Суббота, 26 марта
Несколько дней спустя случилось ещё одно удивительное событие. Однажды утром на засеянном поле, неподалёку от большого поместья Витшёвле, что в восточной части провинции Сконе, опустилась стая диких гусей. Тринадцать из них были обычные, заурядного серого цвета, а один гусак – белый. У него на спине сидел малыш, одетый в жёлтые кожаные штаны, зелёную безрукавку и белый колпачок.
В поле, на которое опустились гуси, земля была с заметной примесью песка, как и повсюду в приморье. Ведь Балтийское море было совсем близко! Повсюду, куда ни кинь взгляд, виднелись обширные сосновые леса. В былые времена здесь, видимо, укрепляли наносные пески.
Дикие гуси паслись уже целый час, оставив в дозоре одного из стаи. Внезапно гусь-сторожевой взмыл в воздух, громко хлопая крыльями, чтобы предупредить об опасности, – на меже появилось несколько ребятишек. Гуси тотчас поднялись в воздух, и только белый продолжал спокойно пастись. Увидав, что другие улетают, он поднял голову и закричал им вслед:
– Чего испугались? Это всего-навсего дети!
Малыш, прилетевший на спине гусака, сидел на бугорке у лесной опушки, пытаясь вылущить из сосновой шишки лакомые семена. Меж тем дети подошли к нему уже так близко, что он не осмелился у них на виду пересечь поле. Вместо того чтобы бежать к белому гусаку, он поспешно спрятался под большим сухим листом репейника, криком предупредив гусака о грозящей опасности.
Но белого, видно, не так-то просто было испугать – он даже не смотрел, куда идут дети.
А они тем временем свернули с межи, пересекли поле и уже подходили к гусаку. Когда он наконец поднял голову, дети были совсем рядом. Ошарашенный, сбитый с толку, гусак совсем позабыл, что умеет летать, и стал поспешно спасаться бегством. Дети помчались за ним, загнали в канаву и там схватили. Старший, сунув его под мышку, понёс в усадьбу.
Увидев это, малыш, лежавший под листом репейника, вскочил, намереваясь отнять гусака у детей. Но, вспомнив, как он мал и слаб, в бессильном бешенстве бросился на свой бугорок и замолотил кулаками по земле.
Гусак кричал что есть сил:
– Малыш-Коротыш! Помоги! Малыш-Коротыш! Помоги!
– Нашёл кого просить о помощи! – горько рассмеялся мальчик. Но всё-таки поднялся и пошёл следом за гусаком: «Не могу помочь, так хоть узнаю, что они с ним сделают».
Дети намного опередили его, но Нильс не упускал их из виду до тех пор, пока путь ему не преградила ложбина, на дне которой с шумом бежал весенний ручей. Ручей был совсем неширок, да и глубиной не отличался, но мальчик всё равно долго бежал вдоль ручья, не находя местечка, где бы его перепрыгнуть.
Пока Нильс переправлялся через ручей и выбирался из ложбины, дети исчезли. Правда, на узкой тропке, что вела вглубь леса, остались их следы.
И мальчик пошёл по этим следам.
Вскоре он добрёл до перекрёстка, где, должно быть, дети расстались: отсюда следы расходились в разные стороны. Мальчик растерялся.
Но тут на поросшем вереском пригорке он вдруг увидел белую пушинку. Мальчик понял: Мортен нарочно бросил её у обочины, чтобы подать ему, Нильсу, знак, показать, куда его понесли. Малыш снова двинулся в путь, уже по лесу. Гусака он так и не увидел, но всюду, где только возникала опасность заблудиться, лежали белые путеводные пушинки. Он так и шёл от одной к другой. Они вывели его из лесу, провели пашнями прямо на дорогу, а оттуда – на аллею господской усадьбы. В самом конце аллеи мелькнул вдруг фронтон дома и башни красного кирпича, украшенные вверху светлыми узорами. Вот тут-то Нильс и смекнул, куда девался гусак. «Дети, видать, потащили его в поместье на продажу. Может, беднягу уже успели заколоть», – сказал мальчик самому себе.
