Loe raamatut: «И остыли берега. Фантастическая утопия»

© Ольга Вихорева, 2025

ISBN 978-5-0067-7747-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

И остыли берега. Сквозь мёртвую корку спёкшейся кожи Земли, из трещин, взломанных силою Жизни, пробились тонкие, налитые стремлением впитать свет, первые ростки осота.

Но не было света. Чёрное с серым полотно неба не пропускало его к испепелённой Земле.

Спираль событий сжалась в кольцо, и на определённом отрезке времени неизменно повторялся один и тот же исход, как дурной сон человечества. Ни опыт прошлых цивилизаций, ни истошные призывы к благоразумию не приводили к исполнению Божественного замысла, и борьба Добра со Злом стала вечной, раскачивая безумные весы справедливости, лишая их смысла равновесия и смысла бытия.

Часть 1

Бабаня

– По дороге разочарований снова зачарованный пойду! – дурнинушкой орал в ванной Максим. «Видать, бреется», – Бабаня ухмыльнулась и перевернула блин. Нынче даже первый не был комом, значит, у Максимки день будет хорошим, без заковырок. Эта примета работала уже лет тридцать, как только он впервые с радостным визгом схватил с подноса горячий блин и вонзил в него свой единственный молочный зуб.

Начинать субботу с блинов – добрая традиция их маленькой дружной семьи, где первые семь лет Максимка звал ее Аннушкой, и только пойдя в школу, повысил до Бабани, ловко соединив имя и звание в одно слово. Бабанин сын, отец Максима, погиб уже после Третьей Мировой войны, а мать умерла через месяц после родов. «Слабенькая была», – утирая пухлой рукой мокрые глаза, говаривала Бабаня в дни памяти, разливая вишнёвую наливку по маленьким граненым рюмочкам. Эти дни сближали их, отодвигая бесчисленные споры и обиды по мелочам, обнажали родство душ и невероятную схожесть в мимике и повадках, как будто окутывая невидимой шалью тёплого единения два поколения одной семьи.

Максим ворвался в кухню мокрый, довольный, босоногий, с взлохмаченной рыжей шевелюрой, в мокрых же шортах рухнул на стул и всплеснул руками:

– Ну, ты почему опять на старой сковородке блины жаришь? Я же тебе «умную» блинницу подарил!

– Ой, да привычнее на старой, меня уже твой умный дом так достал, что скоро совсем на дачу съеду, будешь тут один куковать. Ни дверь открыть-закрыть, ни унитаз смыть, ни даже комнату проветрить – орёт твоя Катька как блаженная про то, что я застужу тебя, драгоценного.

– Так я ж её отключал, вроде бы…

– А я вместо выключателя в прихожей по пульту попала, вот она и опять тут.

– А чего молчит?

– А мы поссорились.

Максим громко захохотал басом, прихлопывая по коленкам, понимая, что хитрая Бабаня сама включила ИИ, чтобы «не сдохнуть со скуки в ваших каменных джунглях». Она не любила все эти «новомодные штучки», по-прежнему звонила ему по смартфону, пугаясь, когда в саду возникал его аватар¹, уничижительно называла ИИ «ишаком» и высаживала морковь на высокую грядку.

Суббота выдалась на редкость пакостная, солнце жарило с раннего утра, и кроме крытого бассейна с кондиционером морского бриза на втором уровне ехать никуда не хотелось. Но Бабаня ещё с вечера твердила ему про дачу, и «отмазаться не получится, заводи свой драндулет, да панамку не забудь». Максим просто помешан был на головных уборах и обуви, и Бабаня не упускала возможности поддеть его всякий раз, когда заставала в прихожей, замершего перед гардеробом с кучей кепок и кроссовок.

Армагеддон²

Выехав за Город, Анна добавила скорости, пытаясь уйти от невозможного, нереального ужаса, свершившегося три дня назад. Всё, что казалось незыблемым в её внутреннем мире, было разрушено безумием мира внешнего. Она, ещё молодая женщина, месяц назад отметившая своё сорокалетие в шикарном ресторане в кругу близких и друзей, заодно собравшихся «на кашу» к её драгоценному внуку, осталась вдруг совсем одна с грудным младенцем на руках.

