Mine üle audioraamatule
Демид
После тяжёлого рабочего дня и жуткой ночи, откидываюсь на спинку рабочего кресла, прикрываю глаза. Представляю сексуальную женщину из глянца, с аппетитными щёчками, пышной грудью, пухлыми губками. Мысленно касаюсь её везде.
Крутая медитация. Трудности рабочего дня забываются моментально.
Также помогает, когда на меня наезжает на планёрке подполковник Лисицын.
Вместо его лысой головы представляю красивую женскую грудь. Дотрагиваюсь до неё, а когда открываю глаза и вижу перед собой злое лицо босса, плохое настроение как рукой снимает.
Вот и сейчас рассчитываю на бонус, закрываю глаза…
… и вместо грудастой блонды вижу эту – чокнутую, с рыжими кудряшками, миловидными заплаканными щёчками, задранным носиком, и огромными печальными ореховыми глазами.
Твою мать!
Впервые воображение даёт осечку.
Тяжело вздыхаю, пытаюсь вернуть себя в нормальную медитацию. На реальную женщину у меня сейчас нет ни времени, ни денег, ни желания.
Если честно, устал бороться с Алёнкой. Она ревнует меня ко всему женскому полу. Два раза пытался привести в дом жену, но оба раза мой чертёнок изгонял их из ада…то есть из дома.
Воображение рисует очертания блондинистой женщины с пышными формами. Касаюсь лица красотки:
– Смотри на меня! – шепчу ей.
Она вскидывает … свои испуганные карие глазёнки.
Пытаюсь её обнять, а она затравленно пятится назад, мотая головой с рыжими кудряшками бесноватыми кудряшками.
Льну к женщине. Касаюсь женских волос щекой. Мягкие пряди касаются моей шеи, становится щекотно и сладко.
Перестаю бороться с собой, целую «то», что подкинуло моё воображение.
Губы мягкие, влажные, податливые…
В рабочий чат падает сообщение. Дзинь.
– Какого ляда? – нехотя распахиваю глаза, смотрю на часы.
Время 17.59. До конца рабочего дня ровно одна минута.
В обычный день я бы открыл файл, не задумываясь. Но сегодня намерен провести вечер с дочуркой.
Выключаю компьютер, поднимаюсь из уютного кресла. Растягиваюсь. За день всё тело затекло. Сегодня провёл день за бумагами, отчётами, допросами.
Мобильный разрывается. Приходится ответить:
– Удальцов.
– Демид, я отправил тебе файлы по Злате Чайкиной. Сочинские ребята из УГРО раскопали в архивах двухлетней давности. Удивись! Бумаги-то под грифом Секретно. А это значит, что расценки за информацию другие.
– Сочтёмся, – глухо отвечаю я.
–Ты уже читаешь? Закачаешься, да. Вот это переплёт! Агата Кристи отдыхает.
– Уваров, я сегодня не в том состоянии, чтобы изучать эту Чайкину, мне к ребёнку надо, – остужаю пыл друга. Не буду же обсуждать с ним по телефону матёрую преступницу.
– Ладно! Передавай Алёнке от меня привет. Может, на следующих выходных вы к нам на дачу заглянете?
– Попробую вырваться! – кладу трубку. С жадностью смотрю на выключенный компьютер. Так и подмывает включить и почитать дело Чайкиной.
Вместо этого застёгиваю китель, двигаюсь на выход из управления.
По дороге заезжаю в цветочный магазин, покупаю малышке букет ярких оранжевых цветов.
Через тридцать минут уже вхожу в квартиру.
Запах исходящий из кухни – крышесносный. Мясной, как я люблю.
– Татьяна Ивановна, – пахнет волшебно. – Вы – богиня кухни.
– Так себе комплимент! Раздевайся, мой руки, – приказывает мне как ребёнку. – У меня котлетки.
– Где Алёна? – с тревогой спрашиваю у няни, когда она выходит в холл.
Обычно моя неугомонная обезьянка встречает меня у дверей, а сегодня я её даже не слышу. Тут же начинаю беспокоиться как мать-наседка.
– В спальне спряталась, весь день носа не показывает. Тревожно как-то, после того что случилось…
Осторожно приоткрываю дверь, наблюдаю, как моя девочка играет в куклы:
– Мамочка, ты не бойся. Мы с папой приедем и заберём тебя из цирка.
– Дочка, скажи папе, что я Вас жду.
