Loe raamatut: «Романовы. Преданность и предательство», lehekülg 13

– Именно поэтому я здесь, – зевнул Альтшиллер. – Если вам будет обеспечена поддержка, сможете ли держаться до конца лета? Нужно, чтобы стачка охватила всю страну. Ваш пример нужен. Как в девятьсот пятом.

– Думаю, так и будет.

– Хорошо, вот первая часть, – Альтшиллер ногой пододвинул саквояж, который стоял под столом, – вторую получите в начале августа. Но помните, от вас зависит революционный подъём в стране. И… вот этот ваш выборный орган… – он прикрыл глаза, вспоминая.

Рыбин подсказал:

– Совет.

– Да, Совет. Это очень важно, чтобы были Советы. Это просили передать товарищи из Центра.

– Да куда ж без них?! – даже удивился наивности связного Рыбин.

– И что особенно важно – часть этих средств надо потратить на издание дешёвых, копеечных газет и бесплатных листовок. Это очень важно, понимаете?

– Как те, что против водки издавали? – почему-то именно такое сравнение пришло на ум рабочему. – Понимаю. В прошлый раз так же было. Вот оружия бы…

– И этот вопрос мы решим, когда придёт время, – взвешенно пообещал Альтшиллер, хлебнув из кружки. – Удачи вам, товарищ Рыбин.

– Спасибо, товарищ Александр. До свидания, – Рыбин с саквояжем направился к выходу. Из-за соседнего столика поднялись ещё двое, но это не встревожило Альтшиллера, он знал, что это охранники партийной кассы, и на улице их будет ещё больше.

Когда они скрылись за дверью, коммерсант-шпион-революционер заглянул в опустевший чайник и передразнил Рыбина:

– Спасибо, товарищ Александр, – свёл к носу брови. – За спасибо революции не делаются, товарищ Рыбин.

Щёлкнул пальцами половому:

– Чаю хохлацкого принеси…

– Что? Почему хохлацкого? – несколько опешил половой.

– Потому что под Киевом его в четвертины разливали, – с ухмылкой пояснил Альтшиллер, и половой с заискивающей улыбкой рванул за новой порцией, потому как в посоловевших глазах клиента замаячили чаевые.

А ведь именно чаевые, а не водочные…

Сам же Альтшиллер погрузился в подсчёты своих барышей, вспомнил о сыне Оскаре, которого арестовала охранка в Киеве, и очень дорого стоило его оттуда выкупить. Теперь уже Сухомлинова на воеводстве не было, игра в шпионов становилась опаснее, а вот игра в революционеров – прибыльнее.

– Извольте, – половой с услужливой улыбкой поставил чайник на стол.

– Изволю, – дружелюбно улыбнулся ему Альтшиллер и даже поощрил его рвение щедрым авансом.

7

Арсений Орлов и Анна Васильева венчались в Знаменской церкви в Царском Селе. Помимо царской семьи на Таинстве присутствовали генерал Татищев, Спиридович, фрейлины Анна Вырубова и Юлия Ден, несколько офицеров Конвоя, Пилипенко и Ящик, доктор Боткин, камер-матросы: Иван Седнёв, Клим Нагорный, скучавший за спиной цесаревича Андрей Деревенько, Пьер Жильяр и Сидней Гиббс. Именно этому храму император подарил когда-то икону Серафима Саровского. В который раз всматриваясь в этот образ, Арсений вдруг ощутил присутствие святого. Хотел было шепнуть Анне, что надо прийти сюда на службу 19 июля, в день его памяти, но осёкся. Отец Александр начал Таинство. Венцы над головами Анны и Арсения держали Вырубова и Спиридович. И хотя Александра Ивановича в любую минуту был готов подменить офицер Конвоя, а Анну Александровну – Юлия Ден, они выдержали до конца службы… Правда, Арсений и Анна этого не заметили…

Куда-то совсем далеко отступила война, аромат ладана прогнал навязчивые больничные запахи… Тихое счастье двух влюблённых в этот момент обретало статус вселенского…

* * *

Утром в небольшой квартире ротмистра Орлова было солнечно, и какое-то время, пока солнечный луч не коснулся лица Анны, он любовался её счастливым сном. Под двойным прицелом – его взгляда и солнечного луча, Анна приоткрыла глаза, сладко потянулась.

