Mine üle audioraamatule
Казарин стоял, оглушенный словами Шкуркина. Все встало на свои места: и странные взгляды Пети-Фокусника, и подозрительная смерть старика-профессора, и этот сегодняшний случай.
– Артем, – тихо позвал умирающий. – Артем, а можно мне еще раз… фотку?
Казарин, не прекословя, отдал ему фотографию Насти.
– Твоя девушка? Какая же она красивая у тебя… – проговорил Шкуркин, с трудом поднеся к лицу руку, в немеющих пальцах которой был зажат небольшой картонный прямоугольничек. – Эх, сколько ж баб я недотрахал из-за этой падлы Фокусника! – И громадные слезы размером с хорошую виноградину каждая хлынули из его обведенных смертельным трауром глаз. – Отомсти этому гаду, Артем, обязательно отомсти!
Бедняга всхлипнул еще раз и надолго затих. Фотография Насти выпала из его ватных пальцев и плавно, как опавший лист, спланировала к ногам Артема. Еще раз взглянув на Шкуркина, Казарин понял, что тот мертв.
Казарин узнаёт, что инфаркт может приключиться от удара кирпичом по голове, получает самый лучший подарок в жизни и очень беспокоится о Насте.
Ни опухшие от халявного медицинского спирта санитарки, ни дежурный врач, которого Артем, не добившись ничего от младшего медперсонала, застукал в его кабинете кувыркающимся на кушетке с молоденькой медсестричкой, даже не подумали ударить пальцем о палец после принесенной Казариным вести. Да и он, признаться, говорил с ними очень уклончиво: мол, нашел пациента, пришибленного куском кирпичной кладки, свалившимся с крыши.
Казарин нутром чувствовал, что, если он хотя бы заикнется о том, что ему рассказал умирающий Шкуркин, живым он отсюда не выйдет. Скрутят сразу же и заколют до смерти. О методах советской карательной медицины он имел неплохое представление еще до того, как попал в этот дом скорби. Да и здесь насмотрелся сполна, чтобы в красках представлять, что с ним сделают. Парочку буйных уже вязали на его глазах. Существовало два вида вязки. За пять точек – кисти рук, ноги в районе голени и через подмышки и шею сзади. Привстать больной не в состоянии, но тазом двигает – может хотя бы ходить в подставленную ему утку. А самое жесткое – за семь точек: к прежним пяти добавляются пах и ягодицы. Тут уже не шевельнешься: только попробуешь привстать – и вязка прищемит тебе мошонку. И в туалет ходить в этом случае почти невозможно – приходится терпеть…
Тело Шкуркина санитары отправили в морг, а вход в заброшенное крыло здания в тот же день по личному распоряжению главврача забутовали кирпичом.
«Еще один “инфаркт микарда”, – догадался Артем. – Инфаркт кирпичом по башке».
«Синяя Борода», как называл Занюхина почивший в бозе Шкуркин, теперь вел себя тише дохлой мыши. Он даже больше не зыркал в сторону Казарина, упорно пряча от него блудливо бегающие косые глазки разного цвета. Он и в палате-то бывал редко – все больше отирался в комнате с телеящиком: по телевидению в сотый раз повторяли советскую «Сагу о Форсайтах» – сериал «Вечный зов», или, как его чаще называли в народе – «Вечный зёв»[4].
«Знает кошка, в чей тапок нагадила», – справедливо решил Артем.
А на следующий день пришли Настя и Стрижак.
– Ну, здорово, псих! – сказал милиционер, и мужчины крепко пожали друг другу руки, а Настя ловко чмокнула Артема в щеку.
– Все мы немного психи, каждый по-своему, – парировал Казарин, растирая пятерню, изрядно помятую силачом Стрижаком. – Просто в дурку попадают только те шизики, которые спалились. Сейчас, если хочешь знать, каждый нормальный человек – псих! – повторил он формулу покойного профессора, которая ему чем-то очень нравилась.
– Ладно, ладно! – не давал ему опомниться Стрижах – Ты хоть знаешь, какой сегодня день?
Конечно же, Артем в душе не ведал.
– Третье ноября! Третье ноября тысяча девятьсот восемьдесят третьего года! – торжествующе изрек милиционер.
– Ну и что? – тупо соображал Казарин.