Снова играет в дочки-матери. Опять накатило, скучает по блудной мамке.
Подхожу, тихонько зову:
– Алёнушка, – протягиваю букет ярких цветов.
Дочка радостно вскакивает, убирая упавшую светлую прядь волос с глаза.
А затем замирает, будто что вспомнила. Дует пухлые губки, ставит руки в боки:
– Мы должны забрать Золотце из цирка!
Удивлённо взираю на дочь. Такой обиженной я её давно не видел.
– Пойдём, – тяну малышку за собой на кухню.
– Тётя Таня пожарила котлетки с пюрешкой!
Есть хочу, аж слюнки текут от запахов, которыми пропиталась вся квартира.
Но знаю наверняка, пока не успокою малую, ужина не видать.
– Не хочу котлетки, – топает ножкой, кусает губы, щурит глазки, как взрослая.
От её потуг быть похожей на меня становится тепло на душе.
– А что ты хочешь? – стараюсь сохранять спокойствие.
– Жареных крабиков. Мы пойдём в цир, заберём Злату, она пожарит нам сосиски.
Хмурю брови, начинаю терять терпение.
Эта рыжая бестия с дурацкими кудряшками раздражает меня с каждой минутой всё больше и больше.
Вроде я должен радоваться, что закрыл её решением суда на два месяца.
А вот ни в моей жизни, ни в моём воображении покоя нет. Наоборот!
Кудряшка ворвалась в нашу с Алёнкой Вселенную и разорвала её пополам, на «До» и «После».
– Демид, – иди сюда, кричит меня тётя Таня.
– Да, – захожу на кухню.
Сжимая губы, женщина впивается озадаченным пристальным взглядом. Указывает на стул.
– Сядем. Поговорим серьёзно!
Сажусь. Смотрю на женщину, ей чуть за сорок, а строит из себя мою мать. Изумительно!
– То, что случилось сегодня ночью выходит за рамки нормального.
– Ну да, – соглашаюсь скрепя сердце. – Работа такая. Я должен служить людям.
– При чём здесь это? – она всплёскивает руками.
Замираю, всматриваюсь в её испуганные наполненные слезами глаза.
– Если бы у Алёнушки была мать! Она бы засудила этого козла Макарыча, заставила водить псину в наморднике. А эту Галю наказала бы так, что та забыла бы о мальчика навсегда!
Ух, ты! Столько агрессии в тёте Тане не замечал никогда. Обычно молчаливая, спокойная, исполнительная, сегодня как с цепи сорвалась, готова судить всех вокруг.
Нате! Получите майор Удальцов!
– При чём здесь псина? Макарыч? Галя? Её мальчики? – удивлённо взираю на женщину.
– Весь двор судачит, а ты – мент… прости, полицейский, не в курсе того, что случилось сегодня ночью?
– Я так понимаю, Вы хотите меня проинформировать. Конечно, в наше время соседи знают о нас больше, чем мы сами! – ехидно цежу я, задетый за живое.
Тяну руку, чтобы взять котлетку, тут же получаю лёгкий шлепок по руке.
Ого!
Няня явно не шутит.
Злата
Двери автозака закрываются, сотрясая воздух внутри пыльного фургона.
Жизнь второй раз делится на «До» и «После».
Лязг запираемых запоров проникает прямо под кожу.
Вжимаюсь в спинку сиденья. Вхожу в ступор…
Снова теряю связь с реальностью.
Что происходит? Почему меня везут в закрытом фургоне?
Где Наташенька? Слава с ней? Они не возвращаются с рыбалки уже два дня!
Почему полиция ничего не предпринимает?
Автозак трясёт на ухабе, и я ударяюсь плечом. Тут же прихожу в себя.
Меня! Злату Чайкину обвиняют в похищении живой девочки? Это полный бред!
В фургоне так душно и пыльно, что начинаю кашлять. Пытаюсь дышать, но вместо воздуха в лёгкие попадает пыль.
Стискиваю зубы. Лучше не дышать!
Затравленным взглядом осматриваю фургон. Это уже второй раз в жизни! Когда приходится прокатиться в подобном. Был и первый…
Толчок. Машина останавливается. Лязгает замок. Дверь распахивается.
– Чайкина! На выход! – прихожу в себя, поднимаюсь.
Послушно выбираюсь из фургона.
Июльское полуденное солнце припекает, и я успеваю насладиться его лучами, пока не получаю толчок в руку.