Орлов любовно развёл на её лбу пряди волос и поцеловал. Анна же вдруг вспомнила вчерашний разговор об очередной поездке Арсения на фронт и с грустью спросила, заранее смиряясь с неизбежным:

– Получается, наш медовый месяц будет длиться лишь три дня?

– Наш медовый месяц будет длиться всю жизнь, – улыбнулся Арсений. – Просто в нём будут перерывы. Не могу же я отпустить государя и наследника на фронт одних. Вдруг вахмистр Пилипенко без меня не справится, – пытался он пошутить.

– Я понимаю, – соглашалась Анна. – Знаешь, до сих пор не могу поверить, что я так счастлива. Ни умом, ни сердцем объять этого не могу.

– Зато можешь обнять меня.

– Удивительно – мы оба сироты, и вот именно нас свёл Господь. И не где-нибудь, а во дворце. Удивительно. А ещё говорят, что чудес не бывает.

– Так говорят те, кто не умеет или не хочет их замечать, – Арсений снова поцеловал свою молодую жену.

– Знаешь, у меня какое-то нехорошее предчувствие из-за этой страшной войны. Смутное такое… как ощущение страшного сна, который не можешь вспомнить. Как будто пелена какая-то…

Орлов приподнялся на локтях, глядя на Анну с вопросительным прищуром:

– Аня, а ты стихи писать не пробовала?

– Пробовала, конечно. Даже тебе писала.

– Дашь почитать?

– Не получится. Я напишу, а потом сжигаю.

Орлов театрально вздохнул – не слыхать ему этим утром стихов!

– Прислуга приходит раз в три дня, – сообщил он, – поэтому сейчас я встану и пойду варить нам кофе.

Бодро подпрыгнул, но неуклюже поскользнулся и шлёпнулся на паркет рядом с кроватью, сопроводив падение уже привычным «ах ты ж!..».

Анна рассыпалась звонким смехом, свесившись с края постели:

– Нет уж, давай сразу распределим обязанности: кофе буду варить я, обычно в это время Анне Александровне его подаю. А ты будешь беречь государя и нашу семью. Ладно?

Перед её глазами появилось счастливое лицо Орлова:

– Ладно!

Первые дни после свадьбы запоминаются не только желанием молодожёнов раствориться друг в друге, не только стремлением угадать все желания возлюбленного, но главное – ни с чем не сравнимой безоглядной радостью проведённого вместе времени, когда день и ночь неразличимы. Арсений, освобождённый Спиридовичем от службы на три дня, даже не заметил, как они пролетели. Разумеется, и Анна тоже.

Они выходили на Невский только вдохнуть июньского воздуха да в лавку за продуктами. Анна готовила сама, категорически запрещая Орлову заказывать что-нибудь из ресторана. И лишь только кофе по утрам они варили попеременке – кто раньше проснётся.

* * *

Спиридович совершал обход дворцового караула, где бы ни находилась семья – в Ливадии, в Царском Селе или в Зимнем. Так он поступал специально, без объявления заранее, чтобы побеседовать с офицерами и ободрить солдат и казаков своим генеральским присутствием. Караул должен быть в тонусе. Осматривая экипировку солдат и казаков на постах, он давал офицерам привычные, но не лишние указания по расстановке стрелков и огневых точек. Начальник Конвоя Граббе этим явно пренебрегал, ведь за ним не стояла тень убитого Столыпина. А Спиридович время от времени такие обходы делал… За этим его и застал пытавшийся скрыть счастливую улыбку Орлов, который только что вернулся из своего «медового» трёхдневного отпуска.

– Александр Иванович… – немного растерянно продолжал улыбаться Арсений. – Ведь у великой княжны Татьяны завтра день рождения. Восемнадцать лет. – Орлов хотел сказать ещё что-то, но выражение лица Александра Ивановича его остановило.

Спиридович вздохнул. Взяв Орлова под локоток, он отвёл ротмистра в сторону, где не было лишних ушей.

