Mine üle audioraamatule
Весна одуряюще кружила ароматами, перемешенными с дорожной пылью и солнечными лучами. Энск сиял праздностью существования. Он никуда не торопился, никого не обгонял – лишь сонно дремал, словно приняв всю тщетность самой жизни, ее стремительную скоротечность, и потому просто был. Такой как есть. Местами латанный, местами вдруг прорывно-современный, словно крученым вихрем. Было понятно, что однажды здесь прошлись деньги и оставили свой десятинный след в виде торгового центра, с пластиковых окон которого все еще не сняли защитную пленку, а плитка на фасаде уже начала осыпаться. В Энске не было ни стройности, ни своего архитектурного лица. Но тополя и акации, будто свидетели и охранники, грозными исполинами стояли на страже памяти о былой удали инициаторов возведения нового града на этой девственной равнине, в излучине Волги.
Как Вольский ни крепился, ни отмахивался, а родной городок обрушил на него целый сонм воспоминаний. Вот тут он гонял на велике, у которого вечно слетала цепь. Там они с мальчишками собирали бычки, а потом смолокурили их в подъезде, пока дядя Егор не застукал их однажды и не отдубасил костылем, хрипло ругаясь: «Ироды, пожар устроить решили?! Без дома нас оставить удумали?! Ироды…»
Интернат, куда мать отдавала его…
Сергей знал, что он сейчас появится за поворотом, не хотел смотреть, но не смог отвести взгляд. Сердце Вольского забилось быстрее, как это бывало в детстве. Словно таксист сейчас остановится у входа и сдаст его туда на неделю. Эта мысль противными мурашками отозвалась на спине, окончательно выбив у него почву из-под ног.
А ведь в Москве ему казалось, что он давно излечил свои детские травмы… Он уже начал жалеть, что повелся на деньги, приняв предложение приехать сюда. И одновременно злился, уверяя себя, что справится. Что это всего лишь защитная реакция рептильного мозга, и париться причин нет! Он просто сделает свое дело и сразу уедет. Так что все: фокус на работе, со всей этой личной «побочкой» он разберется потом, дома, в Москве. А лучше после свадьбы…
Однако, вглядевшись повнимательнее в здание интерната, благо водитель притормозил на светофоре, он рассмотрел, что тот капитально заброшен: окна разбиты, ставни покосились. Это печальное состояние ненавистного с детства места доставило ему удовольствие. «Так тебе и надо! Сжечь его к чертям собачьим!» Вольский представил, что интернат горит яростным пламенем, а он в коротких штанишках, смотрит на огонь и подпрыгивает от радости. Такая, казалось бы, простая визуализация вернула ему душевное равновесие и внутреннее спокойствие.
Все эти ощущения он проживал в такси, по дороге в гостиницу после встречи с Ульяной. И вдруг – сильнейшая галлюцинация.
– Стой, тормози! – заорал он водителю. Тот утопил педаль в пол, заскрипели колодки. По улице, как настоящаяя, шла его первая любовь. Ровно в том же возрасте, лет 17–18. Один в один – глаза, ямочки, жесты. Он даже не удосужился сообразить, как такое возможно. Его буквально обожгло, когда, переходя дорогу, она скользнула взглядом по его такси.
Во рту пересохло, руки и ноги задрожали.
«Осторожно! Еще секунда, и поллюции не миновать», – иронизировал внутренний Критик, которому на эмоции всегда было плевать. За ними быстро скопилась небольшая пробка. Послышались нервные гудки. Таксист вопросительно посмотрел на Сергея через зеркало заднего вида.
– Где тут у вас можно выпить? – глухим голосом спросил Вольский. – Только чтоб народу немного и никакой самодеятельности.
