Mine üle audioraamatule
Деревушка, небольшая и вымирающая, располагалась в низине. Летом – утопающая в зелени яблочных садов, осенью – в непролазной грязи, зимой – в похоронном саване снегов, весной – затопляемая потоками талой воды и глинистой жижи. Сейчас середина октября, самое мерзопакостное время, когда деревья стоят во всей своей тощей неприглядной наготе, а под ногами чавкает сочно и противно. Я не позаботился о резиновых сапогах и теперь, чертыхаясь, скользил в сверкающем месиве по направлению к нужному мне дому.
И вот упираюсь в бревенчатую избу, обветшалую и словно забытую всем миром. На чудом сохранившейся табличке вижу изъеденную ржавчиной семерку. Я никогда не считал себя суеверным, но сейчас грустно усмехаюсь, думая о том, что подобная магическая цифра вряд ли приносила счастье этой семье…
Лицо женщины было матовое и серое, как изжеванная бумага, взгляд – бесцветный и пустой. Льняные, с желтоватым отливом волосы, убранные назад и прихваченные стальными заколками, не расчесывались уже давно. Женщина равнодушно посмотрела на удостоверение частного детектива в моей руке, пожала плечами, произнесла с мертвым спокойствием:
– И что вы пришли? Зачем? Мне уже сообщили, что он сбежал…
Честно говоря, я несколько растерялся, столкнувшись со столь неожиданной реакцией. Слезы, истерики, оскорбления, приказания немедленно уйти, даже рукоприкладство я воспринимал вполне привычно и мог просчитывать свои последующие шаги. Здесь же…
– Кто сбежал? – переспросил я. – Я говорю о вашем внуке.
– И я о нем. Вроде бы его звали Саша.
– Да, Саша, Саша Стрелков, – закивал я. – Вы ведь Зоя Алексеевна Стрелкова?
– Зоя Алексеевна? – Она словно на вкус пробовала свое имя. – Да, так меня зовут…
– Следствие интересуют подробности этого дела. Может быть, вы?..
– Я?.. Почему я? Меня не интересуют никакие подробности.
– Кажется, я что-то недопонимаю, – затряс головой я. – Саша Стрелков действительно ваш внук?
Она жевала свои сухие губы. Страшная отрешенность читалась на ее землистом измученном лице. На меня начинала давить ирреальность происходящего.
– Зоя Алексеевна, он на самом деле ваш внук? – повторил вопрос я.
– Внук?.. Почему внук?.. Он сын моей дочери… – отвечала она.
– Разумеется.
– Но это еще ничего не значит…
– Почему?
– Потому… Потому, что я не хочу говорить о своей дочери. Потому, что я живу лишь для того, чтобы забыть ее.
– Забыть Лену Стрелкову? – Я уже едва сдерживался. Передо мной стояла сумасшедшая.
– Да, забыть Лену Стрелкову. Забыть все, что с ней связано.
– Лена – ваша родная дочь?
– Лена – моя родная дочь. Самая родная. И мне стыдно, что в ней текла моя кровь.
Земля качнулась у меня под ногами, глаза застлал серый туман, и из него вновь выплыло лицо Зои Алексеевны Стрелковой, но теперь это было лицо уродливой жестокой старухи.
– Поймите, я задаю эти вопросы не из праздного любопытства, – сказал я, что есть сил отгоняя жуткое видение. – Сведения нужны для поиска мальчика.
– Да, поиска мальчика… Ищите… Только чем могу помочь я?..
– Давайте для начала пройдем в дом. – Я предпринял робкую попытку к сближению.
– В дом?! – испуганно воскликнула Зоя Алексеевна. – Зачем вам нужен мой дом? Там не осталось ничего ни от Лены, ни тем более… Она убежала отсюда пятнадцать лет назад, едва закончив школу. И с тех пор ни разу не навестила меня. Я узнала, что у нее есть ребенок, вместе с известием о ее смерти.
– Вы не знаете, кто отец мальчика?
– Отец мальчика?
Я уже свыкся с ее манерой переспрашивать и повторять мои слова.
– Я не знаю этого. И не стремлюсь узнать.
– Но ведь что-то толкнуло вашу дочь сбежать из дома?
– Вы говорите о моей дочери? О моей дочери Лене?.. Она была просто неблагодарной… Неблагодарной и глупой, как все подростки ее возраста…
– А не было ли другой причины? – отважился я.
– Другой причины? – Зоя Алексеевна смотрела куда-то вдаль, мимо меня. – А какая может быть еще причина? – шелестели ее безжизненные губы. – Они все неблагодарны и глупы… И еще жестоки к людям, их растившим…
– Нет, причина гораздо проще, – перешел я в наступление, уже не думая о последствиях. – Если я не ошибаюсь, Лене в момент побега было шестнадцать или семнадцать лет. А девушки в этом возрасте уже активно интересуются противоположным полом.