Дёргаюсь, будто электрошокером ударили. Нервы на пределе.
Плохо соображаю, но повинуюсь. Иду вперёд.
Проходим двор, входим в тусклое мрачное помещение. Меня догоняют окрики:
– Лицом к стене!
– Расставить ноги!
– Раздевайтесь!
Такого ещё в моей жизни не было!
Сначала чудовищный допрос… Теперь жуткий досмотр… Переодевание в тюремную одежду…
Я многое в жизни прошла. Но с унижениями встречаюсь впервые.
За спиной гулко захлопывается железная дверь. Понимаю, что этот звук не забуду никогда.
Замок запирают. И сердце ухает в бездну.
Это всё!
Потому что денег на адвоката у меня нет. А справиться с майором, повёрнутом на дочери, мне явно не удастся.
Хотя, стоп! Есть ещё право на звонок.
Неужели придётся просить помощи у главного врача моей больницы?
О звонке я подумаю завтра. Если есть возможность подать жалобу, и выйти под залог! То надо воспользоваться этим правом.
Решительно поднимаю глаза, осматриваю камеру на четверых в изоляторе временного содержания.
Вдоль стен стоят двухъярусные кровати, заправленные коричневыми байковыми одеялами. Почти под потолком небольшое окошко с решёткой.
Ёжусь. Внутренности стягивает жгутом.
Скольжу взглядом по серым некрасивым женским лицам. Три пары глаз нагло уставились на меня.
Встряхиваюсь, пытаясь прийти в норму. Меня трясёт так, будто озноб начался. Боюсь, что сегодняшний нервный срыв во время допроса у майора, не прошёл бесследно для моей покалеченной психики.
– Привет, подруга! Чо застыла? Иди к нам знакомиться! – щебечет одна из сокамерниц.
– Здравствуйте, – несмело бормочу я. И до меня доходит, что теперь это моя новая семья, с членами которой мне жить два месяца.
Иду к свободному спальному месту.
– Можно я займу эту койку?
Одна из них новых подруг кивает.
Наверное, она старшая… Вздыхаю, тяжело брякаюсь на нижнюю шконку.
– Я Катя, – произносит та, что разрешила занять койку.
– Злата. Чайкина.
– По какой статье? – со знанием дела цедит худощавая короткостриженная.
Молчу. Не знаю, по какой статье…
– За что загребли, спрашиваю? – усмехается она.
– Ни за что, просто так! – выпаливаю в сердцах, всплёскивая руками.
Женщины дружно ухмыляются.
– Мы все тут ни за что!
– Меня майор обвинил в похищении дочери Алёны. А я нашла её в кустах. Привела к себе, накормить, обогреть. Просто не успела позвонить в полицию.
Раздаётся потрясённый свист.
– Кудряшка! За что майор-то на тебя такую поганую статью вешает. Насолила ему где-то?
– Милашка, ты такая хорошенькая! Может, отказала мужику, вот он и отомстил! – встряла в разговор одна из сокамерниц.
– Я этого майора в первый раз в жизни вижу! – отнекиваюсь испуганно.
– Вывод! – Катя грозит пальчиком, – Чужой ребёнок – не собачка, нельзя тащить к себе в дом!
– Да я только крабиками хотела её накормить! Наташенька очень их любит…
Катя цыкает на расшумевшихся подруг. Они замолкают.
Раздумываю, следует ли рассказывать всё? Я ведь их совсем не знаю, а дело «моё» до сих пор не закрыто…
– Наташа – это кто?
– Сестра младшая. Она сейчас уже выросла, уехала в другую страну.
Больше вопросов ко мне нет. С облегчением вздыхаю, когда от меня отстают.
А то я чуть не проболталась!
Сажусь на кровати по-турецки, смотрю на решётчатое окно и думаю:
Зачем сосед, и чернявая малолетка оклеветали меня? Чудовищная бессовестная ложь! Понятно, что у каждого была веская причина. Но какая?
Как же низко, подло, жестоко играть чужой жизнью!
О чём думал этот психанутый старик с одичалой собакой?
А эта девочка, только начинающая жизнь?
Не укладывается в голове. За гранью моего понимания…
Сцены допроса крутятся в мозгу. А перед глазами стоят холодные голубые глаза Демида Удальцова.
В его глазах ненависть, мгла, шторм. Он упрекает меня, обвиняя в том, чего я не совершала.