Сто грамм коньяка сняли внутреннее напряжение. Вольский смог, наконец выдохнуть. Он не опьянел ни на йоту; все, что смог алкоголь – это расслабить его изнутри. Чтобы хоть как-то себя собрать, он стал думать о деле. Надо навести подробные справки об этой Ульяне. Слишком уж складно поет. Место в городе она занимает видное. Думаю, проблем не составит. Все, что он нашел в интернете, пока парил в небе, как архангел Гавриил, она плюс-минус подтвердила. Скандальные статьи о смерти мужа, большом наследстве, выходках пасынка – то в роли экстремального скейтера, то стритрейсера, то роупджампера, то вингсьютера.
– Да, он по нарастающей идет! – ухмыльнулся Вольский вслух, листая статьи, сохраненные на мобильном в папке «Избранное».
– Кто? – поинтересовался выпивающий рядом с ним солидной комплекции мужчина. Вольский нехотя оглянулся. Оба замерли в секундной сверке узнавания и неверия.
– Волька?! – первым опомнился мужчина.
– Соболенко? Соболь, ты?! – удивился Вольский.
Уж кому-кому, а Соболю он был по-настоящему рад. Одноклассники обнялись в искреннем порыве радости от неожиданной встречи. Бармен, почуяв щедрую добычу, тут же предложил обоим по пятьдесят граммов коньяка в подарок за счет заведения. И понеслось!
Вольский кайфанул, неожиданно уловив легкость юности, включившуюся в нем при виде закадычного друга детства и юности. Зачем он его потерял? Ах да, он же все перечеркнул, уезжая… все, что было с ним здесь когда-то, словно и сам факт своего рождения. А потом воссоздал себя, нового, как птица Феникс из пепла. И вот теперь неожиданно обнаружил, что в этом «всем» было сокровище, и, возможно, даже не одно? В памяти промелькнул знакомый образ за окном такси, и он снова почувствовал мгновенный ожог. Уже не такой сильный, но достаточный, чтобы признать его категорическую реальность. Черт знает почему, Вольского вдруг накрыла пьянящая радость. Словно у него появилась какая-то тайна, придающая ему веса и значимости. И это не имело никакого отношения к тому весу и значимости, которые демонстрировали часы на его руке – в эту самую минуту их, восхищенно причмокивая, разглядывал Соболь.
Вольскому хватило пяти минут, чтобы упаковать в словесную форму все 18 лет жизни вне Энска, а заодно объяснить, почему он снова здесь. Соболь ловил на лету, поскольку был совсем не таким простаком, как могло показаться с первого взгляда. Оказалось, что по долгу службы, да и просто как местный житель, он прекрасно знал, кто такие Власовы. Игорь Соболенко служил следователем в местных органах и не раз лично задерживал пасынка Ульяны.
– Он на всю голову отмороженный. Я капитально тебе сочувствую и сам лично встану перед тобой на колени, если ты, как мозгоправ, реально промоешь ему извилины. Ибо если так и дальше пойдет, то в лучшем случае он сам погибнет, в худшем – кого-то собьет или переедет. Вот зря она его то и дело отмазывает, посидел бы годик-другой – глядишь, одумался бы! Но, видать, совесть мучает перед мужем-покойничком… Наверное, обещала присматривать. Мачеха ж, как-никак!
У Вольского зазвонил мобильный.
– Легка на помине! – посмотрев на экран, отозвался Сергей. – Алло! Да, Ульяна.
Соболенко, подняв руки, отстранился, мол, «меня нет», «не мешаю!»
– Сергей, тут такое дело… Впрочем, ничего нового. Я еще утром с ним говорила… насчет вас. Вы, конечно, понимаете, он не в восторге, точнее сказать, в диком скепсисе… А сейчас… Словом, мы не можем его найти. Но, думаю, к ночи он объявится. Можно вас попросить быть у нас завтра… в шесть утра? Думаю, он еще будет спать, но тогда я наверняка смогу вас свести… – взволнованно тараторила Ульяна. Судя по тону, которым она разговаривала с нанятым сотрудником, она была скорее предпринимателем современной формации. Когда работодатель – не рабовладелец, и, несмотря на то что он платит тебе деньги, он уважает тебя, и от него исходят не приказы, а словно бы уважительные просьбы. Это было приятно и вызывало желание выкладываться по полной. А поскольку Сергей собирался вернуться в Москву завтра же ночным рейсом, то он готов буквально поселиться в комнате этого неуемного пасынка.