– Арсений Андреевич, усиления караула не будет, Её Высочество попросила отца не устраивать никаких праздников. Война. И положение на фронте – сами знаете. Причём они решили это вместе с Анастасией. Той пятого июня исполняется четырнадцать, так вот, она тоже сказала, что хотела бы провести этот день в госпитале. И лишь вечером – скромный семейный ужин.

– Ясно… – смутился, почти расстроился из-за своего неуместного напоминания Арсений. – Просто утром глянул в газеты, а там снова пасквили и грязь…

– Тут ведь, Арсений Андреевич, не так всё просто. На царской семье сходится ненависть вообще ко всем, кому на Руси жить хорошо, а порой и ненависть к самой России. Более того, не только народная. Когда мы в седьмом году взяли группу, готовившую покушение на императора и великого князя Николая Николаевича, то смогли отследить их связи за границей. Им, знаете ли, надо уничтожить сам символ самодержавной православной России, – Спиридович сделал паузу и подытожил: – Троих потом казнили. Фанатики…

– А ещё, кроме Японии, случаи были? – спросил Орлов, вспомнив, что на Николая Александровича было совершено покушение в Стране восходящего солнца, когда он был ещё цесаревичем.

Спиридович, немного подумав, ответил:

– Да… был один… У крещенской иордани… Прямо у Зимнего дворца. Государь ещё окунался тогда… С Петропавловки давали праздничный салют. Так вот, то ли случайно, то ли умышленно один снаряд оказался боевым. Шрапнель.

Спиридович погрузился в воспоминания…

* * *

6 ЯНВАРЯ 1905 ГОДА

К крещенской купели вела специальная изящная лестница со стороны Иорданского подъезда Зимнего дворца, по которой спустились к иордани император и свита. В тот день семья, в том числе и вдовствующая императрица Мария Фёдоровна с дочерью Ольгой, младшей сестрой государя, осталась во дворце, наблюдая за происходившим из окон. Николай Александрович стоял у царского шатра. За спиной императора стылый ветер полоскал знамя Морского корпуса. Митрополит Антоний, священники и дьяконы совершали водосвятный молебен. Именно в тот момент, когда крест в руках митрополита коснулся воды, с бастиона Петропавловской крепости раздался залп праздничного салюта из нескольких орудий.

И тут вдребезги разлетелась пара окон в Николаевском зале Зимнего дворца. В императорском шатре шрапнелью выбило несколько дыр. Древко знамени Морского корпуса, перебитое картечной пулей, упало к ногам невозмутимого императора. В тот момент, когда все кричали и падали на мёрзлую землю и снег, император продолжал спокойно стоять.

Салют между тем продолжался. Предстоял 101 залп!

В Николаевском зале Зимнего дворца какое-то время тоже царила паника. Офицеры кричали:

– Все целы? Что это было?

Как потом рассказывали, Мария Фёдоровна и Ольга Александровна стряхивали с себя осколки стекла. Один из офицеров, поднимаясь с пола, увидел, как к нему подкатился металлический шарик. Взяв его в руки, он поднялся и сообщил всем:

– Это картечь, господа! – и добавил: – Что с государем?

Мужчины бросились к целым и разбитым окнам и увидели, что в общей суете на льду император стоит непоколебимо и спокойно, а митрополит Антоний и священники продолжают водосвятный молебен.

Только когда залпы салюта окончились, камер-паж решился спросить у государя:

– Вы целы, Ваше Величество?

– Цел. Моя батарея меня же и расстреливает. Только вот плохо стреляет, – иронично улыбнулся император в ответ и в свою очередь спросил: – Есть ли пострадавшие?

Камер-паж Верховский оглянулся по сторонам. Великий князь Владимир Александрович, потеряв наброшенное на плечи пальто, подбежал к государю, крича о возможном покушении. Кто-то из великих князей в запале даже произнёс имя Витте. Но император смотрел в другую сторону, где под руки вели городового. У него на плече была разорвана шинель, виднелась кровь. Государь сначала поднял сбитое и простреленное шрапнелью знамя Морского корпуса, отдал его оторопевшему камер-пажу, затем подошёл к раненому городовому. Тот даже попытался вытянуться перед императором по стойке смирно.

– Городовой Лесного участка Пётр Романов, – доложил он, стараясь сохранять самообладание.

– Неужто Романов? – изумился государь.

– Так точно.