Чтобы проверить свою догадку и поточнее разузнать о судьбе гусака, он с удвоенной быстротой помчался вперёд, к дому. К счастью, в аллее ему не попалось ни одной живой души – ведь теперь ему приходилось бояться встреч с людьми.
Перед большими сводчатыми воротами старинного поместья, выходившими на восток, Нильс остановился. За ними он увидел огромный внутренний двор, обрамлённый каменным четырёхугольником замка. Туда он идти не посмел и застыл в раздумье: что же ему делать?
Малыш всё ещё стоял в нерешительности, приложив палец к носу, как вдруг услыхал за спиной шаги. Оглянувшись, он увидел длинную вереницу людей и, поспешно шмыгнув за бочку с водой, которая, по счастью, стояла у самой арки, притаился.
Это были ученики Высшей народной школы, совершавшие прогулку в сопровождении учителя. У сводчатых ворот учитель велел молодым людям немного подождать, а сам отправился узнать, нельзя ли осмотреть старинный замок Витшёвле.
Путники, видимо, совершили длительный переход, им было жарко, они устали. Одному из них захотелось пить, и он подошёл к бочке зачерпнуть воды. На плече у него висела жестяная коробка на ремне – ботанизирка. Он снял её и бросил на землю, чтобы не мешала. При этом крышка отскочила, и все увидели лежавшие в жестянке весенние цветы.
Ботанизирка упала совсем рядом с малышом, и он мгновенно решил этим воспользоваться: вот он, счастливый случай попасть в замок и узнать, что же сталось с гусаком! Быстренько юркнув в жестяную коробку, Нильс притаился под цветами мать-и-мачехи и подснежниками.
Не успел он спрятаться, как молодой человек поднял ботанизирку и снова повесил её на плечо, предварительно захлопнув крышку. В это время вернулся учитель – его ученикам разрешили осмотреть замок, – и вся вереница потянулась на внутренний двор, где учитель повёл рассказ про старинное поместье Витшёвле.
Он вспомнил о первобытных людях, живших здесь тысячи лет назад в скалистых гротах и земляных пещерах, в палатках, крытых звериными шкурами, и в плетённых из ветвей шалашах. Немало времени прошло, прежде чем они научились ставить дома из древесных стволов. А потом! Сколько им пришлось трудиться в поте лица, прежде чем они смогли вместо бревенчатых лачуг с одной-единственной горницей воздвигать замки с сотнями покоев, подобные Витшёвле!
– Лет триста пятьдесят назад стали появляться такие замки, их строили богатые, власть имущие люди, – продолжал учитель. – Сразу видно, что Витшёвле воздвигнут в те смутные времена, когда войны и разбой непрестанно угрожали миру и покою в Сконе. Замок тогда окружал ров, наполненный водой, через ров был перекинут мост, который поднимался в час опасности. Над аркой ворот и поныне высится дозорная башня, но уже нет сторожевых галерей, тянувшихся вдоль всего замка, и угловых башен с мощными, метровой толщины стенами. И всё же Витшёвле был воздвигнут ещё не в самую тяжкую ратную пору. Возводивший этот замок Йенс Брахе немало положил трудов и на его убранство, превратив Витшёвле в великолепное, богато украшенное жилище. Доведись вам попасть в громадный каменный замок Глиммингехус, выстроенный всего лет на тридцать раньше, вы бы непременно заметили, что Йенс Хольгерссон Ульфстанд, его зодчий, помышлял лишь о том, как построить большое, прочное и неприступное укрепление. О красоте и об удобствах он и не думал. Зато если бы вы видели такие замки, как Марсвинсхольм, Свенсторп и Эведсклостер, появившиеся на одно-два столетия позже Витшёвле, вы бы сразу сказали, что они были построены в более мирные времена. Господа, возводившие эти поместья, не окружали их крепостными стенами, а старались лишь создать просторные и роскошные жилища…
Долго длился рассказ учителя – малыш, томившийся взаперти в ботанизирке, начал уже терять терпение. Ведь он должен был лежать тихонько, как мышка, чтобы хозяин жестянки не обнаружил, кого он носит с собой. Наконец всё общество отправилось в замок. Но случая выскользнуть из жестяной коробки Нильсу так и не представилось. Ученик Высшей народной школы не снимал ботанизирку с плеча, и малышу волей-неволей пришлось сопровождать его по всем покоям.