Она не закричала. И не захлопнула дверь перед моим носом. Но ее слова, произнесенные так же тихо и ровно, обожгли мой слух.
– Хотите сказать, что все они шлюхи?
– Это неправильное слово, – осторожно ввернул я. – Если молоденькая девушка и идет по рукам, то делает это не вполне сознательно. И очень сильно страдает от каждой такой связи. А в глубине души все равно мечтает о принце и о том, что называется «большим и светлым».
Зоя Алексеевна недоверчиво выслушала меня.
– Я вам не верю, – ответила она. – Вы судите обо всех по себе. И защищаете разврат, потому что сами не упустите такой возможности. В шестнадцать лет они уже могут отвечать за свои поступки, и те сучки, которые прыгают из койки в койку, поступают так вполне осознанно.
– Ну, раз так, то в них течет испорченная кровь, – сдался я. Общение с Зоей Алексеевной стало совершенно невыносимым.
– Испорченная кровь?.. – Женщина задумалась с приоткрытым ртом. – Нет, в ней не было испорченной крови. И она никогда не была шлюхой. Всего лишь неразумным ребенком. И слишком доверчивой к людям…
И я заговорил. Мне не нравился мой голос. В нем не было сочувствия, лишь холодный расчет и торжество охотника, загнавшего жертву в угол.
– Лена убежала отсюда не одна. Не отрицайте, Зоя Алексеевна, это пустое. Всегда рядом с юной девушкой найдется какой-нибудь парень. И все начинается вполне безобидно: с прогулок под луной и первых поцелуев. Так было раньше, так будет впредь. Вспомните себя и постарайтесь понять свою дочь хотя бы… хотя бы после ее смерти…
Я больше не видел перед собой чудовищного монстра. Я видел вполне обыденную картину. По рыхлым, измятым щекам женщины, оставляя влажные бороздки, текли слезы. Голос ее звучал по-прежнему тихо, но безутешно горько.
– Она… Леночка… всегда росла глупой девчонкой… И никогда не слушала меня… Считала себя слишком взрослой и умной… А в результате… Ее соблазнил и увез отсюда парень, старше ее на десять лет… Влюбилась, и ей ничто… А какой позор мне… матери…
– Кто он такой? – ухватился я.
– Он?.. Не знаю… Откуда мне знать?.. Она всегда мнила себя слишком самостоятельной… И ничего мне не рассказывала…
– Этот парень мог быть отцом Саши?
– Отцом Саши?.. Отцом Саши мог быть кто угодно… Прошу, не мучьте меня больше… – И она, ухватившись за скобу двери, потянула ее на себя.
Какое-то время я все же удерживал дверь, что-то оживленно говоря. И будто вознагражденный за свое упорство, вновь услышал голос женщины, напомнивший мне шелест отживших осенних листьев.
– Я всю жизнь проработала в школе, воспитывала детей. У меня много почетных грамот и даже медаль… Но что они мне?.. Меня не навестил ни один мой ученик… Никто из тех, кого я выпустила в большую жизнь… И пусть. Зачем обижаться? Кто они мне? Чужие. Все чужие. Все, кого я помню наперечет, по именам и фамилиям. Бессовестные и неблагодарные…
Сама она имела такой вид, точно прожила всю жизнь и только в конце ее, обернувшись назад, не смогла объяснить себе, зачем и ради чего все это было нужно. И немым упреком стояла перед ней судьба родной дочери, которую она тоже не смогла воспитать человеком.
Дойдя до калитки, я бросил короткий прощальный взгляд на дом. Нет, она не наблюдала за мной, притаившись за занавеской, и вряд ли, вновь оставшись одна, задумалась о визите незнакомца. Зато краем глаза я уловил нечто, заставившее сердце биться сильнее. Навалившись двумя некогда сильными руками на покосившийся плетень, от соседнего дома в мою сторону смотрел кряжистый кривоногий человек. Мрачные и тяжелые черты его лица скрывала белая спутанная борода, а в запавших глазах таилась робкая надежда на исцеление.
Предположение было изрядно фантастическим, и никаких иллюзий, что оно оправдается, я не питал. Однако ноги сами понесли меня. Я обогнул дом Зои Алексеевны Стрелковой и приблизился к соседнему, на вид такому же заброшенному, давно покинутому. Кривоногий бородач, казалось, не проявлял ни малейшего интереса к моему маневру.
– Закуривай, отец, – предложил я, по-блатному кривя рот и протягивая пачку сигарет.
Сосед невозмутимо залез в нее скрюченными артритом пальцами, подцепил одну, отправил ее в седые джунгли. Тут же я поднес огонька. На этот раз седобородый одобрительно кивнул, но продолжал хранить гордое молчание.