– Видать, ты и вправду малость умом повредился, пока тут кочумал, – разозлился Стрижах – И вообще, надо хотя бы иногда читать собственный паспорт! Интересная книжица, гадом буду!
– Сегодня же твой день рождения, Артемка! – радостно улыбнулась Настя и потрепала его за уши. – Тридцать три тебе стукнуло!
– Да… вот оно что, – протянул Казарин. – А у меня и паспорта-то нету… Отобрали у меня паспорт.
Он и впрямь успел уже забыть, когда у него день рождения.
– Вот и ты дотянул до возраста главного героя еврейских народных сказок Иисуса Христа! – резюмировал Стрижах – Подарка у нас для тебя, извини, не припасено – да он тебе тут и ни к чему, подарок-то. Но зато у нас есть кое-что получше…
По тому, что Стрижака и Настю пропустили, никак не сообразуясь с днями, когда разрешено посещение больных родственниками, Артем уже и сам понял: случилось что-то из ряда вон выходящее. И не ошибся. Стрижак и примкнувшая к нему Настя принесли просто сногсшибательные известия.
По-видимому, ситуация с отстранением старшего следователя по особо важным делам Казарина от расследования резонансного убийства школьницы и последующим его увольнением с формулировкой «неполное служебное соответствие» затронула какие-то тайные пружины на самом верху. Пока Казарин беспробудно пил, зарабатывая себе белую горячку, из местного КГБ («Спасибо, Иван Иванович», – с неожиданной теплотой подумал Артем.) обратились в Генпрокуратуру СССР, и та инициировала общую проверку деятельности Светлопутинской облпрокуратуры. Сидор Карпович Вислогузов тут же слег в больницу с резким обострением сахарного диабета и прочих своих многочисленных болячек. Врачи запретили больному есть что бы то ни было, кроме постных каш. А уже через день он… скоропостижно скончался, не дождавшись обследования. По городу тут же поползли версии об убийстве и даже самоубийстве прокурора области. Самые горячие головы утверждали в кулуарах, что Вислогузова отравил его новый, недавно назначенный Сидором Карповичем зам – товарищ Козлюк, в целях дальнейшего продвижения по службе. Однако более осведомленные лица, близкие к окружению покойного прокурора, шептались, что Сидор Карпович двинул кони после того, как объелся эклерами, которые тайком пронес исстрадавшемуся на скудных больничных харчах прокурору его любовник – молодой актер местного ТЮЗа по кличке Зая (потому что играл заек, а может, и не только поэтому).
Исполняющий обязанности областного прокурора товарищ Козлюк (которого злые языки тут же окрестили «козликом И. О.» – по аналогии с осликом Иа из популярного советского мультика про Вини-Пуха) также не стал дожидаться результатов проверки, за которую ретиво взялись понаехавшие из столицы высокие чины. Вчера его нашли в просторном кабинете Сидора Карповича, в котором он обосновался как врио, с огромной дырой в темени. Козлик И. О. просунул дуло пистолета себе в рот и нажал на спуск.
Москвичи почесали лысины, поужасались царящему в провинции беспределу и назначили нового местоблюстителя прокурорского кресла – совсем стороннего чина из столицы. Многие шептались, что он – человек Андропова. Так оно или нет, но новый врио тут же, с места в карьер, принялся выметать вислогузовских коррумпированных держиморд из облпрокуратуры железной метлой.
– Как любил говорить покойный Козлюк, главное, в ходе следственных действий не выйти на самих себя… – с сомнением протянул Казарин.
– Да ты дослушай! Как мне удалось разузнать через кое-какие мои подвязки в прокуратуре, восстановление тебя в должности – дело ближайших дней! – взволнованным шепотом увещевал его Стрижак, ерзая на скрипучей Артемовой койке и подозрительно оглядываясь на его соседей по палате. Но те вроде бы не прислушивались к разговору, занимаясь каждый своими делами.
– Дараая Индира Ханди! – замычал вдруг кто-то дурным голосом.
Артем вздрогнул, повернул голову и увидел, что Брежнев подкрался к Насте, которая стояла затылком к проходу, облокотившись на спинку койки, где сидели Казарин и Стрижак, и весьма соблазнительно отклячив круглую попку.
Генсек, продолжая мычать что-то про советско-индийскую дружбу, предпринял явную попытку расцеловать девушку.
