – на тебя сразу смотрит эта дикая морда, с пустыми глазницами, без рта. Все остальное в комнате было абсолютно черное. И вот теперь мама заходила робко, даже стучала, но переживала пуще прежнего: «Куда ж ты едешь-то, господи? Как же у тебя там жизнь сложится!» Я, конечно, утешала ее, как могла: «Мам, ну ты чего, я замуж еду выходить! Ты должна радоваться». На что у мамы начиналась вторая фаза: «Замуж!? Я даже не знаю за кого! Я тебе приданое же собирала всю жизнь… Вот, возьми приданое!» И она принесла в мою нору старомодный сверток каких-то белых тряпочек. Я отмазывалась: «Мама, ну куда ж я возьму? У меня с собой маленький чемодан!» В итоге она все же впендюрила мне минималку: ночную рубашку невесты – белую с кружевами, чисто свадебную. Сейчас бы я от такой рубашечки не отказалась. Но тогда я ее демонстрировала, вызывая приступы циничного хохота у молодых укурков. Ржали над архаичным понятием «приданое». Да и над самой ситуацией – «русская невеста едет в Европу и везет с собой символ непорочности». Весьма неуместная сентиментальность в таком авантюрном контексте. Контекст маме я не озвучивала. Зачем?
В итоге я с этой рубашкой, с комплектом фотоаппаратуры, в единственных своих джинсах вылетела в никуда. Все сложилось. Честно говоря, я даже не знала, что такое Дания и чем она отличается от какой-нибудь Норвегии или от Швеции. Вообще представления не имела. И узнать подробнее тоже как-то не удосужилась. Можно было бы в библиотеку, например, сходить… Только бабушка – которая была женой дипломата (о ее платьях я уже рассказывала раньше) была когда-то там «по линии дипломатической миссии». Она мне рассказала, по воспоминаниям сорокалетней давности, что Копенгаген – грязный портовый город, поэтому там полно моряков и проституток. Все с татуировками и очень бедные. И холодно. И сыро. А еще там сидит на берегу русалочка Андерсена. Меня все это вполне устроило. Теперь, повзрослев, я знаю: мне нравилось все неизведанное. Нравилось питать иллюзии. Искать приключений своей пятой точке. Я ехала туда, представляя себе какую-то абстрактную «Европу». И это – не Болгария, это, блин, Дания! Что уже – очень круто. И я представляла себя в «Европе», модную: с рюкзаком, в белых джинсах и в «казаках»… Я бы обязательно ехала в поезде дальнего следования по этой самой Европе, закинув ноги в этих самых «казаках» на сиденье напротив. Красиво так. Борзо. Так я представляла себе Данию. Вернее, себя в Дании. Серьезно, в общем, подготовилась к иммиграции.
Подлетаю я на самолете к Копенгагену, и вижу из окна, что там какая-то деревня подо мной… просто голимая деревня! Шок! Я думала: сейчас будут небоскребы, автострады, неоновые рекламы… А тут – просто маленькие домики и морское побережье. И я подумала: «Ё-моё, куда я попала, где же цивилизация?!»
Алекс меня встретил, конечно. В кепке и клетчатой рубашке, без цветов. «Привет!» – даже, как-то без особых эмоций. Я была уверена, что там целый оркестр должен стоять, как минимум. Он взял мой чемодан, и мы потащились на автобусах и электричках в город Роскильде, довольно далеко от Копенгагена. Оказалось, эти «чертовы датчане» уже тогда были помешаны на экологии и аэропорт построили за чертой города! В России про экологию тогда никто и не слыхал еще. У нас такое неудобство, как отдаленный аэропорт, могло объясняться только мизантропией градостроителей. Нам пришлось доехать до Копенгагена на автобусе, сесть на вокзале на поезд до Роскильде, час ехать до Роскильде и еще на автобусе минут двадцать до дома. И везде – тишь, гладь и божья благодать. Я была как во сне. Чего ради я приехала?
– А где же небоскребы?
– Ты не поверишь, нет ни одного небоскреба в Копенгагене. Здесь – большая деревня!
– Как, нет ни одного небоскреба!! А сити есть?
– Нет, ну есть, конечно, старый город и центр, но город маленький совсем! – И каждая следующая фраза – как нож в сердце: – Мы будем жить в Роскильде, а Роскильде – это второй по величине город. Ну, как Москва и Питер. Хотя Роскильде даже десятой части Питера не занимает, но по значению – вторая столица.