– Конечно, Ульяна, нет проблем. Ведь я здесь только ради этого, – пресекая необходимость дальнейших объяснений и уговоров, ответил Вольский. На том и порешили: завтра без пятнадцати шесть за ним заедет ее водитель.
Они попрощались, Вольский дал отбой и повернулся к Соболенко. Глаза того светились счастьем. Он поднял руку, растопырив пятерню.
– Значит, до пяти тридцати ты полностью в моем распоряжении!
Друзья ударили по рукам и засмеялись. Вольский не стал возражать, но глянул на циферблат с намерением свалить отсюда через часик, максимум – через два…
Таксист, сволочь, обманул. Через час в ресторане завыла под фанеру местная певичка. Пергидролем выбелены волосы, пара клочков короткой стрижки опалены голубым. Вероятно, под цвет глаз. Ее бьющая ослепительным блеском зеленая туника напомнила Вольскому зеркальный шар на школьных дискотеках. Дополняли сценический образ кожаные лосины и каблуки на платформе сантиметров пятнадцать, не меньше. Пела она средне, но от души, чем цепляла.
Соболь почему-то переводил взгляд с певички на Сергея и хитро посмеивался. Вольский недоумевал.
– Ты чего?
Соболенко не успел ответить. Закончив песню, певичка пошла на них прямой наводкой. Хотя Вольскому очень хотелось, чтобы она прошла мимо, он даже оглянулся назад, чтобы перепроверить, куда она могла бы прилуниться. Но за спиной никого не было. Они сидели на углу барной стойки.
Мадам подошла, по-хозяйски закинулась коньяком из рюмки Соболя. И, покосившись на Вольского, гораздо более низким голосом, чем только что пела, спросила:
– Ну и кто это с тобой?
– А угадай! – потирая руки, устроил викторину уже изрядно пьяненький Соболь.
Игорь Соболенко был запутавшимся «двоеженцем», но при этом отличным следаком, распутывавшим самые безнадежные дела. Он давно мог бы служить в Москве, если бы не жены, перетягивающие его как спортивный канат. Когда «канату» жизненно необходима была передышка, он приходил сюда. К ней – бывшей однокласснице – первой красавице школы, о которой тогда и мечтать не смел. Как не смеет и теперь, обвешанный женами и детьми. При этом Соболенко прекрасно понимал, что сейчас для нее он как раз и есть тот самый «рак», что на безрыбье – рыба. Обоих это устраивало: «без обязательств», «по старой дружбе», «для взаимного здоровья и отдохновения».
Заинтригованная, певичка внимательно посмотрела на Вольского. Он тоже уставился на нее с дурацкой улыбкой.
– Не может быть! – воскликнула она и просияла знакомой улыбкой, от которой слегка полоснуло в груди, как уже дважды сегодня.
Вольский с трудом проснулся. События минувшей ночи навязчиво крутились во сне, как заевшая пластинка:
– А угадай?
– Не может быть!
– А угадай?
– Не может быть!..
Вольский долго стоял под душем. Пусть формально, но все-таки сделал утренние асаны. Пытался медитировать… Но ничто не могло остановить поток воспоминаний вчерашнего дня, закончившегося лишь два часа назад в компании Соболя и певички: фраз, объятий, пьяных поцелуев, признаний… Все его техники по самовосстановлению, саморазбору и, как итог, изменению состояния не работали в этом чертовом городе. Здесь словно все стремилось снять с него кожу, вывернуть наизнанку и поднять всю муть со дна его души, куда он много лет не заглядывал, объявив это зоной «вне действия сети», и жил прекрасно.