До чего же медленно тянулось время! Учитель останавливался на каждом шагу, что-то объясняя.
В одном из покоев сохранился старинный камин, и возле него учитель рассказывал о всевозможных очагах, которыми в разные времена пользовались люди. Начинали они с плоской каменной плиты посредине горницы; у этого очага дымовая отдушина была наверху, в потолке, через неё в жилище врывались и дождь, и ветер. Затем появилась большая, кирпичной кладки печь без трубы; от неё в доме было тепло, но стояли дым и чад. Когда же строили Витшёвле, додумались уже и до открытых каминов с широкими трубами, из которых вместе с дымом улетучивалась и большая доля тепла.
Если раньше Нильс и бывал горяч и нетерпелив, то нынче ему пришлось запастись терпением – уже целый час он лежал без движения.
В одном из покоев замка учитель остановился возле дедовской кровати с высоким балдахином и роскошным пологом и стал рассказывать, на чём, бывало, в прежние времена спали люди.
Учитель не спешил. Откуда ему было знать, что в ботанизирке томится взаперти бедный малыш и ждёт не дождётся, когда учитель прервёт свой затянувшийся рассказ.
В покое, обитом позолоченной кожей, учитель долго говорил о том, как люди с незапамятных времён украшали стены. Возле фамильного портрета он поведал о причудах моды в одежде, в парадных залах описывал старинные свадебные и погребальные обряды. Он не преминул рассказать и о многих славных мужах и жёнах, некогда живших в замке, о мужах и жёнах из датского рода Брахе и семьи Барнекоу, обитавших здесь; о Кристиане Барнекоу, что отдал своего коня королю во время бегства; о Маргарете Ашеберг – жене Челля Барнекоу, которая, оставшись после него вдовой, пятьдесят три года заправляла поместьем и всей округой. Жил здесь и банкир Хагерман, сын бедного торпаря из Витшёвле, который, разбогатев, смог откупить всё поместье. А Шёрнсверды! Ведь это благодаря им жители Сконе обзавелись новыми удобными плугами. И тогда старые деревянные плуги, такие громоздкие и тяжёлые, что их едва могли стронуть с места три пары волов, можно было сдать в музей.
Пока учитель рассказывал, малыш ни разу не шевельнулся. Да, теперь-то он понял, каково приходилось отцу с матерью, когда он, бывало, из озорства запирал за ними дверцу погреба! Теперь он сам уже несколько часов сидел взаперти… А учитель всё продолжал рассказывать.
Под конец он снова вывел всех на внутренний двор и там заговорил о том, чего стоило людям создать себе орудия труда и оружие, одежду и жилища, домашнюю утварь и украшения. Он сказал, что старинный замок, подобный Витшёвле, – верстовой столб на пути человечества. Здесь видно, чего достигли люди за последние триста пятьдесят лет, и можно самим судить, вперёд или назад шагнули они с тех пор.
Услышать дальнейший рассказ Нильсу уже не привелось. Ученик, в ботанизирке которого он сидел, снова захотел пить и незаметно юркнул в поварню – попросить глоток воды. Вот здесь-то и надо было искать гусака! Шевельнувшись, мальчик нечаянно нажал на крышку, и она отскочила – ведь крышки жестяных коробок всегда отскакивают. Ученик, не придав этому значения, снова захлопнул её. Но зоркая кухарка насторожилась: уж не змея ли у него в жестянке?