Я еду и думаю: «Пресвятая Богородица… Вообще какой-то кошмар… Братислава и то круче». Я приехала в гораздо более провинциальный город, чем Москва, ни разу не Нью-Йорк… Какой-то заштатный городок, в который туристы ездят замок посмотреть! Такое у меня было впечатление. И когда я уже совершенно скисла, он мне говорит:
– Ну, сейчас отдохнем, а вечером можем в город поехать. Два клипа сделаем и поедем.
А чувак, надо сказать, из киношной среды, папа – оператор. И у меня будто луч солнца в душу попал:
– Два клипа сделаем! Что, прям сядем и сделаем? Круто! А на чем ты их делаешь дома? Или студия есть?
Я начинаю эти вопросы задавать, а он так смотрит на меня с жалостью и говорит:
– Да нет! Это когда билеты коцаешь в автобусе – они делают так: clip-clap, и это – один клип. Один у тебя, один у меня – сделаем два клипа.
И все. И меня, конечно, заморозило после этого.
В итоге мы приезжаем в какой-то отдаленный, на окраине даже этого Роскильде, новый дом на отшибе – четыре этажа и два подъезда. У Алекса там была однушка, с кухней в коридоре. И в окно виден бесконечный горизонт, уходящий в море. И ветряки рядами. И больше ничего. Тоска. Почему-то я тогда эту красоту не оценила.
– А где люди? А друзья-то у тебя тут есть? А русские тут еще есть?
И он говорит:
– Да, нет особо. Надо с датчанами общаться, зачем тебе тут русские? У нас тут соседи есть русские. Они, правда, не москвичи, а из Мурманска. Ну, по «голубой телеге», поэтому вдвоем живут. У одного недавно девушка появилась, только – тсссс!
Во, думаю, безнадега…
– И есть у меня тут еще подружка, она тебе приглашение делала. Она – датчанка. Я ее попросил по-соседски помочь. Пойдем ей спасибо скажем, поздороваемся, познакомишься.
Я думаю: «О, круто! Соседка, наверное, модная девушка, раз Алекс с ней общается».
Я тогда не понимала, что можно общаться и с обычными людьми. С соседями. Здороваться с прохожими. Как-то в Москве, в спальном районе, где я росла, в окружении соседей-алкашей и гопников с арматурой, это в голову не приходило. В общем, мы заходим, и я вижу next door girl. Серенькая такая, обычная девушка. Неухоженное, взъерошенное существо в пижаме: соседка. Долго знакомились: «Май нейм из…» Я извелась. Самое интересное, что в ее квартире было, это две шиншиллы, про которых она взахлеб рассказывала, как много они трахаются. После чего мы плавно перешли к сексу и свингерам. И тут неожиданно она говорит:
– Ой, да, я регулярно хожу на вечеринки свингеров! Если вы хотите – присоединяйтесь.
Я, конечно, модная девушка была, но тут меня порвало на части. Когнитивный диссонанс: такой образец лошизма – и ведет такую активную сексуальную жизнь! Да еще и на мою посягает… Не то что там какие-то подмигивания эротические, а банальный инвайт.
– А-а-алекс…?
А он:
– Да не парься, тут все так.
– Прям все?
– Ну да, я тебе потом расскажу, тут такая свобода нравов. Просто ей не с кем трахаться, у нее нет бойфренда, вот она и ходит на вечеринки свингеров. Платит 100 крон и заходит. Мальчикам – 200, девочкам – всего 100.
Ё…
Ну а что? Соседи, надо жить дальше. После этого мое прогрессивное мировоззрение и сексуальная раскрепощенность «а-ля рюс» померкли на фоне всеобщей толерантности к этим вопросам. И я поняла: секс в здесь не был чем-то особенным, романтичным… просто процесс, как еда и сон. Бытовуха.