Решив наплевать на все, он спустился в ресторан выпить кофе: надо было срочно собрать мозги в кучу. Двухчасовой сон после бурно проведенного «ночера» сил не прибавил, скорее наоборот. Вольский посмотрел на часы: через тридцать минут приедет водитель Ульяны. Надо быть в рабочей форме.
Итак, сегодня ему предстоит встреча с Прохором. Уже ясно как божий день, что легко не будет. Но и усложнять ситуацию раньше времени, завышая ее значимость, пожалуй, тоже не стоит.
В углу гостиничного ресторана беззвучно работал телик. Судя по дизайну телестудии, шпарили новости местного масштаба. Очередное ДТП… Бегущая строка заставила Вольского судорожно схватиться за мобильный.
Черт! Он за каким-то лешим вчера отключил звук.
Три пропущенных от Ольги и десять (!) от Ульяны. И еще с нескольких незнакомых номеров. Вольский набрал Ульяну, извинился за беззвучный режим, но она сразу его остановила.
– Просто приезжайте! Машина ждет у входа. Водитель вам уже знаком.
По дороге он написал сообщение Оле, для звонка было еще очень рано. Что ситуация неожиданно усложнилась. Насколько – он поймет в ближайшие пару часов и сразу позвонит ей. Попросил раньше времени не расстраиваться. Все-таки свадьба – раз в жизни, и лучше ничего не усложнять, а ловить кайф, ведь как «зачнешь», так и родится.
– Приехали!
«Недурно», – рассеянно подумал Сергей, идя за медсестрой по коридору частной ухоженной больницы. Не ожидал он от Энска такой прыти. У входа в палату сидел Ульянин охранник. Узнав Вольского, он открыл ему дверь. В центре просторной, наверняка по прейскуранту значащейся как ВИП, палаты, напичканной современными медицинскими приборами, стояла такая же «заряженная» кушетка. Ульяна выглядела неплохо, если не считать синяка в пол-лица и пары отсутствующих зубов – кажется, пятого и шестого. Заметив его взгляд, Ульяна махнула рукой.
– Коронки, ничего страшного.
Оба улыбнулись и подозвала его ближе. Он передвинул стул и подался вперед, предупредительно прикрыв рот рукой, боясь обжечь ее, и без того пострадавшую, запахом перегара. Хотя с утра он трижды чистил зубы, а по дороге жевал самую термоядерную жвачку, что была у него с собой для подобных случаев.
– Я не все вам вчера рассказала…
Вот оно, понял Вольский, – начинается самое интересное. Он знал, что пациенты зачастую вставали на путь исцеления самостоятельно, еще до встречи с психологом. Для этого достаточно было принять решение. Вольский называл это: «запустить процесс намерением». С человеком тут же начинали происходить всевозможные события, ведущие к встряске, перестройке или озарению, в котором тот жизненно нуждался. Заниматься профилактикой русский человек не любит. Будет терпеть до последнего, пока петух жареный не клюнет. Все мы любители крайностей и экстрима, что бы там о нас ни говорили. Есть, конечно, исключения, но их слишком мало, чтобы влиять на статистику разгильдяйского отношения к гигиене своего подсознания. Да что там говорить – он сам из числа таких! Словом, «сапожник без сапог».
– Я никогда никому этого не рассказывала. Даже мужу, царство ему небесное. Вы знаете, я даже рада, что это все случилось вчера. Я вдруг как в отпуске оказалась и… рыдала всю ночь. Сегодня аж дышать легче стало. Понимаете?
Вольский прекрасно все понимал, как и то, что эту аварию Ульяна «создала» себе сама – неосознанно, разумеется. Просто ни ее тело, ни психика больше не могли выносить того напряжения, в которое она себя вогнала. А вчера, когда она впервые кому-то (то есть ему, «неместному») выговорилась, ее броня словно дала трещину. И ей захотелось большего. Того самого отпуска, чтобы наконец расслабиться. Для человека, одержимого работой и связанного огромной ответственностью, болезнь – это, пожалуй, единственное «законное» основание, чтобы получить отдых. Точнее, разрешить его себе.