– Да нет, у меня там всего лишь несколько растений, – заверил её ученик.
– Но там что-то шевелилось, – стояла на своём кухарка.
Тогда ученик снова открыл крышку, чтобы доказать: она, мол, ошибается.
– Погляди сама… – Но закончить фразу он не успел.
Нильс ни минуты больше не мог оставаться в ботанизирке. Прыг – и он уже на полу. С быстротою молнии он выбежал из поварни. Служанки – за ним, хоть и не успели разглядеть, кто это промчался мимо.
Рассказ учителя был прерван громкими криками.
– Держите его, держите! – вопили все, кто выбежал из поварни.
Ученики тоже кинулись за малышом, пытались перехватить его в воротах, но попробуй поймай такого кроху! Прошмыгнув как крысёнок, он благополучно выбрался на волю.
Нильс не посмел бежать по открытой аллее и, свернув в противоположную сторону, пробежал через сад на задний двор. И всё время за ним по пятам с криком и хохотом гнались люди. Бедняжка мчался что есть мочи, но казалось, его вот-вот настигнут.
Пробегая мимо лачуги одного из работников усадьбы, он услыхал вдруг гоготанье гуся и тут же увидел на крыльце белую пушинку. Так вот куда упрятали Мортена! Стало быть, он, Малыш-Коротыш, шёл раньше по ложному следу. Забыв о погоне, он проворно взобрался на крыльцо и вошёл в сени. Но дальше проникнуть не смог – дверь в горницу была заперта. Нильс слышал, как жалобно гоготал в горнице его товарищ, но никак не мог отворить дверь. Тем временем погоня приближалась, а в горнице всё истошней кричал гусак. И, набравшись храбрости, малыш изо всех сил забарабанил в дверь.
На стук вышел ребёнок. Заглянув в дом, Нильс увидел женщину, которая, сидя посреди горницы, крепко держала Мортена, собираясь обрезать ему крылья. Это её сын поймал гусака, и она вовсе не думала причинить ему зло, а хотела лишь пустить к своим собственным гусям, подрезав прежде крылья, чтобы он не улетел. Но худшей беды для Мортена нельзя было и придумать, поэтому он и бился и гоготал изо всех сил.
Счастье ещё, что женщина не успела подрезать ему крылья. Только два пера упало из-под её ножниц, когда дверь вдруг отворилась и на пороге появился какой-то чудной малыш. Такого женщине в жизни видеть не доводилось, и она вообразила, будто это сам Гуа-Ниссе, домовой. Выронив в страхе ножницы, она всплеснула руками и выпустила гусака.
Оказавшись на воле, тот кинулся к двери и, успев на ходу схватить мальчика за ворот рубашки, в мгновение ока очутился на крыльце. Сильно изогнув шею, он бросил малыша к себе на гладкую, мягкую спину и, раскинув крылья, взмыл ввысь.
Изумлённые обитатели Витшёвле долго-долго глядели им вслед.
В тот день, когда гуси так потешались над лисом, Нильс с утра до вечера проспал в заброшенном беличьем дупле. Проснулся он в глубокой печали. «Теперь-то меня как пить дать отошлют домой, а тогда волей-неволей придётся встретиться с родителями», – думал он.
Но когда он отыскал диких гусей, купавшихся в озере Вомбшён, никто даже не обмолвился о том, что ему пора в путь. «Они, наверно, считают, что белый гусак очень устал и не в силах нынче вечером отнести меня домой», – решил мальчик.
На другое утро гуси проснулись на рассвете, задолго до восхода солнца. И он с Мортеном сопровождал их на утреннюю прогулку, с минуты на минуту ожидая, что его отправят домой. Но, видимо, дикие гуси не хотели, чтобы гусак пустился в дальний путь, не подкормившись. Как бы то ни было, Нильс только радовался каждой секунде промедления.