– Не в того Романова попали, – покачал головой Николай Александрович, затем повернулся к полицейскому и жандарму, что помогали городовому. – Срочно в лазарет, и проследите, чтобы Петру Романову была оказана вся необходимая помощь. Скажите, что Николай Романов лично просил, – улыбнулся и, перекрестившись, направился обратно к иордани. Пётр Романов тоже попытался перекреститься, да пробитое пулей плечо не позволило.

* * *

– Я читал потом, что этот выстрел посчитали случайностью. И только двух офицеров выгнали со службы, – вырвал Спиридовича из воспоминаний голос Орлова.

– Вы верите в случайность? – с сомнением прищурился генерал.

Орлов несколько секунд подумал, подбирая слова:

– «Не говори: злая случайность или недобрый час. Это слова людей невежественных…» Так учил святитель Василий Великий.

– Вы читаете духовную литературу? – подивился Спиридович.

– Меня приучили к этому моя мать и мой воспитатель. Он, на удивление, тоже читал. Вот и я. Не всё ж тактику и романы листать.

– Похвально и удивительно. Вы знаете, что Александра Фёдоровна тоже много читает отцов Церкви? – Спиридович улыбнулся. – И Чемодуров с ней.

– Несколько раз заставал её с книгами в парке. И Терентий Иванович ей читал… Когда у неё мигрени, Чемодуров читает ей вслух, вот и сам пристрастился.

Спиридович снова хитро прищурился:

– А каково ваше отношение к Распутину?

Орлов выдержал его взгляд, ответил:

– Я полагаю, Александр Иванович, у него в душе настоящая народная вера. Не просто обрядовая, а какая-то глубинная. И думаю, у него есть определённые способности. Но признаюсь, сам я ничего такого не видел, кроме случая, когда государыня лечила колено наследника письмом Григория. Уж не знаю, чего там было больше – веры Григория или веры самой Александры Фёдоровны.

Спиридович почти облегчённо вздохнул:

– В конце концов он, как и мы, по-своему пытается охранять семью, хотя большинство вокруг считает, что он наносит только вред.

– Просто многие хотели бы использовать Распутина в своих целях. Зависть и ничего более…

Спиридович вдруг с какой-то глубокой болью в голосе сказал:

– Как и многие, вы знаете, считают, что император тоже… – Спиридович не решился продолжить эту мысль, а сослался на бывшего премьера. – Витте не только так думал, но и вслух говорил, – он замолчал, потом тихо добавил: – Иногда мне кажется, что у нашего государя врагов больше, чем… – и не нашёл сравнения. – Проводите меня до караула у ворот?

– С удовольствием, Александр Иванович.

8

5 июня 1915 года в госпитале у всех было приподнятое настроение. Стоило Анастасии войти в офицерский павильон, как послышались крики «смирно», и смешные гвардейцы в больничных пижамах построились в два ряда, пропуская великую княжну через строй протянутых букетов. Боткин и Деревенко вручили ей коробку конфет и коробку печенья. Шедшие следом Ольга, Татьяна и Мария замерли в углу, чтобы не мешать сестре принимать поздравления.

И тут в центр просторной палаты вышел одетый по форме прапорщик, с немного печальными, как у сенбернара, глазами, в котором сёстры узнали Николая Гумилёва, ранее проходившего тут лечение после ранения.

Офицеры подбадривали его:

– Читайте, прапорщик!

– Порадуйте, Гумилёв!

– Давайте ваш экспромт!

И он с улыбкой нараспев начал читать:

 
Сегодня день Анастасии,
И мы хотим, чтоб через нас
Любовь и ласка всей России
К Вам благодарно донеслась…
И мы уносим к новой сече
Восторгом полные сердца,
Припоминая наши встречи
Средь царскосельского дворца.
 

И его букет тоже лёг на руки Анастасии под аплодисменты и крики:

– Браво, Гумилёв! Браво, прапорщик! Браво, Анастасия Николаевна!

– Я представляю, какие стихи он пишет своей возлюбленной! – восторженно прошептала Татьяна Ольге.

Мария, услыхав слова Татьяны, вдруг громко обратилась к поэту:

– Николай Степанович, а для меня такие напишете?