– Ты чё, козел, совсем сбрендил? – заорал Артем, отпихивая любителя братских коммунистических поцелуев от Насти.
Аватар покойного генсека ретировался на безопасное расстояние, обиженно бормоча себе под нос:
– Если женщина красива и в постели горяча – это личная заслуга Леонида Ильича!..
Казарин только сейчас заметил, что Брежнев успел вынуть откуда-то из загашника и нацепить на свою застиранную пижаму кучу значков – с Олимпийским мишкой, гербами городов и профилями Ленина. Прямо настоящий генсек при параде! Настя испуганно взглянула на него и положила ладони на свой живот, инстинктивно защищая плод. И только тут Казарин заметил, что он у нее уже сильно округилился.
– Короче, псих, собирай потихонечку манатки, – приподнятым тоном скомандовал Стрижак, и Артем только тут заметил, что на его погонах прибавилась звездочка. – На днях я тебя отсюда вытащу. Придется, конечно, попотеть. Но в исполкоме помогут, уже обещали. И в комитете тоже, но это – тсс! Если бы не комитетчики, хрен бы нас вообще пустили дальше приемного покоя. А так пойдешь у нас как жертва коррупции и карательной психиатрии. Эх, Артемыч, все только начинается! – И мент снова понизил голос: – Знал бы ты, что сейчас затевается в Узбекистане! Там уже вовсю орудуют ваши, прокурорские, из Москвы! Сначала на взятках попалось руководство местного ОБХСС. Причем совершенно случайно, Артем, в порядке плановой работы, для увеличения показателей по борьбе с «оборотнями в погонах»! А начальник ОБХС возьми и дай такие показания, что у всего руководства республики теперь очко зудит, а ниточки тянутся и еще выше, в Москву! Взятки ох… – Стрижак покосился на слушавшую разговор Настю и нехотя поправился: – Фантастические взятки, приписки миллионов тонн хлопка, Герои Труда липовые… Чего только не вскрылось! Со дна арыков извлекают здоровенные молочные бидоны, доверху набитые золотыми зубами, асбестовые трубы с упакованными в них царскими червонцами, банки из-под кофе, полные бриллиантов. Местные «красные баи» обкладывали данью всех, кто хоть как-то зависел от них. Чиновники ниже рангом сначала давали им взятки за назначение на должность, а потом с поклоном несли «квартальные», «отпускные», «праздничные» и прочие подати. Деньгами, золотом, чапанами…
– Чем? – удивленно переспросил Казарин.
– Чапанами! Халаты такие, златошвейные… Эта система поборов опутала всю республику, а ниточки ведут на самый верх – в Москву! Чтобы скрыть огромные приписки по производству хлопка, махинации перекинулись на перерабатывающую отрасль. В центр под видом хлопка везли его отходы – линт да улюк, а то и просто пустые вагоны! За вагон давали взятку 10 тысяч! Вот что вскрылось. В общем, круто взялся Андропов за разное ворье![5] И правильно, давно пора!
– Откуда ты все это знаешь? – с вялым интересом обколотого нейролептиками «тормоза» спросил Артем.
– Да там сейчас мой однокурсник по Саратовскому юридическому институту копает, – отвечал милиционер. – Имя у него смешное – Тельман. Тельман Гдлян[6]. Шустрый армяшка. Помнится, двое нас таких было. Он умный, а я… – Стрижак хихикнул: – Я – очень умный! Поэтому он пошел в прокуратуру, а я в менты. Вот, созваниваемся иногда, переписываемся… Смотри, что он мне вчера прислал заказным письмом!
Стрижак выудил из кармана сложенную вчетверо газету. Казарин развернул и прочитал набранный крупным шрифтом заголовок:
«ЛЕНИН КЫШ, ЛЕНИН ПЫЖ, ЛЕНИН ТОХТАМЫШ, ПАРТИЯ БЗДЫН!»
Ничего не понял, перевернул газету другой стороной и прочел сызнова не менее загадочное:
«КОММУНИЗМ ПЫЗДЫР МАКСЫМАРДЫШ ПЫЖ!»
«Рановато мне, пожалуй, из больнички, – меланхолично подумал Артем. – Опять всякая муть мерещится»[7].