– Сына-то давно не видел, отец?
Я не имел понятия, есть ли у старика сын, а если и есть, имеет ли он отношение к побегу Лены Стрелковой, но опыт подсказывал мне, что в таких маленьких деревеньках жители если и не породнились друг с другом, то знают о земляках каждую мелочь. Особенно соседи.
Шелохнулись кустистые, словно припорошенные инеем брови бородача, на меня без интереса взглянули два мутных глаза.
– Сына, говоришь, чужак? Сам-то кем бушь?
– Дружком его давнишним.
– Ну-ну, – протянул седобородый недоверчиво. – А я Петром Евсеичем, батей этого мудака. Дружок, говоришь?
– Дружок, дружок, Петр Евсеич, – горячо заверил я.
– Дружков я повидал на веку, знаю. Иной так представится, а опосля корки достанет.
– Обижаешь, отец…
– Обидчив ты больно, чужак, – загудел Петр Евсеич. – По кой бес к соседям тогда ломился? Что у Зойки интересного? Небось справки наводил?
Излишняя подозрительность седобородого не предвещала ничего хорошего.
– Бросьте, Петр Евсеич, домом спутался. С вашим сынком давно не якшался, вот и запамятовал, где он обитает, – ответил я, подхалимски лыбясь. Но мне не давала покоя мысль, что говорить, если мнительный Петр Евсеич вдруг догадается спросить у меня, как зовут его сына. Мне повезло.
– Ну, коли так, домом спутаться не грех. Сам, быват, в потемках, перебравши немного… Вчера, например… – прозвучал тонкий намек. – А чё до сынка, мне он не докладывает, где шастат. Взросел ужо, ума б еще набраться. Как откинулся с зоны месяца три назад, всего раз здесь побывал. И опять в город. Дружков у него, видать, там много. Да и ты мне баки не заливай. Чё я за отец, когда родного сына задарма сдаю?..
– Ну, Петр Евсеич, так совсем не пойдет, – обиделся я в очередной раз. – Я к тебе и сынку твоему со всей душой, а ты меня за редиску держишь… Самогон у вас здесь где продается? Гляжу, болеешь ты шибко…
Все происходит как по взмаху волшебной палочки. Минут через пятнадцать действие разворачивается уже в его темной неубранной избе, где каждый угол пропах самосадом, мужским потом, мышами и мочой. В качестве гвоздя программы – бутыль с чем-то мутно-зеленым и для внутреннего употребления непригодным. Гостеприимный хозяин, давясь, вломил в себя содержимое граненого стакана, закусил долькой чеснока и бросился облегчать отравленный желудок в открытое окно. Лишь с третьей попытки ему удалось удержать в себе заветные двести грамм. Этого ему оказалось достаточно, чтобы побороть похмелье и сделаться мертвецки пьяным.
– Б…и! – зарычал он, шарахнув кулаком по столу. – Все бабы – б… Возьми мою, коли хошь… Чё ей здесь не жилось?! Нет, попутал ее черт в актрисы лезть, спать с каждым встречным! Ну и чё?! Прирезали стерву! Где она и где я, спросишь?! А вот он, вот он я! – И, воспарив над столом, Петр Евсеич треснул себя кулаком в грудь. – А соседских возьми, ну, Зойку, к которой щас стучался. Училка хренова, откуда она здесь объявилась? Из города! Наблудила, приехала с брюхом, а мужа – ищи-свищи! Развращает город, все в нем – б… Моего Сашку воспитывать взялась, наша-то мамка уже окочурилась. А потом и Леночку свою, тоже б…
Возникшая пауза уходит на новое наполнение стаканов. По избе разливается ядовитый запах сивухи. Воспользовавшись моментом, когда хозяин, снося все на своем пути, вновь ринулся к окну, я без сожалений отправил свою порцию под стол.
– Так эта Зойка – б… – донеслось до меня сквозь надрывный рвотный кашель и чих. – На моего олуха бочку катила, будто таскал он ейну дочку на сеновал, а там по полной программе… Брехня, да и только! Сама, шалава малолетняя, кого хошь могла… Помню, как ее городские по очереди… На тачках приехали, с вином, с водкой, шашлыки на природе пожрать. Мне еще стаканчик налили… А мой охламон за нее и вступился. Пырнули его ножом в брюхо, да, видать, мало. Как отлежался, так похватали они с Ленкой манатки и в город съехали. В институт, дескать, поступать, а на самом деле – развратничать. Б… – они б… и есть!
Его лицо под всклокоченной белой бородой пылало, как очаг в каморке у старого Карло. Почему у Карло? От адского пойла, вони и воплей хозяина меня начало штормить. Старый Карло тоже был отцом, выстругавшим своего Буратино. Уголовника Сашку в свое время тоже выстругали. И очень легко бросили.