Дикие гуси направились на восток от озера, к поместью Эведсклостер.
До чего же красиво было это поместье! Высокий замок, великолепный, мощённый камнем внутренний двор, обнесённый низкими стенами. Роскошный старинный парк с беседками, живыми изгородями, густыми лиственными аллеями, прудами, фонтанами, прекрасными деревьями и весёлыми подстриженными лужайками, по краям которых уже пестрели первые весенние цветы. Когда дикие гуси пролетали над поместьем в этот ранний утренний час, ни одна живая душа ещё не пробудилась ото сна. Убедившись в этом, гуси подлетели к собачьей конуре и закричали:
– Что за жалкая лачуга? Что за жалкая лачуга?
Из конуры тотчас же выскочил разъярённый цепной пёс и залаял:
– Так, по-вашему, это лачуга, бродяги вы этакие? Разве вы не видите, что это высокий замок из камня? Не видите, какие в нём великолепные стены? А сколько окон? А какие огромные ворота, какая чудесная терраса? Гав, гав, гав! И это, по-вашему, лачуга? Эх вы!!! Посмотрите, какой здесь двор, сад, теплицы, какие мраморные статуи! И это, по-вашему, лачуга? Разве при лачугах бывает такой парк, такие буковые леса и орешники, дубовые рощи и ельники, луга и заказник, в котором полным-полно косуль? Гав, гав, гав! Так, по-вашему, это лачуга? Эх вы! Видели вы когда-нибудь лачуги, при которых было бы столько всяких служб – не меньше, чем в целом селении! Много вы знаете лачуг с собственной церковью и пасторским двором? Лачуг, чьи хозяева распоряжаются господскими поместьями и крестьянскими хемманами, арендными землями и домишками статаров? Гав, гав, гав! И это, по-вашему, лачуга? Эх вы! Эта лачуга – богатейшее поместье во всей Сконе, побирушки вы этакие! Нет такого клочка земли, видного с ваших туч, чтоб он был неподвластен этой лачуге! Гав, гав, гав!
Всё это пёс выпалил единым духом – гуси не мешали ему, молча кружа тем временем над усадьбой. Но только он, задохнувшись, умолк, они весело закричали:
– Что ты злишься? Мы спрашивали вовсе не про замок, а про твою собачью конуру!
Нильс развеселился было от этой шутки, но тут же опять стал серьёзным. Подумать только! Сколько любопытного, а порой и забавного он мог бы услышать и увидеть, если бы ему разрешили лететь с дикими гусями через всю страну, на север, до самой Лапландии! Раз уж приключилась такая беда, ничего лучше путешествия не придумаешь…
Между тем дикие гуси перелетели на одно из бескрайних полей к востоку от поместья. Здесь они много часов подряд щипали пырей. А Нильс отправился в ореховую рощу, граничившую с полем, в надежде отыскать хоть несколько орешков, оставшихся с осени.
Пока он бродил по роще, мысли о возможном путешествии не покидали его. Он рисовал себе радужные картины странствий с дикими гусями, допуская, правда, что ему придётся частенько голодать и холодать, зато уж ни работать, ни читать надобности не будет. Тут к нему подошла старая седая гусыня-предводительница: нашёл ли он что-нибудь съедобное? – полюбопытствовала она.
– Нет, не нашёл, – ответил мальчик.
Тогда Акка попыталась помочь ему. Орехов не отыскала и она, зато ей удалось обнаружить несколько ягод, висевших на кусте шиповника. Мальчик жадно съел их, подумав, как ужаснулась бы матушка, знай она, что он питается сырой рыбой да перезимовавшими ягодами шиповника.