Гумилёв повернулся к ней с улыбкой:

– Непременно, Ваше Высочество, тем более что у вас скоро шестнадцатилетие. Но пришлю вам стихи уже с фронта.

После такого ответа Мария расцвела пуще Анастасии, а Ольга и Татьяна смотрели на неё со снисходительной иронией во взглядах: мол, умудрилась, выпросила. А может, и завидовали её святой простоте.

Анастасия же заметила, что в коридоре скромно стоит молодой солдат Николай Ильин, которому она читала книги. Осторожно вышла к нему, прикрывая лицо букетами, а все сделали вид, что не заметили.

Солдат был явно смущён, глядя на шикарные цветы и коробку конфет в её руках.

– Простите, Ваше Высочество, я… – он терялся, облизывал пересохшие губы, наконец достал из-за спины руку с букетом полевых цветов. – Поздравляю вас… Это, конечно, не такие, – скользнул взглядом по многочисленным цветам в руках княжны, – но я их сам собирал.

Анастасия, не раздумывая, отложила на ближайший подоконник все остальные букеты и приняла полевые цветы Николая.

– Спасибо вам, Николай, это лучший букет! – оглянулась по сторонам – не видит ли кто, потом быстро украдкой поцеловала его в щёку, отчего Ильин окончательно впал в ступор.

Какого порыва в этом было больше – гадать некому, никто не видел. Но при дворе Анастасию сызмальства считали девицей-сорванцом, она словно восполняла то, чего не мог делать из-за болезни Алексей, а уж рамки этикета она ломала, не задумываясь, даже с какой-то радостной одержимостью.

Отстранившись, княжна заметила, что солдат, как и Гумилёв, тоже уже одет в форму, а на груди у него «Георгий 4-й степени» и медаль «За храбрость».

– Ух ты! – совсем как мальчишка выпалила княжна. – Так вы герой!

– Да какой я герой, я как все, – Николай не мог выйти из оцепенения, но схватился за неожиданную соломинку. – Это за Осовец, я там два штурма держал. Да вот снаряд рядом взорвался. А ребятам, что со мной были, чую, и третий штурм держать. Идут они туда. Вот…

– А почему вы в форме? Обратно на фронт? – задала, с её точки зрения, риторический вопрос Анастасия.

– Никак нет. Я списан вчистую, – печально вздохнул Ильин. – Оказалось, что у меня теперь хромота до конца жизни. Доктора так говорят. Вот… Я просился, но мне сказали, что никак нельзя.

– Но это же хорошо! Значит, вы будете жить! – восторженно подытожила княжна.

Ильин хотел было что-то возразить, но Анастасия его упредила.

– Значит, вы свою пользу там уже принесли, и Господь определил вас к другому делу, к другому призванию. И вы теперь вернётесь к своим родным.

Ильин опустил голову:

– Нет у меня родных. Пока я воевал, отец с матерью померли. А брат пил, он потом дом заложил шинкарю нашему, а сам пропал. В общем, мне и возвращаться теперь некуда. Буду в Петрограде работу искать.

Быструю на выдумки Анастасию вдруг осенила нужная мысль:

– А я попрошу Владимира Борисовича, чтобы он вас при дворце оставил. Истопником хотя бы…

– Владимира Борисовича? Кто это? – осторожно спросил солдат.

Анастасия заговорщически сообщила шёпотом:

– Это… министр императорского двора… барон Фридерикс. Вы же, Николай, не откажетесь работать при дворе? И мы будем с вами видеться.

– Будем видеться? А это можно? – по выражению его лица было непонятно, он этих слов испугался или рад им.

– Если Владимир Борисович решит, а он мне не откажет, то конечно же можно.

– Я тогда согласен. Вот… – вернулся на землю Ильин.

Анастасия сказала, почти передразнивая:

– Я сегодня же переговорю с ним. Вот…

Великая княжна резко повернулась и с букетом Николая устремилась по коридору госпиталя, оставив остальные подарки на подоконнике. Ильин же долго смотрел ей вслед. Ему виделось, что она буквально летит мимо окон сквозь полосы падающих сквозь стёкла солнечных лучей. Ангел, да и только…

* * *

Алёша поздравил Настю во дворце ещё до того, как сёстры ушли в госпиталь. Он подарил ей новую книгу для чтения себе и раненым – томик Николая Лескова «Праведники», чем немало удивил Анастасию, потому как можно было ожидать от Алексея авантюрный роман или детективную историю, а тут…

– Я читал сам, – сказал он, – это про хороших людей. Помнишь, мы вместе читали «Христос в гостях у мужика» и «Неразменный рубль»?