И ей, не привыкшей принимать решения, всегда и во всем полагавшейся на сильного, любящего и любимого мужа, было невероятно страшно. Страшно от воспоминаний о гибели своих близких, от сюрреалистичных картин взрывающихся улиц и домов, от падающего на головы растерянных людей кроваво-красного неба.

Как могло случиться такое, ведь пришла долгожданная Победа, вернулись с войны муж и сын, счастливая Алечка показала ей в окно роддома запеленатого в белоснежные кружева внука, а обожаемые сваты Иришка и Коля обозвали её «юной бабкой».

Вообще, Анна не интересовалась политикой, и когда прозвучало «война», не сразу поняла, что произошло. Да, в мире не было стабильности, да, где-то у окраин её страны бомбили города с мирными жителями, экраны телевизоров и интернет кричали о новой мировой войне. Она плакала, думая о безвинно убитых детях, приносила в пункты сбора гуманитарной помощи лекарства и тёплые носки для солдат… Но если по телевизору показывали новости с фронта, переключала на другой канал с очередным детективным сериалом или мелодрамой.

Тем октябрём они собирались сыграть свадьбу сына, вместе с будущими сватами выбирали ресторан, но Анины родители, жившие в ста километрах от Города, настояли, чтобы торжество состоялось у них в Деревне, на природе, благо, осени в последние годы были тёплыми – «затяжными». А в сентябре, одним из дождливых вечеров, муж с сыном пришли с работы с виноватыми лицами, долго шептались в прихожей, в то время как она варила им традиционный «послетрудовой» кофе, и, усадив её вместе с собой за стол, долго молчали, пока сын, не выдержав, бухнул:

– Мы записались добровольцами, мам.

Анна сначала не поняла, о чём это он. У обоих Александров была «бронь» оборонного завода, и она уверилась в их безопасности, в том, что война пройдет мимо её семьи, что они вносят свой вклад, делая огромные военные машины для фронта… Муж и сын смотрели на неё исподлобья, одинаково настороженные, ожидая реакции на пугающую новость. Пугающую? Анна застыла от безысходности, от своей невозможности что-то исправить, или просто закатить истерику, заплакать, наконец. Сидела, сцепив руки на коленях, с сухими глазами, прямой спиной и совершенно пустой головой. До неё медленно доходило, что произошло.

– А как же свадьба? – глупо спросила она, как будто сейчас это было самым важным.

Ее мужчины облегчённо рассмеялись, муж достал из буфета «новогодний» коньяк, рюмки, разлил со своей неизменной приговоркой «на троих – святое дело». Анна вскочила, засуетилась, готовя скорую закуску, поранила палец, нарезая сыр. Саша-старший отобрал у неё нож и, мягко повернув за плечи, усадил за стол.

– Мамуличка, мы с Алей послезавтра распишемся, уже узнавали, нам идут навстречу. А свадьбу можно и не делать, ты только бабе Вере и деду позвони, пожалуйста, сама, а то они меня даже на расстоянии убьют, – затараторил сын, неловко улыбаясь и расставляя тарелки с закусками на столе.

На мобилизационный пункт молодые приехали прямо из ЗАГСа, окружённые толпой родственников и друзей. Вместе с Сашей-младшим уходили добровольцами два его самых близких друга, поэтому провожающих утроилось. Все пытались смеяться и шутить: мужчины (и уходящие, и остающиеся) бодрыми голосами вели разговоры о положении на фронте, о внешней политике, старики вспоминали курьёзные случаи из армейской жизни.

Анна стояла как вкопанная, нелепо улыбаясь кривым ртом, кивками отвечая на поздравления с бракосочетанием сына, и сдерживалась изо всех сил, чтобы не зареветь в голос, по-бабьи, навзрыд, с криками и причитаниями, как это всегда было на Руси. Чтобы не броситься к мужу, повиснув у него на шее, зацеловав любимое лицо до последней щетиночки, не отпустить, укрыть, защитить… И тут она увидела Алю, с огромными карими глазами на грани слёз, вцепившуюся в Сашу-младшего тонкими пальцами, в белом шелковом платье, стянутом на узкой талии сиреневым поясом из парчи, и с огненно-рыжей косой, перекинутой за спину. «Девочка моя», – подумала с нежностью Анна и подошла к сватье. Та обняла её, прижалась всем телом, и Анна почувствовала мелкую дрожь, впервые увидев эту статную красивую женщину растерянной и испуганной. Так они и стояли, обнявшись – невысокая кругленькая Аня и стройная «модельная» Ирина, обе с влажными синими глазами и накрепко сжатыми губами. Чтобы не разреветься.