Когда дикие гуси наконец насытились, они снова потянулись вниз к озеру, где до самого обеда забавлялись разными играми. Чего стоило одно их состязание с белым гусаком! Они плавали наперегонки, бегали и летали. Огромный домашний гусь старался изо всех сил, но его неизменно побеждали быстрые и ловкие дикие гуси. Нильс тоже не оставался в стороне от забав: сидя на спине гусака, он подбадривал его, давал советы и веселился ничуть не меньше других. На озере стоял оглушительный крик, хохот и гоготанье. Удивительно, как его не слышали обитатели поместья.
Утомившись, гуси перелетели на лёд и несколько часов отдыхали. После полудня они часок-другой щипали траву, потом купались и снова забавлялись в воде у ледяной закраины, пока не село солнце. Тогда они наконец угомонились и стали устраиваться на ночлег.
«Вот это житьё так житьё! Как раз по мне, – радовался мальчик, залезая под гусиное крыло. Но тут же вздохнул: – Только завтра меня, наверное, всё равно отошлют домой!» Прежде чем заснуть, он размечтался: если гуси возьмут его с собой, он сразу избавится от вечных попрёков за свою леность. Тогда день-деньской можно будет бить баклуши, забот никаких – разве что о еде. Но ему так мало нынче надо!
Нильс мысленно рисовал себе чудесные картины. Чего только он не увидит! Каких только приключений не выпадет ему на долю! Не то что дома, где лишь знай работай, надрывайся. «Только бы полететь с дикими гусями, и я бы ни капельки не печалился, что меня заколдовали», – думал мальчик.
Теперь Нильс страшился только одного: как бы его не отослали домой. Но прошёл вторник, за ним среда, а гуси всё молчали. Мальчик меж тем всё больше свыкался с жизнью на диких безлюдных пустошах. Он воображал, будто огромный, словно лес, уединённый парк при замке Эведсклостер принадлежит ему одному, и ничуть не тосковал по тесной горнице и лоскуткам полей в родных краях.
У него то появлялась надежда остаться со стаей, то исчезала. Четверг начался, как и другие дни. Гуси щипали травку на бескрайних полях, мальчик искал в парке, что бы поесть. Немного погодя к нему подошла Акка: нашёл ли он что-нибудь съедобное? – полюбопытствовала она, как и в прошлый раз.
– Нет, не нашёл, – ответил он.
Тогда Акка отыскала ему чахлый кустик тмина, ещё сохранивший мелкие плоды. Когда мальчик поел, она стала ему выговаривать: мол, он слишком беззаботно бегает по парку, не зная, сколько у него, такого малыша, врагов. И начала перечислять всех, кого ему надо опасаться.
В парке – лиса и куницы; на берегу озера – выдры. Даже сидя на каменной ограде, надо быть всегда настороже: там может напасть ласка, которая пролезает сквозь самое узкое отверстие. Прежде чем улечься спать в куче палой листвы, следует поглядеть, не укрылась ли там впавшая в зимнюю спячку гадюка. В открытом поле нужен глаз да глаз на ястребов и канюков, орлов и соколов, парящих в облаках. В орешнике – остерегаться ястреба-перепелятника, а сорокам и воронам, что летают повсюду, и подавно доверяться нельзя. Когда же спускаются сумерки, надо держать ухо особенно востро: крупные совы летают совсем неслышно и могут приблизиться так, что и не заметишь.
Выслушав Акку и узнав, сколько зверей и птиц угрожают его жизни, Нильс понял, что он погиб. Смерти, правда, он не очень боялся, но ему не хотелось, чтобы кто-нибудь его съел. И он спросил Акку:
– Можно ли уберечься от хищных зверей и птиц?
Акка тотчас посоветовала ему, как это сделать. Надо подружиться с мелкими лесными и полевыми зверюшками, с беличьим и заячьим народцем. А ещё с синицами, дятлами и жаворонками. Коли они признают его своим, непременно помогут: и об опасности предупредят, и от врагов укроют, а в случае крайней нужды – даже сообща защитят.
Но когда мальчик в тот же день к вечеру попытался последовать совету Акки и заручиться поддержкой Сирле, супруга молодой бельчихи, тот даже слушать его не захотел.