Короче говоря, начинаем мы жить в этом Роскильде, в однушке. И как-то, само собой, спим в одной кровати. Потому что она одна в квартире. И нет даже сквота никакого, где я могла бы перекантоваться ради приличия. Ну и… спим вместе. Раз тут так положено, раз такая бытовуха. Без розовых соплей. Он мне показывал город, мы пили много пива – Carlsberg и Tuborg, что было нашим единственным развлечением в принципе. И тут он мне сказал: «Все, конец месяца, деньги кончились. Я же на пособие живу. И так – очень мало, а тут еще ты! Надо нам срочно жениться или тебе сдаваться в лагерь для перемещенных лиц – просить азюль. А то жрать уже нечего». «Азюль» – это asylum – убежище. То есть просить политического убежища. Придумывать телегу, идти в полицию, доказывать куче серьезных людей, что я подвергалась политическим или каким-то другим преследованиям… А я им не подвергалась… А потом еще сидеть год без всяких гарантий на положительный результат. И, конечно, искать другого мужа, чтобы «зацепиться» и избежать депортации. Вот такая постановочка вопроса. Как честный человек, он мне предоставил выбор. Но я уже за эту неделю столько ужасов про лагерь наслушалась, так уже булки на пиве расслабила… Как же, я думаю, я там буду мыкаться? У меня же на морде написано – хорошая семья, искусство, инфантилизм. Россия, перестройка, колбаса. Надо сказать, в девяностые все девушки в Москве мечтали найти «спонсора», то есть человека, который готов был бы ее содержать. За секс. Иногда еще это называлось «личный секретарь». В объявлениях о найме даже поясняли: «секретарь без интима». А если так не написано, значит, с интимом. И это – не просто нормально, а круто. А уж замуж выйти за «иностранца» – это вообще, решить сразу все свои проблемы до третьего колена. Не то чтобы это аморальное явление меня коснулось, но кое-какие прицелы сбило. Так что я, недолго думая, выбрала роль жены. А что, попробую! Может, будем хорошей парой!
Мы жили в однушке в ебенях. Общались с соседями из Мурманска. Мурманчане были отличными соседями и довольно брутальными парнями. Назову их Раффи и Леца. Леца – такой блондин коренастый с голубыми глазами, простой мурманский парень, эдакий мичманок. А Раффи – высокий и худой казах с длинными волосами, чисто индеец.
У нас у всех были клички, мы же жили как настоящие подонки! Это позже в Москве появилась мода на слово «падонок» и все составляющие этого понятия – жизнь без денег, рок-н-ролл и автостоп. А тогда мы создавали этот культурный феномен своей собственной судьбой. Переосмысливая этот неожиданно клевый образ жизни.
Меня звали «жена Алекса», и я понимаю почему. Потому что, когда он меня с кем-то знакомил, человек всегда удивлялся и переспрашивал: «Жена?» Это был очевидный нонсенс в нашем возрасте. Да и мы не сильно подходили друг другу… Все спрашивали: что вы с Алексом делаете вместе? Мы не делали вместе ничего.
Леца и Раффи мечтали стать рок-музыкантами – и стали в конце концов. Странным каким-то волевым усилием, как будто сами себе придумали челлендж. Никакой особой любви к музыке или характерной симптоматики рок-звезд я у них не наблюдала. Впрочем, не мне судить.
Потом я еще встретила там такого же художника. От ума. Он решил стать художником, потому что ему папа посоветовал выбрать наконец какую-то профессию. А кем еще можно стать половозрелому хипану без музыкального слуха?!
Когда я познакомилась с будущими рок-звездами, они открыли мне свой скелет в шкафу: их «голубая телега» могла в любой момент дать трещину. У Раффи появилась девушка. Мурманчане получили свой ВНЖ, как два романтичных голубка. Их проклинала Родина и порицала толпа. Дания их пригрела, поддержала и поселила в экологически-чистой глуши. Счастье. А тут… Говорят, как-то на Новый год Раффи нажрался и приставал к некой Плюхиной. Коварной и прыщавой, как утверждал Леца. Но питерская девочка Юля Плахина была очень даже ничего. Она тоже приехала, как я, попытать счастья. А тут красавец Раффи. У них едва завязалась романтика. Этого хватило, чтобы все заметили. Леца заволновался, что эти отношения выйдут из-под контроля, гейская телега потерпит фиаско, и их вышлют на хер, на Родину. Но мы ржали, что он просто ревнует… Нам было сложно представить, чтобы мурманские парни были истинными геями. Они рассказывали, что у них зимой вдоль улиц натянуты тросы, чтобы людей ветром не сдувало. Сугробы такие, что улицы напоминают траншеи, в которых гибнут алконавты. А пьют все и все время, чтобы не замерзнуть. Для нас, москвичей, этого было уже достаточно, чтобы считать мурманских героев заслуживающими датского убежища. Но датчане (смешные!) говорили: «Если у вас так все живут, то почему именно вас мы должны спасать?» Да потому, что мы вырвались! Мы – такие нежные – не смогли мириться с такой действительностью. Мы убежали и просим вас помочь! Мы уже – предатели, раз отвернулись от Родины и ее трудностей. У москвичей нет колбасы, у мурманских – заносы, у питерских штукатурка в сквотах прямо на голову падает… И никаких, знаете ли, перспектив. Разве этого не достаточно? Но тут начинался cultural clash:
«Вы должны сами решить эти проблемы, своими силами!» – «Да у нас денег нет, совсем!» – «Так идите на работу!» – «Так, и работы нет!» – «Но у вас перестройка! Скоро все наладится, ваше правительство делает все, что в их силах…»
И, чтобы избежать всей этой демагогии, датчан легко кормили тем, что они сами хотели. Геи? Да, мы тут все геи! Антисемитские пытки? Пожалуйста! Религиозное меньшинство? Да, мы ортодоксы… Не подходит? Ладно, зороастрийцы! И хотя, люди врали, это считалось даже более честным, чем брак. Некоторые восточноевропейские мальчики охмуряли датских девушек и женились на них ради визы. И это не было фиктивным браком, а просто обманом на доверии. Девушки плакали, но не разводились. Наверное, проявляли благородство. А может, любили. Потом парни, получившие свои пятилетние визы, испытывали двойной дискомфорт. Теперь они становились лакомым кусочком для других. При этом на каждого такого «датчанина» шла конкретная охота. Пользуясь случаем, выражаю свою искреннюю признательность Алексу за то, что он тогда отважился на мне жениться.