Анастасия помнила, эти рассказы она читала и солдатам, у которых они вызывали сочувствие, особенно благодаря понятному им народному русскому языку.

Брата она расцеловала, и он не успел ей сказать, что эту книгу посоветовал ему подарить отец. А может, и не надо было?..

В отличие от сестёр ему ещё предстояли уроки словесности с Петром Васильевичем Петровым и Закон Божий с отцом Александром, и только Жильяр сжалился над наследником, согласившись перенести свои занятия в парк, куда они вместе и направились.

В коридоре они столкнулись с делегацией волынских мещан и крестьян, которые только что вышли из зала, где их принимал император, в благостном настроении. Негромко обсуждали результаты своего визита, по всему было видно, что они под впечатлением от встречи.

– Услышал нас государь.

– Ещё как услышал!

Вот тут их и остановил матрос Андрей Еремеевич Деревенько:

– Родные вы мои, земляки! Как вы там?

– Кто это? – спрашивали шёпотом друг у друга крестьяне.

– Это земляк наш, Андрей Еремеевич, не слыхали что ли? С Волыни он тоже…

– Здравствуй, Андрей Еремеевич! – поклонился в пояс один из крестьян. – Мы вот удостоились чести, государь нас принимал с жалобами и просьбами нашими.

– Так вы и мне скажите, и я, может, слово замолвлю. Не последний человек, чай, – подбоченился Деревенько.

– Так, вроде, государь император уже всё нам порешал. Обещано всё, Андрей Еремеевич, – усомнился другой представитель.

В это время через зал проходили Пьер Жильяр и наследник. Крестьяне растерялись, не знали, как себя вести. А вот Деревенько мгновенно изменился в лице:

– Да вы что! Наследник престола Российского перед вами! На колени!

Крестьяне стали тревожно переглядываться. И перед царём-то на коленях не стояли. Алёша испуганно остолбенел. Жильяр откровенно поморщился.

– На колени! – снова рявкнул Деревенько.

Крестьяне нерешительно стали опускаться на колени. Алёша, у которого, казалось, слёзы подступили к глазам, тихо попросил:

– Не надо на колени! Не надо на колени!

– Это же ваши подданные, земляки мои, Ваше Императорское Высочество, – засуетился матрос, понимая, что перегнул.

– Потому и не надо на колени, что мои подданные.

Потом спросил Жильяра по-французски:

– Зачем он это?

Жильяр подошёл к Деревенько и сурово сказал:

– Прекратите этот цирк, Деревенько.

Деревенько в ответ посмотрел на учителя с явным пренебрежением, даже с ненавистью.

– Как я должен поступить? – снова на французском спросил Алексей Николаевич.

– Так, как подсказывает вам ваше русское христианское сердце, – ответил Жильяр, продолжая смотреть в упор на Деревенько, который не понимал ни слова.

Алёша понимающе кивнул, а потом повернулся к делегации крестьян, приложил правую ладонь к груди и, поклонившись им в пояс, произнёс:

– Простите, люди русские, если что не так, – и, поправив свою солдатскую гимнастёрку, уже твёрдым шагом направился из зала.

За ним двинулся и Жильяр, в спину которому недобро смотрел Деревенько. Крестьяне поднялись на ноги, перекрестились. Один из них негромко, но точно подвёл всему итог:

– Вот это настоящий наследник.

– Что ж ты, Андрей Еремеевич? Нас дураками выставил – это ладно, а его пошто?

– Он же как ангел…

– Тоже мне земляк…

Деревенько так и не понял, что он сделал не так, и предпочёл быстро уйти, предоставив караульным казакам выслушивать негодование земляков в его адрес.

* * *

Вряд ли кто-то когда-нибудь мог назвать Его Императорское Высочество Алексея Николаевича Романова мстительным. Другое дело, что он ничего не забывал и делал правильные выводы. И задатки будущего справедливого монарха показывал весьма часто.