– И не жди добра ни от меня, ни от других мелких зверюшек, – сказал Сирле. – Думаешь, мы не знаем, что ты и есть Нильс Гусопас?! Ведь это ты в прошлом году разорял ласточкины гнёзда, разбивал скворушкины яйца, швырял воронят в канавы, ловил силками дроздов и сажал в клетки белок?! Нет уж, обходись сам, своими силами, и скажи спасибо, что мы ещё терпим тебя среди нас и не прогнали всем миром.
Прежде, когда он был Нильсом Гусопасом, мальчик ни за что на свете не стерпел бы такого ответа. Теперь же он от испуга будто воды в рот набрал: только бы дикие гуси не проведали, каким он был недобрым! С тех пор как Нильс попал в стаю, он не осмелился ни на одну даже самую-самую безобидную проделку.
Да по правде говоря, теперь он был так мал, что и не мог причинить большого вреда. Хотя при желании у него хватило бы силёнок разорить немало птичьих гнёзд и разбить немало птичьих яиц. Он же вовсю старался быть добрым: не выдернул до сих пор ни единого пёрышка из гусиного крыла, ни разу никому не надерзил и всякое утро, здороваясь с Аккой, снимал колпачок и вежливо кланялся.
После встречи в четверг с Сирле мальчик думал: наверно, дикие гуси не хотят взять его с собой в Лапландию оттого, что он такой злой. Услыхав вечером, что похитили молодую бельчиху, супругу самого Сирле, а детёнышам их грозит голодная смерть, он решил помочь им. Как это ему удалось, уже известно.
Когда в пятницу мальчик явился в парк, зяблики на каждом кусточке распевали о том, как жестокие разбойники разлучили молодую бельчиху, супругу Сирле, с малыми детёнышами и как Нильс Гусопас отважился пойти к людям и спасти бельчат.
– Никого так не почитают в парке Эведсклостер, – щебетали зяблики, – как Малыша-Коротыша, который был грозой всех зверюшек и птиц в бытность свою Нильсом Гусопасом! Сирле, муж молодой бельчихи, должен теперь одаривать его орехами, зайцы играть с ним, косули уносить на спине, лишь только покажется Смирре-лис, синицы предупреждать о появлении ястреба-перепелятника, а зяблики и жаворонки воспевать его геройский подвиг!
Мальчик был уверен, что и Акка, и дикие гуси слышали эти песни и похвала птиц зачтётся ему. Однако пятница прошла, а никто и не подумал заикнуться: пусть, мол, Нильс останется с ними.
До самой субботы гуси паслись на полях вокруг Эведа, и Смирре-лис их не тревожил. Но когда субботним утром они прилетели на поля, он был уже тут как тут – лежал в засаде. Им так и не удалось пощипать травы – лис гонял гусей с одного поля на другое. Акка поняла, что Смирре не собирается оставить их в покое. Она приняла решение перелететь со всей стаей на много миль дальше – через равнины уезда Фер и холмы горной гряды Линдерёдсосен. Гуси поднялись в воздух и опустились лишь в окрестностях поместья Витшёвле.
Но здесь, у Витшёвле, белого гусака, как уже говорилось, похитили. И не помоги ему Нильс, гусаку нипочём бы не спастись.
Возвращаясь в субботу вечером вместе с Мортеном к озеру Вомбшён, Нильс изнывал от желания узнать, что скажут Акка и дикие гуси. Уж сегодня-то он показал себя как нельзя лучше! Что правда, то правда, гуси не скупились на похвалы. И только одного-единственного слова, которое он особенно жаждал услышать, они так и не произнесли.