Бессознательное всегда за нас. Оно идет на поводу, но только до тех пор, пока мы не начинаем угрожать своей же системе. Как невидимая нянька, оно умеет усыпить, успокоить или, наоборот, подкинуть воспоминание, растревожить, чтобы обострить осознанность, заставить мобилизоваться. Вольский не понаслышке знал, насколько важно водить крепкую дружбу с подсознанием. Примеры его клиентов, как и его собственный, не раз доказывали, как важно вести работу над тем, чтобы сохранять контакт между сознанием и этой «всемогущей и всезнающей тьмой». Когда его клиент говорил, что не знает, чего хочет, не слышит себя, не понимает, кто он и куда ему дальше двигаться, Вольский понимал: речь шла именно о разрыве этого контакта. И, как «слесарь Потапов», он закатывал рукава и на ощупь, задавая вопросы, искал момент разрыва. Пока не находил.
– Тогда, на лестнице… это был Прохор. Я действительно держала в руке мобильный. Но не говорила, а листала фотографии. Уже подходила к лестнице, когда вдруг раздался этот шепот: «Сдохни!» В нем было столько затаенной злости. Я до сих пор слышу его во сне… Прохор толкнул скейт с такой силой, что он сбил меня, я потеряла равновесие и… по-ка-ти-лась…
Ульяна замерла на мгновение, возможно, задумавшись о потерянном малыше, и слезы полились из ее глаз. Впервые за долгое время она не сопротивлялась им, не таила, не прятала. Она даже не торопилась их вытирать – они просто текли-текли…
– Я его прикрыла. Думала, он будет благодарен, что избежал наказания и гнева отца. Даже не представляю, что бы тогда было… и представлять не хочу… Думала, эта тайна сделает нас как бы заговорщиками, сблизит, что ли. Ему ж было тогда тринадцать. Все эти фильмы про шпионов, ну, вы понимаете?
Ульяна глубоко вздохнула. Еще бы! носить в себе тайну почти пять лет. Для женщин это непросто, они – экстраверты, им важно выговариваться. Особенно о том, что причиняет боль.
Вольский прекрасно это понимал. Последствия загульно-бессонной ночи как рукой сняло. Он был сейчас в отличной рабочей форме. Помечал в блокноте ключевые моменты рассказа и свои наблюдения за ней самой. То, как она рассказывает, куда и на что смотрит. Во всем этом было не меньше информации о ней и той ситуации, чем в ее словах.
– Расскажите о матери Прохора. Ее отношениях с сыном. Все, что знаете…
Ульяна задумалась.
– Знаю я немного. Андрей, муж, к моему переезду убрал все их совместные фото и альбомы на чердак. Я узнала об этом случайно. Как-то Прохор обмолвился в очередном своем выпаде в мой адрес, что, мол, отец из-за меня вычеркнул мать даже из памяти. Потом я как-то решила прибраться на чердаке. Выкинуть старье или что-то еще… и нашла их. Что я могу сказать? Милая женщина… ничего особенного. На фото мы все милые и счастливые. Обычные фото, как у всех. Свадьба, путешествия, дни рождения. Ребенок родился, первые шаги…
– Чем она занималась?
– Не знаю. Думаю, как и я до смерти Андрея, была просто его женой, домохозяйкой, мамой… – просто ответила она.
– Перед встречей с Прохором я хотел бы взглянуть на этот фотоархив на вашем чердаке, не возражаете? – осторожно спросил Вольский.
– Если это поможет, конечно. Я позвоню Гульнаре, домработнице, она вам покажет. – Она взяла мобильный с тумбочки.
– А что случилось вчера, что за ДТП? – Сергей наконец задал вопрос, с которого собирался начать. – По местным новостям даже показали.
– Им только повод дай! – неожиданно в голосе Ульяны появились металлические ноты. Она замолчала, с ненавистью глядя в одну в точку.