Дача

Дачей Бабаня называла старенький, но ещё крепкий дом своих родителей в той самой Деревне, устоявшей после Взрыва благодаря своему расположению – далеко от Города и в низине, в пойме реки. Родители, рано выйдя на военную пенсию, затеяли разводить сад из экзотических деревьев, да зоопарк, из не менее экзотических птиц. Сейчас сад поредел, давно разлетелись и разбежались кто куда птицы (чему Бабаня была даже рада), и теперь она с гордостью «фоткала» свой «горный огород», и занимала призовые места на сельскохозяйственных конкурсах. Почему горный? Так участок расположен на склоне, грядки, соответственно, были террасные, красивым каскадом нисходящие к реке.

Прохлада кирпичного дома встретила Бабаню и Максима уже на пороге, едва они открыли дверь.

– А-а-а, какое блаженство, – Максим рухнул на диван, сдёрнув майку. – Нет, ба, все-таки у тебя здесь рай.

– Так он тут и у тебя, – усмехнулась Бабаня. – Лезь в погреб, варенья к чаю достань.

Максим вышел на улицу и направился к зеленому холму в глубине двора. Спускаясь по бетонным ступеням, он вспоминал, как малышом сидел на них ранними утрами, дожидаясь, пока Аннушка подоит козу. Бабаня рассказывала, что однажды, в очередном «походе за жизнью» они случайно нашли не до конца разряженный аккумулятор в разбитой машине, и целых два вечера читали книжки. Погреб тогда был для них и домом, и укрытием, и крепостью. Дым из печной трубы мог привлечь нежеланных гостей – мародеров хватало. Аннушка собрала весь арсенал оружия, хранившийся в доме – муж с сыном были заядлые охотники. Да и наградной пистолет отца пригодился, она ведь поначалу только из него и умела стрелять. В первую после глобальной катастрофы зиму в деревню пришли волки. Именно тогда Аннушка с внуком перебрались в погреб – и от всяких выродков, шастающих по заброшенным домам, и от зверя. Пригодилась и печка на соляре, и запас топлива, всегда имевшийся у добрых охотников, и блиндажные свечи, которых родители немало наготовили для фронта, да не успели отдать – война закончилась…

Вернувшись с вареньем, Максим застал Бабаню за странным занятием: высунув от усердия кончик языка, она старательно что-то чистила в кухонной раковине.

– Поставь, иди лука нарви на салат, – «без отрыва от производства» сказала она.

А когда внук принёс и лук, гордо выдернула за хвост из мойки здоровенного леща и воскликнула восторженно:

– Во, видал!

И, опережая вопрос, разъяснила:

– Никитка принёс.

Никитка, а иначе – дед Никитос, как называл его Максим, был одноклассником Анны, пришел к ним в школу в шестом классе, когда его родители переехали в Город из бывшей союзной республики. Отца, выдающегося инженера, переманили с другого оборонного завода на их предприятие. Семьи сдружились, вместе отмечали праздники, а потом приобрели по «домику в деревне», соседствуя и там. Никита стал кадровым военным, пойдя по стопам Аниного папы, которого боготворил.

Потерявший на войне здоровье и левую руку, после Первой Зимы он приехал в Деревню, даже не надеясь встретить там живую душу. Радости Анны не было предела, когда она, стоя посреди огорода с лопатой в руке и маленьким Максимкой в «кенгурятнике» за спиной, увидела в воротах старого друга.

– Я в очередной раз в госпитале лежал, – прихлебывая горячий травяной чай, рассказывал Никита, – готовили к тестированию биопротеза. Разработка-то новая, мне третьему его поставили. Теперь уж без тестирования как-то, привык за полгода, удобным оказался.