Снова настало воскресенье. Прошла уже целая неделя с того дня, когда мальчика заколдовали. Он по-прежнему был мал, но теперь, похоже, это не очень его огорчало. В воскресенье после полудня он сидел, примостившись на ветке высокой раскидистой ивы на берегу озера, и играл на тростниковой дудочке. Вокруг теснилось множество синиц, зябликов и скворцов – сколько могло поместиться на дереве. Птицы громко распевали, а Нильс пытался подражать им на своей дудочке. Но он был так неискусен и так фальшивил, что у его маленьких наставников все пёрышки вставали дыбом. Бедные пташки жалобно вскрикивали и в отчаянии всплёскивали крылышками. Слушать, как они изо всех сил стараются научить его, было так забавно, что Нильс засмеялся и выронил дудочку.
Потом он заиграл снова, и снова у него ничего не получилось. Огорчённые пташки сетовали:
– Нынче, Малыш-Коротыш, ты играешь хуже обычного. Ты не взял ни одной правильной нотки. О чём ты думаешь, Малыш-Коротыш?
– Совсем о другом, – признался Нильс.
И правда, его занимала лишь мысль о том, сколько времени он останется с дикими гусями. А может, его ещё нынче отошлют домой?
Внезапно мальчик отбросил дудочку и соскочил с дерева. Он увидел, что к нему длинной вереницей во главе с Аккой направляются дикие гуси. Они шли непривычно медленно и торжественно. Нильс понял: сейчас он узнает, какое они приняли решение.
Гуси остановились, и Акка молвила:
– Ты вправе, Малыш-Коротыш, удивляться моей неблагодарности – ведь ты спас меня и стаю от Смирре-лиса. Но я привыкла благодарить не словами, а делами. И кажется, Малыш-Коротыш, нынче мне удалось оказать тебе большую услугу. Я послала гонца к домовому, который тебя заколдовал, с наказом поведать ему, сколь благородно ты повёл себя с нами. Поначалу домовой и слышать не желал о том, чтобы снять с тебя заклятие, но я слала гонца за гонцом, и он сменил гнев на милость. Домовой просил передать тебе: вернись домой – и ты снова станешь человеком.
Как обрадовался мальчик, когда дикая гусыня начала свою речь! Но по мере того как она говорила, радость его угасала. Не вымолвив ни слова, он отвернулся и горько заплакал.
– Это что такое? – спросила Акка. – Кажется, ты ожидал от меня ещё большей награды?
А мальчик думал о беззаботных днях, о весёлых забавах, о вольной жизни, о приключениях и путешествиях высоко-высоко над землёй. Больше их ему не видать!
– Не хочу быть человеком! – захныкал он. – Хочу лететь с вами в Лапландию!
– Предупреждаю, – сказала Акка, – этот домовой очень своенравен. Боюсь, если ты не вернёшься домой сейчас, упросить его ещё раз будет трудно.
Дурной всё-таки был этот мальчишка! Всё, чем бы он дома ни занимался, казалось ему просто-напросто скучным! Никого в жизни он никогда не любил: ни отца с матерью, ни школьного учителя, ни товарищей по школе, ни мальчиков из соседних усадеб. Единственные, с кем он более или менее знался, были Оса-пастушка и маленький Матс, которые, как и он, пасли на полях гусей. Но и этих детей он не любил по-настоящему. Да какое там любил! И привязан даже не был! Он ни по ком не тосковал, ни к кому не стремился.
– Не хочу быть человеком! – уже кричал Нильс. – Хочу лететь с вами в Лапландию! Думаете, почему я целую неделю был таким добрым?!
– Я не могу запретить тебе лететь с нами, раз ты сам этого желаешь, – сказала Акка. – Только подумай хорошенько, может, ты всё-таки больше хочешь вернуться домой? Настанет день, когда ты раскаешься в своём поступке.
– Нет, – ответил мальчик, – не в чем мне раскаиваться. Мне никогда не жилось так хорошо, как с вами.
– Ну что ж, будь по-твоему, – согласилась Акка.
– Спасибо! – поблагодарил её Нильс и от счастья заплакал так же бурно, как недавно плакал от горя.