За дверью послышался шум, мужские голоса, один из них показался Сергею знакомым. Дверь открылась: на пороге стоял Соболь – взъерошенный, суетливый и при погонах. Хотел было по форме представиться Ульяне, хотя они прекрасно были знакомы. Но замер при виде Вольского.
– Ты как тут? – удивился он, увидев Сергея в дверях.
– Работаю, а ты?
– И я! – еще сильнее удивился Соболь. – Звоню, трубку не берешь.
– Да, на беззвучку вчера случайно поставил. – Сергей оглянулся на Ульяну, словно и ей еще раз дал понять: мол, видите, не вру! Но тут же спохватился, поймав ее удивленный взгляд.
– Да вот знакомого вчера случайно встретил, – показывая на Соболенко, стал торопливо объяснять Вольский, – представляете?! Познакомились как-то… в Москве.
– Ты на стажировку, кажется, тогда приезжал? – обратился, выразительно глядя на Соболя, Вольский. Тот, не дурак, подхватил тему, хоть и не понимал, что к чему.
– Да, точно. На стажировку, – подтвердил Соболенко.
– И вот сейчас опять встретились. Хотя что тут удивляться – город маленький! – засмеялся Вольский.
– Что правда, то правда, – оценив состояние Ульяны, проговорил Соболенко и бегло осмотрел палату.
Ульяну, кажется, убедила эта мизансцена. Она улыбнулась, попросила пятиминутный перерыв и вызвала санитарку. В дверях Вольский жестом показал ей: позвоню. Она кивнула в ответ.
Вся эта современная палата, Ульяна, его, такое привычное, рабочее состояние создавали ощущение, что вот он сейчас выйдет, а там бурлит Москва – город людей без прошлого. Часто создающих себя с нуля или даже из минуса. Выстраивающих личный бренд, планирующих свое будущее на год, на пять, десять лет, а некоторые – и на «жизнь после смерти» того дела, которое они развивают сейчас, готовых работать со своими детскими травмами, чтобы расти, становиться успешнее. Но с появлением Соболенко эта приятная иллюзия вмиг улетучилась.
В коридоре Вольский с облегчением выдохнул. Благодарно пожал Соболенко руку. Тот неодобрительно покачал головой. Вольский развел руками.
– Так вышло. Я не специально!
– Пойдем-ка покурим, – безапелляционным тоном приказал Соболенко. И это был уже совсем другой Соболенко, совсем не тот, с которым он вчера пил и клялся в вечной дружбе «до гроба». Что погоны с людьми делают!
Пока шли на выход, позвонила Оля: судя по сонному голосу, проснулась только тревожная часть ее мозга, а глаза открыться еще не успели. Нашарив рукой мобильный, она просто нажала вызов его номера, который в списке звонков стоял многократно последним.
– У тебя все хорошо? Я звонила весь вечер… – спросила она капризным тоном любимой женщины.
– Милая, клиент оказался сложнее, чем я думал. Представляешь, я с ним еще даже не виделся. Но, думаю, сегодня все получится…
– Как еще не виделся? – Сонливость как рукой сняло, Оля подскочила на кровати.
– Ты, главное, не нагнетай. Я все решу. Мы все успеем. Ты же мне веришь? – ласково ответил он, прикрыв рот рукой, чтобы Соболенко не грел уши, но тот все равно их яростно грел. Ему было дико интересно, как его успешный друг-психотерапевт разруливает вопрос со своей дамой сердца, ибо сам он в этом оставался категорическим профаном.
– Но милый… У тебя примерка завтра вечером. Им же потом еще нужно время, чтобы дошить! – Оле удалось сдержать волну негодования, но позиций она не сдавала.
– Да что там мерить? Они все мои габариты знают, они ж обмерили меня уже со всех сторон. Мне кажется, твои портные даже размеры моего члена во всех его жизненных стадиях знают! – воскликнул Вольский, и Соболенко заржал, чем обнаружил свою откровенную неделикатность, свойственную, впрочем, многим местным жителям.