Судья под давлением майора выносит приговор:
– Два месяца лишения свободы.
ЗА ЧТО? Я НИ В ЧЁМ НЕ ВИНОВАТА!!
Кусаю губы, истерично пытаюсь вытянуть кудряшку пальцами, но она пружинит и вырывается из рук.
Чёртовы кудри! Такие же как у моей Наташки.
Когда доченька была жива, я выпрямляла свои волосы и осветляла их.
А после… (последние два) года вернулась к натуральным волосам.
Зачем? Хочу смотреть в зеркало, видеть рыжие кудри. Чтобы не забывать!
Когда острая боль пронзает мою душу, тогда сердце и память помнят!
Только в эти минуты я чувствую, что живу. И не ощущаю за это вину!
В десять вечера объявляют отбой. Ложимся спать. За день умаялась, моментально засыпаю.
Просыпаюсь утром по звонку, умываюсь. Смотрю в решётчатое окошко. Оно как ниточка связывает меня с волей и с жизнью.
– Завтрак! – разносится громогласный голос по коридору.
В камере оживление.
Через окошко, прорезанное в двери, нам подают тарелки с кашей, кружки с какао, хлеб с маслом и сыром.
Щедро!
С удовольствие ем. Я ведь вчера не успела съесть ни одного крабика.
Улыбаюсь, вспоминая Алёнку.
Затем жалею её. У этого милого создания такая чокнутая семья!
Сразу после завтрака дверь камеры распахивается:
– Чайкина на выход с вещами!
– Что случилось? – едва владею голосом.
Злата
Двери автозака закрываются, сотрясая воздух внутри пыльного фургона.
Жизнь второй раз делится на «До» и «После».
Лязг запираемых запоров проникает прямо под кожу.
Вжимаюсь в спинку сиденья. Вхожу в ступор…
Снова теряю связь с реальностью.
Что происходит? Почему меня везут в закрытом фургоне?
Где Наташенька? Слава с ней? Они не возвращаются с рыбалки уже два дня!
Почему полиция ничего не предпринимает?
Автозак трясёт на ухабе, и я ударяюсь плечом. Тут же прихожу в себя.
Меня! Злату Чайкину обвиняют в похищении живой девочки? Это полный бред!
В фургоне так душно и пыльно, что начинаю кашлять. Пытаюсь дышать, но вместо воздуха в лёгкие попадает пыль.
Стискиваю зубы. Лучше не дышать!
Затравленным взглядом осматриваю фургон. Это уже второй раз в жизни! Когда приходится прокатиться в подобном. Был и первый…
Толчок. Машина останавливается. Лязгает замок. Дверь распахивается.
– Чайкина! На выход! – прихожу в себя, поднимаюсь.
Послушно выбираюсь из фургона.
Июльское полуденное солнце припекает, и я успеваю насладиться его лучами, пока не получаю толчок в руку.
Дёргаюсь, будто электрошокером ударили. Нервы на пределе.
Плохо соображаю, но повинуюсь. Иду вперёд.
Проходим двор, входим в тусклое мрачное помещение. Меня догоняют окрики:
– Лицом к стене!
– Расставить ноги!
– Раздевайтесь!
Такого ещё в моей жизни не было!
Сначала чудовищный допрос… Теперь жуткий досмотр… Переодевание в тюремную одежду…
Я многое в жизни прошла. Но с унижениями встречаюсь впервые.
За спиной гулко захлопывается железная дверь. Понимаю, что этот звук не забуду никогда.
Замок запирают. И сердце ухает в бездну.
Это всё!
Потому что денег на адвоката у меня нет. А справиться с майором, повёрнутом на дочери, мне явно не удастся.
Хотя, стоп! Есть ещё право на звонок.
Неужели придётся просить помощи у главного врача моей больницы?
О звонке я подумаю завтра. Если есть возможность подать жалобу, и выйти под залог! То надо воспользоваться этим правом.
Решительно поднимаю глаза, осматриваю камеру на четверых в изоляторе временного содержания.
Вдоль стен стоят двухъярусные кровати, заправленные коричневыми байковыми одеялами. Почти под потолком небольшое окошко с решёткой.
Ёжусь. Внутренности стягивает жгутом.
Скольжу взглядом по серым некрасивым женским лицам. Три пары глаз нагло уставились на меня.