– Скоро всё это будет на страницах центральной прессы, вот увидишь![8] – ликовал Стрижак.
– Артем, мне плохо! – вдруг перебила его Настя.
– Что с тобой? – забеспокоился тот. – Может, позвать врача? Тебя этот зассанный вождь напугал?
– Да нет, ничего, все в порядке, – улыбнулась молодая женщина. – Просто тошнит немного. Где тут у вас удобство?
– Налево по коридору. – Артем с беспокойством взглянул на сожительницу: – Тебя проводить?
– Нет, что ты, я сама, – вновь смущенно улыбнулась Настя и вышла из палаты.
Казарин не возражал – ему очень хотелось остаться наедине с другом. Ну как наедине – Брежнев, старик в дальнем углу и Занюхин, шепчущий себе под нос какие-то мантры, были не в счет. К соседям по палате Артем уже привык относиться как к мебели.
– Ну, я смотрю, тебя можно поздравить. – Казарин покосился на новенькие, как юбилейный «картавчик», погоны друга. – Что ж, давай пятюню, подполковник!
И они со Стрижаком крепко обнялись. Это был, безусловно, самый лучший день в жизни Артема!
– Я нарочно надел форму, чтобы ваши живодеры не очень выёживались и пропустили нас к тебе в неурочное время… Ну а теперь, пока дам поблизости не наблюдается, можно чуток отметить наши скромные победы, – ухмыльнулся Стрижак и выудил из кармана форменных галифе четвертинку «андроповки». – Чуть-чуть не помешает. Даже тебе, алкаш ты эдакий! Уж очень много сегодня приятных поводов!
– Принес все же, зараза! – обрадовался Казарин, и знакомое предвкушение того, как жидкий огонь обожжет гортань и растечется блаженным теплом по венам, охватило его полностью.
Не помогло, видать, лечение, с залихватской радостью мысленно констатировал он.
Артем со Стрижаком глотнули по изрядной порции из горлышка под завистливые взгляды безымянного старика, занимавшего теперь профессорскую койку, и Брежнева, который, пристроившись на уголке стула, сочинял на листочке в клеточку очередное воззвание к Политбюро с требованиями об улучшении продовольственного снабжения психов и снятии с должности главврача.
А Занюхина в палате не было. Только что сидел на своей кровати, раскачиваясь, словно правоверный иудей на молитве, и мыча себе под нос что-то непонятное, и вдруг – будто корова языком слизала.
– Слушай, ментяра, что-то мне это не нравится… – сказал Казарин, а сам уже поднимался с койки.
Стрижак понял его с полуслова. Друзья, не сговариваясь, торопливо зашагали по направлению к туалету.
Казарин расплачивается за собственный эгоизм, Стрижак получает возможность блеснуть ораторскими способностями, а невесть откуда взявшееся насекомое подтверждает самые худшие опасения обоих.
Артем стремительно бежал по коридору, проклиная собственную беспечность и эгоизм. Как он мог отпустить Настю одну, когда здесь кругом полно психов, в том числе и общественно опасных? Так нет же, бухнуть решил с дружком! Будто ничего важнее не существует в этой жизни!
– Думаешь, там, в туалете, к ней может пристать кто-то из психов? – спросил едва поспевавший за Артемом Стрижак, будто прочитав его мысли.
Казарин не отвечал и лишь прибавил ходу Он пинком распахнул хлипкую дверь сортира, предварительно отпихнув в сторону какого-то прильнувшего к замочной скважине извращенца. В нос ударил невыносимый запах застоявшихся фекалий. Казарин вихрем пронесся по небольшому грязному помещению. Двери всех кабинок были распахнуты настежь, и лишь одна, в самом дальнем конце «сральника», была закрыта.
Артем постучал:
– Настя!
В ответ – молчание.
– Ну, чего тут? – догнал наконец Казарина порядком запыхавшийся Стрижак. – Не сожрали эти психи твою Настю под спиртяжку, стыренную у местных живодеров?
– А хрен его знает! – нервно проговорил Артем. – Заперлась и не открывает!
Он упал на грязную, зассанную многими поколениями больных плитку и заглянул под дверь кабинки – между ее нижней кромкой и полом оставался зазор сантиметров в десять. Казарин увидел Настины ноги, обутые в грязно-белые «адидасы». И тут же похолодел: рядом с ними находилась еще одна пара ступней – явно мужских, засунутых в стоптанные больничные шлепанцы сорок последнего размера.