Вольский показал ему кулак, чтоб тот заткнулся. Соболенко прикрыл рот рукой, отчего ему стало еще смешнее, прямо как в школе на последней парте, когда учитель делает тебе угрожающее замечание, ты обещаешь исправиться, но организм хочет еще больше свободы и бунта.
В трубке послышался Олин смех, враз окутавший сознание Сергея московской реальностью; захотелось к ней под бочок, такой родной и теплый.
– Короче, давай им отмашку, чтоб шили как есть, по первым примеркам. А я обещаю не растолстеть и не похудеть за эти пару дней… – повел он разговор к завершению, ибо они уже вышли на крыльцо больницы.
– Еще два дня?! – с ужасом переспросила Оля.
– Да, любовь любимая, оторвись там без меня, только помни, у тебя есть жених! – с ободряющей строгостью и одновременно нежно заключил Вольский.
– Ладно! Люблю тебя, – улыбаясь, ответила Оля и дала отбой.
Соболенко громко выдохнул, словно это не Вольский, а он сам только что провел сложнейшие переговоры. Сергей усмехнулся.
– «Любовь любимая» – круто! Я тоже так хочу! – с восхищением воскликнул Соболь. – Слушай, брат, а есть такие курсы, где учат вот так с бабами разруливать – чтоб все по-твоему, а тебе бы за это ничего не было?
Похоже, ведущий следователь Энска заинтересовался вопросом всерьез.
– Игорян, запомни, мы сейчас живем во времена учителей – сегодня каждая собака кого-то чему-то учит! Интернетом пользоваться умеешь? – спросил Вольский.
– Ну, – со всей серьезностью ответил Соболенко.
– Вот и поищи там. Если в Энске таких курсов не найдешь, то наверняка онлайн что-то отыщется. Хорош уже в дореволюционном сознании топтаться. Вон у нас… у вас то есть уже какие больнички строят, все по последнему слову медицинского оснащения! – Вольский кивнул на крыльцо.
В этот момент из дверей больницы выскочила молоденькая медсестричка. Они мельком улыбнулись друг другу.
– Че, серьезно?! Не чешешь мне по ушам? – доставая сигаретку и хитро прищурив глаз, поинтересовался Соболенко. Сейчас он был таким же, как в детстве и вчера в баре, – потешным, любопытным, наивным и смекалистым одновременно, чем всегда нравился Сергею.
– Соболь, ты бы уже сгонял в Москву и сам все увидел! Когда в последний раз выезжал из Энска? – спросил Вольский.
– Вообще-то следователь здесь я, чтобы такие вопросы задавать, – заметил Соболенко, и друзья засмеялись. Игорь повертел сигарету в руках, задумался.
– В лагерь, на Черное море… матери тогда путевка от завода на халяву досталась… – наконец вытащил он факт из дремавшей памяти и сам ему удивился. – Зато своих я и в Турцию отправлял, и в Египет, по очереди… Понимаешь, тут между нами и бабами ключевая разница – они все время чего-то хотят! Ну, че мне это море? У нас Волга какая прекрасная со всех сторон течет, купайся не хочу. Да и когда купаться-то? Дел по горло.
Было видно, что он расстроился. Сам себя накрутил.
– Вот я обязан сейчас тебя расспросить, что ты делал в такую рань в палате пострадавшей во вчерашнем ДТП Власовой Ульяны Юрьевны? Понимаешь? А ты мне курсы, море… Рассказывай давай все по существу! Разбередил мне душу, сволочь. Ведь не хотел, а придется опять сегодня изменить сразу обеим женам, чтобы успокоиться.
Вольский от души рассмеялся и приобнял друга за плечо. Соболенко закурил и протянул Вольскому открытую пачку. Но тот покачал головой.
– Спасибо, Игорян, не курю.
– Ну и кто ты после этого? Бесишь, Серега, понимаешь? – Соболенко с досадой выплюнул тлеющий окурок и раздавил его ногой.