Я всегда говорю, что фиктивно вышла замуж. Но формально, о фиктивном браке мы договорились не сразу. Сначала это была какая-то кривая, но честная попытка… потому что ни он, ни я не представляли, что вообще люди в браке делают. И зачем нам это обоим, тоже было непонятно. Мне это надо было ради визы, а ему – ради большого «семейного» пособия», чтобы не работать и покупать наркотики. Так он говорил. Но, похоже, это была бравада, я ему просто нравилась.
Но очень скоро он начал меня напрягать. Его четкий вектор на наркотики был слишком смелым. Он как будто собрался совершить идейный прорыв и проверить на своей шкуре силу сатанинских заклинаний. Космонавт-одиночка. Не смотря на кажущуюся безбашенность, у меня сразу включился инстинкт самосохранения.
Почему-то он решил, что именно я смогу сопровождать его в этом путешествии. Довольно скучном, кстати говоря. Когда наркотики становятся главной и единственной целью в жизни, спадает весь флер. Алекс был парнем весьма прагматичным и гордился этим. Даже слабый луч романтизма пресекался безжалостно. Как в жизни, так и в наших отношениях. У нас это называлось «без соплей». И устраивало обоих.
А датчане, наверное, считали, что все русские долбанутые, женятся после первого траха. Здесь действительно все женились скоропалительно. Просто так было выгоднее. И не так одиноко в чужой стране. Зато взрослые женатые люди практически все разводились, им, наоборот, было легче по одиночке… Странно, но факт.
Буквально через месяц я уже так разочаровалась в нашей затее, что начала подумывать: не вернуться ли обратно. Но поворачивать назад казалось малодушием. Вид на жительство был для всех фетишем, сверхзадачей, ради которой люди страдали, унижались, врали и предавали. А я, понимаешь, дать не могу пару раз…
Трахаться без любви не всем дано. Ну, сильно не прикольно. Хоть это и малая плата за вид на жительство, я явно не справлялась. Думала, что смогу. Но не смогла. Глупо было бы признаться ему в чем-то таком… Через некоторое время я начала закрываться в ванной и врать, что у меня опять критические дни и вообще голова болит. Даже немножко всплакнуть приходилось.
Да и в остальном… мне было чудовищно скучно после бурной московской жизни, тусовок с художниками. Алекс вообще-то парень умный, поговорить мог о шахматах, о политике, но как-то мне все это было не близко. Не думаю, что он тоже мог быть со мной счастлив. Несмотря на все это, мы решили пожениться. Так было надо! Нам нечего уже было жрать.
Итак, мы подали заявление. Расписывали нас в понедельник в здании центральной городской ратуши – Rådhus. Надо было прийти в 9 утра. Накануне Алекс сказал, что у них тут все строго и нельзя опаздывать. И я немножечко удивилась: «Странно, это же наша свадьба! А они нам условия диктуют…» Такой вот детский сад. И вот, утром, на нашей микрокухне, я пытаюсь сделать яичницу из последних двух яиц и говорю:
– Слушай, а в чем мне замуж-то выходить? У меня же белого платья нет.
Он говорит:
– Ну и слава богу, все эти предрассудки советские, эти белые платья – говно полное. Иди в чем есть, вот я в джинсах буду.