Вскочил с пола и вышиб дверь Артем, что называется, уже «на автомате». Настя сидела на унитазе, неуклюже расставив ноги. Трусы, выглядывавшие из-под коротенькой юбчонки, были все в крови. Над ней орлом нависал Занюхин. В кулаке его сверкал острый осколок стекла – кажется, кусок стакана. Его неровная кромка упиралась Насте прямо в белое беззащитное горло. Маньяк повернул к Артему хищно ощеренную морду, осклабился и прошипел:
– Занято!
– Артем, посторонись, – услышал Казарин позади себя голос Стрижака. – То, что ты водяру хлещешь бутылками, еще не делает тебя прозрачным.
Мент говорил на удивление спокойно, и это вселило в Артема робкую надежду на благополучный исход.
– Стрижак, это он убил Лену Плотникову, – неожиданно для себя вырвалось у него. – Некогда объяснять, но я не под нейролептиками и не глюки ловлю. Это чистая правда.
Милиционер ничего не ответил, лишь с недюжинной силой отодвинул Артема с дороги и проскользнул ко входу в кабинку.
– Ни хрена ты не убьешь ее! – холодно и убежденно сказал он Занюхину, в одно мгновение оценив ситуацию наметанным ментовским глазом.
Тот помалкивал, но внимательно следил за Стрижаком периферийным зрением. Тяжелый взгляд мента сверлил ему висок, будто дрелью, даже через полотенце, которым была, по обыкновению, обмотана дурная башка психа.
– Ясен пень, не убьешь, – удовлетворенно ответил сам себе мент. – Ты же не лох. Стало быть, не убьешь.
– Это почему еще? – подозрительно поинтересовался Занюхин. – Уж не ты ли мне помешаешь, смертный?
Снизошел. Это, кажется, был второй раз, когда Артем слышал его голос – после короткого, шипящего «Занято!». Скрипучий, надтреснутый, странный, как и вся долговязая фигура маньяка, звук.
– Ну-у! – Стрижак аж засмеялся, будто Занюхин спросил у него нечто донельзя наивное. – Согласись, дать умереть жертве практически сразу – это награда для нее. Это, я бы сказал, уступка, которая полностью обесценивает убийство. Так ведь совсем не интересно, правда? То ли дело – связать ее проволокой, долго и жестко трахать, потом извлечь внутренности из еще живого, трепыхающегося тела… А уж под занавес насладиться главным. Тем, ради чего вся затея.
Занюхин явно запсиховал, руки его задрожали. Артем испугался, что он прямо сейчас перережет Насте горло. Но этого не произошло.
– Откуда ты взялся, о, препятствующий мне свершить то, что обязано свершиться? – наконец проговорил выродок. – Позволь скромным и кротким умереть в их горе!
– Я оттуда, где тебя ждет конец, – ухмыльнулся Стрижак. – Большой и толстый. Один трупешник на тебе имеется? Вестимо, имеется. Да не простой. Сколько ты Леночку мудохал? Да еще над телом девичьим потом вдоволь поглумился.
– Рожденное во грехе было предано тьме! – угрюмо провозгласил Занюхин, бегая разноцветными глазками в поисках хоть какого-то выхода, и вдруг неожиданно сбился со своего патетического тона. Из-под обличья то ли сектанта, то ли просто сумасшедшего выглянуло кондовое рыло заурядного мелкого урки. – Умоешься доказывать, начальник!
– Так а я за чё! – готовно подхватил Стрижак. – Конечно, доказывать придется! И не факт еще, что докажем. Я не виляю, как видишь, всю правду тебе говорю, все равно что цыганка на вокзале! Сейчас у меня на тебя полторы улики, и тем цена копейка, причем в базарный день. Суди сам: если бы Артем мне не подсказал, я бы ни за что не допер, что ты – это ты. В общем, чего я там докажу – это еще бабушка надвое сказала, да и то не договорила – померла на полуслове.
И Стрижак печально вздохнул, всем своим видом демонстрируя скорбь по отношению к безвременной кончине бабушки.