При первой встрече они не вспоминали о погибших родных, да и потом не смогли преодолеть барьер молчания, слишком больными и невозможными были события того страшного сентября, когда в один день исчезли с лица земли целые государства. Но об этом Анна с Никитой узнали позже, когда с началом тепла в Деревню потянулись выжившие, занимая пустующие дома и ремонтируя покосившиеся заборы. К июлю до них добрались электрики, к которым примкнули Никита и ещё трое мужчин из пришлых, а «наладив свет», уже все вместе на закопчённом УАЗе поехали дальше – восстанавливать линию. Женщины потянулись к Анне за семенами и советами, вечерами собирались то в одном доме, то в другом, по очереди укачивали на коленях Максимку и говорили, говорили…

Лещей была пара, и на сковородку они не вмещались, тогда Бабаня велела разжечь мангал во дворе, и мужики наперегонки рванули в двери. Чтобы не было скучно, Анна устроила им соревнование: кто быстрее найдет в погребе её знаменитую вишнёвую наливку, «куда-то запропастившуюся ещё с той осени» последнюю бутылку прошлогоднего урожая, тот будет удостоен специального приза. Молодой и ловкий Максим вчистую проиграл хитрому деду Никитосу, который недаром был военным разведчиком и знал много всяких отвлекающих манёвров. Нарочито быстро метнувшись к погребу, он дал Максимке себя обогнать, и когда тот стал спускаться по ступеням внутрь, развернулся, и штатной рысцой (чтобы не издавать лишнего шума) обогнул насыпь погреба с тыла. Он-то знал свою давнюю подружку, наверняка бутыль перепрятала, а куда ещё, как не в приямок за бугром, сооружённый для отвода небесной водицы? Вот она, голубушка, тут и лежит.

– Главный приз победителю соревнований – почётное право развести мангал! – громко возвестила Бабаня. Максим хохотал до упаду, чуть не валяясь по траве, когда дед Никитос застыл с бутылкой в руке, разинув рот и вздёрнув от негодования брови, услышав, какой «приз» ему уготовила «старая лиса».

Ужин удался, на огонёк подтянулись мать и дочь Смирновы с соседней усадьбы, бывающие «на дачах» редко, и называющие свой запущенный участок садом в русском стиле. Бабаня хлопотала вокруг гостей, с выражением поглядывая на внука и стараясь привлечь его внимание к младшей Смирновой, Лидии, девице миловидной и томной, студентке художественного училища.

Молодые люди переглядывались, усмехаясь в кулак, чтобы Бабаня не заметила. Отношения между ними были устоявшимися дружескими, так, ходили вместе на выставки и спортивные праздники, но никаких лирических чувств между Максимом и Лидией не намечалось.

К концу вечернего застолья они заскучали и ушли в сад, досмерти напугав Бабаню, когда та решила взглянуть «чем ребята заняты» и увидела целую толпу разновозрастных людей, расположившихся среди старых деревьев. Больше всего её поразил бородатый мужик с молотком, сидящий на скале, занесённой снегом, даже больше, чем парочка с коктейлями в руках и в шезлонгах, за спинами которых зеленел океан. То, что это океан, Бабаня поняла сразу, хотя ни разу его «живьём» не видела, и грустно вздохнув («опять аватары»), ушла в дом.

Меж тем, в саду разворачивалась нешуточная дискуссия о будущем планеты, о том, как не допустить новой войны или Апокалипсиса, а также о том, что всё-таки самые вкусные беляши – на Манхэттене.

Никита

В этот раз всё было по-другому, даже больничный запах из смеси лекарств и мытых полов казался родным и приятным, успокаивал. Первая примерка биопротеза должна была состояться с минуты на минуту, волновались собравшиеся в перевязочной врачи и медсёстры, большинство из которых подтянулись из других отделений госпиталя, повинуясь профессиональному, да и простому человеческому любопытству, но сильнее всех волновался «виновник торжества».

Протез выращивали в экспериментальной лаборатории медико-технического института, и разработка эта была ещё недостаточно обкатана. Никита сразу согласился стать одним из первых испытателей новинки, надеясь обрести взамен ампутированной по плечо руки не просто протез, а работоспособную конечность.

Профессор Новиков, как всегда пунктуальный, торжественно внёс в кабинет длинный металлический чемоданчик и поставил его на заранее приготовленный стол.