Разговор в коридоре Жильяр, учитывая состояние мальчика, засчитал за урок и разрешил наследнику присоединиться к игре, которая затевалась. Алёша и его сверстники из детей прислуги стали играть в парке, как водится во все времена, в войну. Все в одинаковой солдатской форме с игрушечными ружьями, они совершали марш-броски, вели стрельбу по воображаемому врагу, отчего матросы Нагорный и Седнёв очень переживали «в засаде», потому как наследник мог получить очередную травму. Но играть в войну Алёше не запрещал даже отец, который мог запретить всё. В напряжении стоял и Жильяр, урок которого в данный момент должен был быть в том числе и страховкой от опасных игр.

Среди играющих были и сыновья Деревенько – Алёша и Коля. Алёша как раз отдавал строевые команды, которые с удовольствием выполняли его друзья, когда из подъезда вышел праздный Деревенько.

Завидев его, наследник чему-то внутри себя улыбнулся, а потом объявил товарищам по игрушечному оружию:

– А теперь мы будем брать в плен немца!

У мальчиков возникли наивные вопросы:

– Где ж мы его возьмём?

– Мы же не договорились, кто за немчуру воюет.

– Да никто и не хотел ни за Франца, ни за Вильгельма…

Алёша указал на беззаботного Деревенько:

– А вон, дядька будет немцем. Окружайте его и берите в плен. И – в штаб! Допрашивать будем.

Приказ есть приказ: ребята бросились к растерявшемуся Деревенько, окружили его звездой стволов.

– Сдавайся, немец!

– Теперь ты наш пленный!

– В штаб его!

Деревенько ничего не оставалось, как принять правила игры. Он послушно поднял руки и, ухмыляясь в усы, направился вслед за конвоирами в детский штаб. Он даже что-то лопотал по-немецки для верности, типа «нихт», «их бин» и прочее. А его собственный сын Алёша на чистом немецком его предупредил:

– Всё, папаня, попался. Теперь будешь рассказывать нам расположение вашей дивизии.

– Вот, выучил сыночка на свою голову, – хохотнул Деревенько.

Деревенько подвели к Алёше, рядом с которым стоял знаменосцем Лика Седнёв, племянник Ивана Дмитриевича, что лежал с Нагорным в той самой страховочной засаде. Один из ребят доложил, как положено:

– Ваше Императорское Высочество, пленный немец доставлен.

Лицо Алёши мгновенно переменилось, стало серьёзным. Проступили в нём царственные черты предков – и Алексея Михайловича, что вот-вот даст отставку патриарху Никону, и резкий взгляд Петра Великого, и несокрушимая повелительность деда Александра.

– На колени перед наследником Российского престола! – негромко, но с железом в голосе скомандовал цесаревич.

– Чего? – переспросил Андрей Еремеевич ошарашенно.

Все ребята, кроме его старшего сына Алексея, требовательно повторили:

– На колени перед главнокомандующим!

– Это что ж получается? – такая игра Деревенько уже не нравилась.

– На колени перед наследником! – снова твёрдо приказал Алёша.

Деревенько опустился на колени. Попытался было продолжить игру.

– Ну, поймали немца, расстреливайте уж быстрее, – повернулся к сыну. – Сынок, Алёша, ты скажи своему главнокомандующему тёзке, чтобы побыстрее меня велел расстрелять.

Младший Коля, не совсем понимая, что происходит, предложил:

– А может, его в тюрьму?

Тут у обоих Алёш к глазам подступили слёзы. Дальновидный Жильяр, наблюдавший со стороны, быстро понял, что ситуацию надо как-то разрешать. Он подмигнул матросу Седнёву:

– Иван Дмитриевич, а не пора ли нам наших солдат кормить?

Седнёв, улыбнувшись в усы, крикнул:

– Походный обед готов!

Алёша облегчённо подхватил:

– Все на обед! Будет настоящая солдатская каша с чёрным хлебом! Вперёд!

Ватага устремилась к столу, который был накрыт прямо во дворе.

Алёша же вдруг повернулся к совершенно потерянному Деревенько и подал ему руку:

– Пойдём, дядя Андрей, ты больше не пленный. Ты русский моряк.