В сортир забрел какой-то трясущийся псих, на ходу спуская полосатые пижамные штаны с тощего зада. Артем тут же вытолкал его за дверь: только тебя здесь не хватало, идиот! Судя по негромкому, но отчетливо слышному журчанию в коридоре, больной там сразу же и обоссался.
– Что ты хочешь от меня? – приободрился между тем Занюхин.
– Как это «что»? – страшно удивился мент. – Сам разве не дотумкал? Видать, рано я сказал, что ты не лох. Ладно, слухай сюда, дяденька милиционер добрый, убогого не обманет. Сейчас на тебя, считай, ничего нет. И не известно еще, будет ли. Хотя, конечно, ты только что во многом сам себя выдал. Но вот если ты сейчас на наших глазах сотворишь еще один трупачок – свежий, как болт медвежий, – то считай, что ты у меня в руках. А руки у меня, брат, жесткие, как наждак, во! – И Стрижак для пущей убедительности погрозил Занюхину немаленьким кулаком. – За такое умышленное убийство при отягчающих, совершенное на глазах сотрудника милиции, вышак тебе светит, как лампочка Ильича! Чуешь ли, убогонький?
Морда Занюхина стремительно меняла цвета, будто задница хамелеона на раскаленной сковороде. По его лбу и вискам струился пот такими обильными ручьями, будто кто-то хулиганистый только что нассал ему на темечко, и вся эта ссанина теперь стекала через грязное полотенце, кое-как намотанное на давно не мытую башку психа. Капало даже с выцветшей синей мочалки, которая болталась на подбородке нелюдя. Его рука с осколком стекла медленно блуждала по белой коже Насти – от ключиц до запрокинутого вверх подбородка и обратно. Хорошо, что Артем не видел толком ее лица – иначе, казалось ему, он бы во второй раз сошел с ума. Уже окончательно. Зазубренный край стекляшки сбривал мягкий светлый пушок на Настиной шее.
У Стрижака все-таки была отменная реакция. Если не врут физики и время делится на кванты, ему удалось перехватить руку Занюхина за многомиллионную долю секунды до того, как кусок стекла рассечет Насте сонную артерию. Псих, видимо, принял определенное решение и занес свое оружие над девичьей шеей. Но опустить руку ему не довелось – спасибо молниеносному Стрижаку.
Когда Артем бросился к Насте, Занюхин уже извивался на зассанном полу под навалившимся на него Стрижаком. Он сдавленно изрыгал угрозы различными адскими карами и плевался зубами, которые Стрижак тут же, не сходя с места, выбил ему рукояткой пистолета. Руки Занюхина были в крови. В Настиной крови?
Первым делом Казарин осмотрел шею любимой. Кроме нескольких неглубоких царапинок, оставленных зазубренным краем стекляшки, ран на ней не было. Артем облегченно вздохнул и поднял молодую женщину на руки. Настя открыла глаза. Потом положила ладонь себе на живот, на самый его низ, и проговорила:
– Артем, больно…
По ее гладким округлым бедрам текла кровь.
Казарин вынес ее в коридор, пинком распахнув хлипкую дверь нужника.
– Врача! – орал он, чувствуя, что его щеки заливает чем-то горячим, и никак не мог понять чем. – Да приведите же врача, падлы!
– А я ведь ему уже имя выбрала, – едва слышно прошептала Настя. – Я сразу решила – пусть его зовут Артемкой…
Испуганные психи жались к стенам. Затем сквозь заволакивавшую глаза пелену Артем увидел белые пятна медицинских халатов. Кто-то принял у него из рук отяжелевшее тело. Словно сквозь вату Казарин слышал торопливый тенорок Стрижака, увещевавшего врачей: те никак не соглашались отдать ему кого-то или что-то «под личную ответственность», а Стрижак настаивал, ругался, грозил. Наконец люди в фуражках с кокардами провели куда-то упиравшегося Занюхина. Возле Артема они слегка замешкались, и он увидел, как Занюхин поднял к лицу окровавленные руки, провел ими по щекам, по губам, благоговейно вкушая кровь словно святое причастие:
– Через наше высокомерие и гордость мы имеем это питие, пусть он станет для нас эликсиром жизни, – услышал он, как будто издалека, надтреснутый голос маньяка.
Но сильные руки людей в форме уже повлекли его куда-то. А Артем, слепо шаря руками по стенам, прошел обратно в туалет. Нащупал там привинченную к стене пластмассовую хреновину какие обычно имелись в каждом советском трамвае.