Встряхиваюсь, пытаясь прийти в норму. Меня трясёт так, будто озноб начался. Боюсь, что сегодняшний нервный срыв во время допроса у майора, не прошёл бесследно для моей покалеченной психики.
– Привет, подруга! Чо застыла? Иди к нам знакомиться! – щебечет одна из сокамерниц.
– Здравствуйте, – несмело бормочу я. И до меня доходит, что теперь это моя новая семья, с членами которой мне жить два месяца.
Иду к свободному спальному месту.
– Можно я займу эту койку?
Одна из них новых подруг кивает.
Наверное, она старшая… Вздыхаю, тяжело брякаюсь на нижнюю шконку.
– Я Катя, – произносит та, что разрешила занять койку.
– Злата. Чайкина.
– По какой статье? – со знанием дела цедит худощавая короткостриженная.
Молчу. Не знаю, по какой статье…
– За что загребли, спрашиваю? – усмехается она.
– Ни за что, просто так! – выпаливаю в сердцах, всплёскивая руками.
Женщины дружно ухмыляются.
– Мы все тут ни за что!
– Меня майор обвинил в похищении дочери Алёны. А я нашла её в кустах. Привела к себе, накормить, обогреть. Просто не успела позвонить в полицию.
Раздаётся потрясённый свист.
– Кудряшка! За что майор-то на тебя такую поганую статью вешает. Насолила ему где-то?
– Милашка, ты такая хорошенькая! Может, отказала мужику, вот он и отомстил! – встряла в разговор одна из сокамерниц.
– Я этого майора в первый раз в жизни вижу! – отнекиваюсь испуганно.
– Вывод! – Катя грозит пальчиком, – Чужой ребёнок – не собачка, нельзя тащить к себе в дом!
– Да я только крабиками хотела её накормить! Наташенька очень их любит…
Катя цыкает на расшумевшихся подруг. Они замолкают.
Раздумываю, следует ли рассказывать всё? Я ведь их совсем не знаю, а дело «моё» до сих пор не закрыто…
– Наташа – это кто?
– Сестра младшая. Она сейчас уже выросла, уехала в другую страну.
Больше вопросов ко мне нет. С облегчением вздыхаю, когда от меня отстают.
А то я чуть не проболталась!
Сажусь на кровати по-турецки, смотрю на решётчатое окно и думаю:
Зачем сосед, и чернявая малолетка оклеветали меня? Чудовищная бессовестная ложь! Понятно, что у каждого была веская причина. Но какая?
Как же низко, подло, жестоко играть чужой жизнью!
О чём думал этот психанутый старик с одичалой собакой?
А эта девочка, только начинающая жизнь?
Не укладывается в голове. За гранью моего понимания…
Сцены допроса крутятся в мозгу. А перед глазами стоят холодные голубые глаза Демида Удальцова.
В его глазах ненависть, мгла, шторм. Он упрекает меня, обвиняя в том, чего я не совершала.
Судья под давлением майора выносит приговор:
– Два месяца лишения свободы.
ЗА ЧТО? Я НИ В ЧЁМ НЕ ВИНОВАТА!!
Кусаю губы, истерично пытаюсь вытянуть кудряшку пальцами, но она пружинит и вырывается из рук.
Чёртовы кудри! Такие же как у моей Наташки.
Когда доченька была жива, я выпрямляла свои волосы и осветляла их.
А после… (последние два) года вернулась к натуральным волосам.
Зачем? Хочу смотреть в зеркало, видеть рыжие кудри. Чтобы не забывать!
Когда острая боль пронзает мою душу, тогда сердце и память помнят!
Только в эти минуты я чувствую, что живу. И не ощущаю за это вину!
В десять вечера объявляют отбой. Ложимся спать. За день умаялась, моментально засыпаю.
Просыпаюсь утром по звонку, умываюсь. Смотрю в решётчатое окошко. Оно как ниточка связывает меня с волей и с жизнью.
– Завтрак! – разносится громогласный голос по коридору.
В камере оживление.
Через окошко, прорезанное в двери, нам подают тарелки с кашей, кружки с какао, хлеб с маслом и сыром.
Щедро!
С удовольствие ем. Я ведь вчера не успела съесть ни одного крабика.
Улыбаюсь, вспоминая Алёнку.
Затем жалею её. У этого милого создания такая чокнутая семья!
Сразу после завтрака дверь камеры распахивается:
– Чайкина на выход с вещами!