– Приветствую, коллеги. Никита Олегович, Вы готовы? – без лишних церемоний светило травматологии снял повязку с плеча пациента и придирчиво осмотрел торчащие из плоти тонкие нити искусственных нервов. – Валентина Сергевна, начинаем, – дал команду профессор и открыл чемодан. Никита с удивлением увидел внутри толстую желеобразную «колбасу» и, вопросительно вскинув брови, обвёл взглядом врачей, стоявших шеренгой у стены, затем посмотрел на довольное лицо профессора и сосредоточенную Валентину Сергеевну. Все были профессионально спокойны, видимо, зная, что увидят. Желе оказалось просто «упаковкой» протеза, а сама искусственная рука была вполне приличной, похожей на руку манекена, которого собирают перед тем, как одеть и выставить в витрину модного магазина.

Первая неделя прошла в тревоге: приживётся – не приживётся. Жёстко зафиксированный протез мешал спать, постоянно чесался и зудел под повязкой, но, видимо, вёл себя правильно, так как доктор Новиков после каждого осмотра довольно ухмылялся и говорил «ну-ну». На десятый день Никита проснулся от громкого далёкого гула, окончившегося землетрясением, выбитым окном, криками и топотом множества ног в больничном коридоре. Выскочив из палаты, он влился в бегущую толпу медработников и пациентов, отовсюду слышались крики «завод!», в панике люди мешали друг другу, кто-то упал, и его сразу подхватили бегущие следом, с улицы раздался истошный вопль сирены, свет погас, а небо в окнах мелькающих мимо палат стало багрово-красным. Госпитальный парк был заполнен людьми, с ужасом гладящими в сторону города, откуда накатывала тяжелая туча цвета крови, накрывая многокилометровый лесной массив, разделяющий городские окраины и военный городок, в котором располагался госпиталь. Вдруг, над притихшими людьми пролетела команда: «Всем немедленно спуститься в цокольный этаж!». Никита где-то за гранью сознания отметил, что говорят в мегафон, что паники больше нет, все, начиная от врачей и заканчивая пациентами стали собранными, по-военному сосредоточенными, всё подчинялось единому ритму и смыслу. С верхних этажей спускали лежачих больных, медицинское оборудование и медикаменты, огромные термосы с приготовленным завтраком, матрасы и тюки с бельем. В подвале уже заработали аварийные электрогенераторы, медсестры и санитары размещали людей, успокаивали, одновременно прижимая к себе перепуганных шипящих кошек, постоянных жителей больничных подземелий, пытались по проводной связи дозвониться до МЧС и делали всё одновременно чётко и слаженно. Армейская дисциплина и фронтовой опыт давали о себе знать.

К вечеру стало известно, что завода и почти половины города нет – взрыв неимоверной силы сравнял с землей сотни гектаров территории промышленной окраины и прилегающие к ней жилые кварталы. Дежурный из штаба сообщил, что служащие гарнизона отправлены в помощь городским службам для спасения людей из-под завалов, почти все больницы сильно пострадали, первая городская и перинатальный центр разрушены полностью, поэтому просят подготовить госпиталь к приемке раненых. Осень стояла тёплая, но в помещениях с выбитыми окнами гулял ветер, а про стерильность операционных и других лечебных помещений и говорить было нечего. Этот вопрос нужно было решить первым, так как в цокольном этаже едва разместились одна операционная и три «палаты» для лежачих. Все остальные пациенты, находившиеся в госпитале на плановом обследовании или дневном стационаре, автоматически вошли в штат персонала.

Тяжелая физическая работа и постоянно занятая решением множества проблем голова не давали отчаянию сломить волю, утонуть в горе безвозвратных потерь, спиться, наконец, как это случилось с другими, не сумевшими пережить трагедию. Через два месяца Никита перестал искать Аннушку с Максимом, которые в момент взрыва должны были находиться далеко от эпицентра, в парке развлечений. Его родители, два Аннушкиных Саши, и все остальные заводчане, бывшие на смене в тот страшный день, погибли. Не выжил никто. Как и жители ближайших заводских домов, в одном из которых находились его жена с маленьким сыном и родители Аннушки, приехавшие погостить к дочери и поводиться с правнуком.