«ДЛЯ ИСПОЛЬЗОВАННЫХ БИЛЕТОВ» – гласили крупные литые пластиковые буквицы. Билетов куда? Артем запустил пальцы внутрь хреновины и вытянул наудачу бумажку. Это был пожелтевший обрезок газеты. Туалетная бумага в Советском Союзе уже давно была жутким дефицитом, и ее заменили вот такие аккуратно нарезанные листочки. Людей не пугали даже упорные слухи, будто в типографской краске содержится свинец, который годами накапливается в прямой кишке, вызывая рак. В дело не шли лишь изображения коммунистической символики и портреты вождей – по крайней мере, здесь, в больнице, их всегда, по негласному приказу главврача, выстригала маникюрными ножничками сестра-хозяйка. Часто и такого самодельного «пипифакса» не хватало – и тогда психи использовали вместо него пальцы, творя фантастические узоры и даже целые картины на замурзанных сортирных стенах. На одной из них какой-то сумасшедший художник изобразил таким необычным способом «Тайную вечерю», довольно точно повторяющую фреску, написанную Леонардо в монастыре Санта-Мария-делле-Грацие в Милане.
Очень хотелось утереть лицо, на котором выступил крупный пот, и промокнуть залитые слезами глаза. Но клочок газеты для этого не особенно годился.
«ДЕТИ – НАШЕ БУДУЩЕЕ!» – прочитал Артем аршинный заголовок даже сквозь слезы. И рядом другой, помельче: «Счастливая и любящая семья – основа советского строя». Совсем некстати подумалось, что он никогда, ни разу в жизни не встречал человека с отчеством «Артемович» или «Артемовна». Может, все Артемы заранее обречены на бездетность? Почему ему в голову постоянно лезет какой-то бред? Даже сейчас…
На плечо Казарина легла чья-то тяжелая рука.
– Выкидыш, – тихо и мрачно проговорил Стрижах – А тут еще кровотечение из матки началось. Там у нее какие-то проблемы были по-женски… Ее больше нет, Артем. Даже до «Скорой» не успели донести. Держись, старик!
С серого газетного фото смотрело на Казарина образцовое советское семейство. Суровый мужественный отец. Молодая мать с белокурыми локонами и прелестными ямочками на щеках. Маленький мальчик у них на руках счастливо смеялся. Но детское лицо уже промокло каплями Артемовых слез – словно каплями крови.
«ДЕТИ – НАШЕ БУДУЩЕЕ!»
«Счастливая и любящая семья – основа советского строя».
Никогда у него не будет ни того, ни другого. Все перечеркнул этот Самый Лучший День. Который внезапно стал чернее ночи.
Никогда больше он не погладит счастливую Настю по животу и не почувствует в ответ слабые толчки. Никогда не будет вместе с ней фантазировать по поводу внешности своего будущего тезки, его привычек, того, кем он станет, когда вырастет. Потому что он никогда не вырастет. Крохотное сокровище в Настином животе, которое Артем уже считал своим сыном, вышло на свет в виде кровавого сгустка дурно пахнущей плоти. И Насти тоже никогда больше не будет. Вообще.
Малыш на фото ничего этого не знал и продолжал заливаться счастливым смехом.
«ДЕТИ – НАШЕ БУДУЩЕЕ!»
Нет у него больше никакого будущего.
Артем медленно опустил бумажку обратно в пластмассовую парашу с выпуклыми буквами:
«ДЛЯ ИСПОЛЬЗОВАННЫХ БИЛЕТОВ»
Он использовал свой билет. И это был билет в никуда.
Казарин стряхнул с плеча руку Стрижака и шагнул к окну. Прильнул лбом к сортирному стеклу, которое было наглухо замазано краской снаружи, чтоб гуляющие психи не подглядывали за своими товарищами. Лоб обожгло могильным холодом. Между рамами бился очень крупный мотылек. Откуда он здесь взялся? На дворе поздняя осень, все букашки давным-давно спят. Артем пригляделся. Головогрудь насекомого украшал четкий рисунок. Человеческий череп. Это была бабочка Мертвая голова – точно как та, что села ему на плечо в видении ядерного Апокалипсиса.