Деревенько принял руку наследника. Поднялся, пошёл следом за ним, всем своим видом стараясь показать, что ничего не произошло. Он даже не увидел, как цесаревич благодарно кивнул Жильяру.

Старший сын Деревенько, в этот раз на английском, спросил у своего венценосного друга:

– Ты зачем моего отца на колени поставил? Он же не настоящий пленный.

– Так было надо, – Алексей остановился и, отбивая каждое слово, ответил по-русски, – так было надо наследнику престола Российской империи.

– Чего вы там? – догнал их Деревенько.

– Всё хорошо, батя, после обеда у нас уроки. Ты же сам мне целых трёх учителей по языкам нанял.

– А чего ж, даже если генералом не станешь, толмачи всегда нужны… – прагматичность матроса уже давно взяла верх над обидой на наследника.

* * *

– В Иваново-Вознесенске начали бессрочную стачку… – докладывал императору Спиридович, и тот, обычно спокойный и невозмутимый, вздрогнул:

– Снова? Снова там?

– Так точно. В ведомстве Ерандакова есть сведения, что местную ячейку финансируют через немецкую разведку. Они пытаются добыть доказательства. И есть опасность, что в Москве и Петрограде эту стачку поддержат.

– А что Юсупов-старший? – спросил Николай Александрович про московского градоначальника. – Принимает меры?

– Так точно. Но как обычно… без особого рвения. Есть подробный доклад. Генерал-губернатор Петрограда Адлерберг тоже действует. Оба ждут, когда вы их примете, Ваше Величество.

– Позже. Главное, чтобы не довели до кровопролития, как в девятьсот пятом. Социалисты и всякого рода бандиты, как всегда, пользуются войной, чтобы нанести удар в спину. Мы с наследником собираемся на фронт. Предупредите главнокомандующего…

Спиридович кивнул и вышел. Если император не выражал никаких эмоций, генералу оставалось только догадываться, что происходит в душе человека, за жизнь которого он отвечал. Он, как честный служака, не задумывался над тем, правильно это или нет. Он просто помнил, что Николай Александрович, в отличие от многих верил ему и после смерти Столыпина. К сожалению, Пётр Аркадьевич всегда пренебрегал осторожностью… Впрочем, и сам Спиридович пережил покушение ещё во время службы в Киеве, а ставшая свидетелем этого покушения его жена, которая вместе с детьми видела эту драму в окно, лишилась ума. Так что у Александра Ивановича Спиридовича были с террористами и личные счёты. Император помнил, как дописал на телеграмме Трепова раненому жандарму: «Желаю Спиридовичу скорого и полного выздоровления». И орден Владимира 4-й степени украсил грудь офицера…

Император поднялся, подошёл к окну, увидел сновавшего вокруг накрытого в парке стола Седнёва, юных бойцов и совершенно не вписывавшегося в этот ряд Жильяра, который сел отведать солдатской каши вместе с наследником. Каша повара Харитонова и матроса Седнёва была удивительно вкусна, это Николай Александрович знал точно. Собственно, её же подавали им по утрам. Но Алексей с таким же восторгом ел и суховатую, комковатую фронтовую кашу вместе с солдатами. Перловку, которую воины называли «шрапнелью», а государь не жаловал, Алёша ел с удовольствием. Николаю Александровичу больше нравилась овсянка. Но теперь им обоим предстояло перейти на фронтовую кашу, совсем не ту, из которой лейб-повар Харитонов делал деликатес. Это не пугало императора, но в последнее время он стал замечать, что уже не так легко, как раньше, переносит нагрузки, изменения в привычном питании, напряжённый режим… Спросил об этом у верного Боткина, но тот, не проводя никаких анализов и замеров, ответил просто: «Это подступающая старость, Ваше Величество, у меня то же самое».

И всё же в сорок семь лет о старости думать не хотелось. Хотя, наблюдая за Аликс, он понял, что она сдаёт куда быстрее. Частые приступы мигрени, боль в позвоночнике усаживали Александру Фёдоровну на несколько дней в инвалидную коляску. И верный Чемодуров осторожно, как ребёнок, которому дали поводить автомобиль, катал её по парку.