– Что случилось? – едва владею голосом.
***
Демид
Свидетели не просто дали показания, в которых я заблудился.
Они сняли с себя ответственность, подставив невиновного человека. Всё как в плохом кино!
А меня выставили идиотом!
Галя – ещё тот хамелеон. Видно было по её глазам, что хочет рассказать правду. А потом вдруг решила поменять показания.
А сосед – гадёныш!
Заставлю его пса до конца дней ходить в наморднике по улице. Если надо будет, охрану приставлю.
Алёнка – маленькая вредина, могла же ночью рассказать, что случилось! А то всё несла какой-то бред, что тётя Злата хотела познакомить её с Наташей, поэтому привела к себе домой.
– Демид, не думала, что ты чёрствый сухарь! – выдаёт няня, раскладывая по тарелкам пюрешку с котлетками.
– Тёть Тань! Не лезь под кожу!
Непосвящённым в наши отношения подобное общение покажется фамильярным. Но мы-то знаем, что я заменяю ей сына, который живёт и служит на чужбине, она мне – мать.
Тяну руки за куском хлеба.
– Руки убери, – няня осуждающе смотрит на меня. – Златушка голодная там, небось.
С моих губ срывается вздох!
– Ну, ошибся! С любым следаком может случиться подобный казус.
Не привык слушать от Татьяны Ивановны упрёки в свой адрес. А тут нате! Выслушайте! Распишитесь, гражданин начальник!
– Слушай меня, плохого не подскажу. Езжай, забирай свою Злату Чайкину!
– Хорошо, – цежу я. Зная точно, что не поеду сам.
Как я посмотрю ей в глаза?
– Папочка, мы за Золотцем едем? – от дверного проёма отделяется хрупкая фигурка дочери в жёлтом платьице.
– Егоза! Давно здесь стоишь?
Прокручиваю в уме, что она услышала. Что могла запомнить.
– Едем…
–Сейчас? – голубые глаза задумчиво глядят.
– Завтра утром.
Отдаляю час расплаты. Завтра суббота. Обычно с утра мы идём в парк. К этому моменту дочь забудет про наше, скажем так, «необычное дело».
– Хорошо! Успею.
– Что успеешь?
– Нарисовать рисунок!
Твою дивизию! Теперь точно не забудет. Рисование для неё святое занятие.
И если дочка хочет посвятить рисунок Кудряшке, то пиши, пропало.
Может, поспорить с няней и дочерью. Объяснить им, что не могу ехать в СИЗО сам.
Бесполезно!
Прекрасно знаю, что есть у меня дурная привычка, идти наперекор чужим словам.
Но давно уяснил, что с женщинами лучше не спорить. Вроде победил в споре, а чувствуешь кожей, что особа вампирских кровей всю кровушку- то из тебя успела выпить, пока ты правду-матку отстаивал.
Игнорировать молчаливые женские знаки и перемигивания тоже не стоит.
Вступать в открытый бой также.
Обычно я молчу, наблюдаю, как победительницы сияют, и делаю по-своему.
Но в этот раз вижу, что выскользнуть не удастся. Придётся принимать удар на себя.
– Я поеду с тобой, – Алёнка сжимает губки, и суживает глаза. Чтобы казаться серьёзнее.
Ошарашила меня окончательно.
– Хорошо, дочь. – Проще согласиться.
– У меня будет новая мама, – роняет мимоходом Алёнка и уходит к себе в спальню.
– Алёна, кушать! – кричу бессильно в след маленькой барышне.
– Бррр! – жмёт плечами.
– Рисовать пошла. Для новой мамы, – уточняет няня.
Да слышал я! Не глухой! Давно осведомлён, что весь двор болтает о том, что нужно меня женить…
Даже отбор невест устраивали. Только этап собеседования с Алёнкой ни одна не прошла!
После того как мне стукнуло двадцать семь, а Алёнке пять, тема с моей женитьбой с целью привести в дом маму встала остро, одолев женские умы всех близких и не очень для меня женщин.
Свахи!
Заклятые невесты!
Как же они меня достали! Едва удалось увильнуть от … наказания в лице новой жены.
– Алёнке нужна мама… – тётя Таня сыплет аргументами, заряжая меня на подвиги.
Но делает она это профессионально.
На мой сытый желудок…Уплетаю за обе щеки котлетки.
Киваю послушно головой.
А в мыслях она. Кудряшка.