– Нет уж, я хоть чуть-чуть наряжусь! Фрик я или нет? Все-таки, неплохой повод…
У меня была длинная юбка дикой расцветочки, какая-то черная кофта, типа болеро, и кепка а-ля Гаврош. Но гвоздем программы были бабушкины туфли – дипломатическое наследие. Бархатные, на каблучке «рюмочкой», с длинным мысом: огонь! Я на каблуках, в принципе, и сейчас не хожу, а тогда тем более. Но это же свадьба! Короче, пока я в этих ретротуфлях допрыгала до автобуса – а мы жениться ехали на городском автобусе, естественно, а не на лимузине, – я себе ноги стерла до волдырей. Жестокие туфельки оказались. Мне пришлось их по дороге снять и босиком ехать жениться. Мы уже опаздывали на собственную свадьбу жутким образом. Туфли я не смогла надеть на свои мозоли и как есть, босиком, побежала от автобуса к зданию Rådhus. Это все-таки центр города, какой бы маленький он ни был. А датчане очень любят гулять и пить пиво. И, естественно, какой бы город чистый ни был, после выходных остаются бутылочные осколки. Уже на центральной лестнице, перед самым входом в такое солидное госучреждение, я грязными босыми ногами напоролась на осколок. Вытащила и поскакала на одной ноге дальше. Нас уже тревожно ждали у входа две дамы в лиловых мантиях. А за мной – кровавые следы от босых ног. А что делать? «Ну вот, – говорю, – кровавая свадьба! Плохой знак». Мы вбежали в хоромы: высокие потолки, деревянные двери, стиль – готический. Музыка, золоченый обрез в книге для росписи. Официальные лица вокруг улыбаются: «Мы вас поздравляем! Можете поцеловаться!» А мы такие: «Нет, мы не будем сейчас, мы дома. У русских это не принято, мы – народ застенчивый». В общем, подарили нам две рюмочки для водки, на которых было написано «Roskilde». И мы, счастливые, прижимая их к груди, побежали в другую контору – за баблом. В общем, ради чего вся эта женитьба и затевалась. Недорогая авантюра.
Пока ты не знаешь датский язык, ты – бельмо на глазу. Несчастный приезжий, «не-датчанин», варвар… Но, главное, ты не можешь официально устроиться на работу. А неофициально тебя еще и не очень-то берут. Никто связываться не хочет. Так иммигранты и жили из года в год: учили язык и искали работу. Статус – arbejdsløse. Пока ты безработный, ты получаешь пособие. Даже не по безработице, а по бедности. Там, правда, это по-другому как-то называется, деликатно. Ибо по безработице ты получаешь, если у тебя перерыв между работами, и это пособие как-то высчитывается, в зависимости от твоей бывшей зарплаты. И оно всегда небольшое, поэтому у тебя есть стимул идти работать опять. А вот всякие подонки, психи, инвалиды и приезжие сразу получают хорошее пособие – 3000 крон что ли. Если не ошибаюсь, это под 1000 долларов тогда было. Не бог весть что, но ты спокойно можешь на эти деньги жить и плевать в потолок: есть, передвигаться на общественном транспорте и покупать убогие шмотки в дешевых магазинах. Ты даже можешь умудряться что-то откладывать и триумфально купить соковыжималку через полгода. А в начале этой сногсшибательной карьеры дают подъемные. Еще тысячи три. Они-то, собственно, и понадобились Алексу, потому что был конец месяца, а он уже все просрал на сигареты с пивом. Мало того – женатые получают сумму чуть больше, чем холостые. И, когда женишься, тебе дают не только подъемные, но и сразу два пособия – на мужа и на жену. Единовременно выходит приличная сумма денег. И в подарок – мешок говна от государства. То есть реально дают две подушки, две одеялки, набор кастрюль, набор ножей и т. д.
Нам очень хотелось быстрее пожениться. Мы просто сгорали от нетерпения, как настоящие молодожены. Нервничали, пока сидели в конторе – что-то вроде гламурной такой социальной службы – «помощь беженцам» (flygtninge hjælpe). Там все очень искренне радовались за нас, поздравляли. А мы чувствовали себя такими циничными и ушлыми мошенниками. Типа тех, которые в это время в развалившемся СНГ приватизировали заводы. Я прям по списку ставила галки, что нам надо: все нам надо. Мы набрали всего. И добрые люди из «помощи беженцам» обещали все это нам привезти на газели в новую квартиру. Квартиру мы попросили в Копенгагене. В центре. Как приличные люди – в престижном районе. А на подъемные – купили музыкальный центр. Алекс резонно сказал: «Ну, не на курорт же нам ехать в наш медовый месяц?» После этого, я неожиданно поняла, что весь бюджет сосредоточен в понятно-чьих цепких лапах. И, похоже, я не имею на него никакого морального права.