После третьего возлияния гневная отцовская тирада достигает своего апогея.
– Дурак твой дружок, нелюдь и нехристь, так ему и передай! Никто из нашего рода, из Солонковых, зэком не был. Мой отец землю пахал, его отец землю пахал, я механизатор! А этот вор! И ладно б для себя тащил, а он для бабы… В этом-то я не сомневаюсь! Или для Ленки своей, или для какой другой б…! Б…, они до добра не доведут, попомни мои слова, сопляк! Сколько баб, столько и б…
Так же внезапно запал перегорает. Петр Евсеич, умолкнув, делает несколько неверных шагов к столу, любовно ласкает бутыль с остатками самогона и, издав воинственный клич, швыряет ею в меня. После чего, полностью умиротворенный, сворачивается калачиком прямо на полу.
Увернувшись каким-то чудом, я обильно потел и размышлял о том, что расследование разворачивается подозрительно быстро, напоминая шахматную партию, в которой каждый новый ход результативен. А это уже само по себе странно.
Хибара, развалюха, лачуга… Как-нибудь на досуге продолжите этот синонимический ряд. Глядя на этот полусарай-полудом, трудно было поверить, что тут еще могут жить люди. А совсем поблизости, словно жестокая насмешка, росли особняки нуворишей, поедали бесхозный пустырь сооружения из стекла и бетона.
Девушка, открывшая дверь, испуганно и близоруко всматривалась в полумрак сеней. Маленького росточка, с болезненно впалой грудью, неровными зубами и рябоватыми щечками. Глаза цвета болотной жижи косили за стеклами очков.
– Вы, наверное, ошиблись, – произнесла она робко. – Если, конечно, не из…
– А если из нее?
Благоговение перед блюстителем порядка оживило маленькое некрасивое личико. Посторонившись, девушка впустила меня, даже не взглянув в документы.
– Я соседка… Леночкина соседка… Зина Куличок… Просто Зина… – затараторила она, икая от волнения. – У меня уже были… приходили от вас… Спрашивали про Сашу… И про Леночку тоже… Боже, как жалко… Какое… Какое несчастье!..
Я не слушал ее, глазея по сторонам. Кровать, комод, стол, несколько стульев. Вроде бы и не старые, но вся мебель выглядела здесь запыленной и ветхой, как и сама хозяйка. Монашка, добровольно заточившая себя в эту убогую келью. Отшельница, отказавшаяся от света и общества людей, но неосознанно тянущаяся к ним.
– Я пришел поговорить о Саше Стрелкове, – прервал я причитания Зины.
– Да-да, конечно, – виновато пробормотала она. – Я знаю, что он сбежал. От ваших товарищей. Но здесь он не появлялся.
– А мог бы?
– Конечно. Куда ему еще идти? Я бы сразу же сообщила вам.
– Как я понял, вы единственный человек после Лены, который может что-то рассказать о Саше Стрелкове и, в частности, о том времени, когда вы жили все вместе.
Мои слова польстили Зине.
– Саша был замечательный мальчик, – с романтическим блеском в косящих глазах заговорила она. – Пусть он не ходил в детский садик, Леночка и я сами растили его, он ничуть не был избалованным. Зато Саша избежал общения со сверстниками в том возрасте, когда дети еще плохо разбирают, что хорошо и что плохо. Ведь в садик ходят дети разных родителей, и мало ли что они впитывают и приносят из семьи? А вот к школе Саша был полностью готов, и мы с Леночкой были уверены, что ему не грозит попасть в дурную компанию. Он уже мог делить мир на плохое и хорошее, черное и белое. Саша очень тонко чувствовал прекрасное и отторгал грязь.
– Извините, Зина, – оборвал я ее восторженное повествование. – Я имел долгий разговор с заведующей по воспитательной работе Жанной Гриневской, которая тоже успела познакомиться с Сашей, и с тех пор мне не дает покоя один вопрос. Может, я и заблуждаюсь, но интересы ребенка его возраста мне представляются несколько иными. Просто я вспоминаю себя.
Я выразительно посмотрел на Зину Куличок, и девушка вся затрепетала, подавшись вперед.
– Его увлечение Библией – это что, противоядие от уличных шалостей, детского мата, показа гениталий? – полюбопытствовал я. – Помните, была такая игра в «доктора»? И самое главное: ведь это вы обратили его детский ум к Богу?
– Да, я, – не моргнув глазом, призналась девушка и сладко заулыбалась, погружаясь в родную стихию. – И не вижу в этом никакого греха. Тема Добра и Зла вечна, она сопровождает нас с рождения до смерти, а Библия учит только добру и милосердию.
– Еще как, – тяжело вздохнул я. – Но спустимся на грешную землю. Все-таки я мент, и мой удел – расследовать преступления. Вы мне поможете?
– Конечно… Извините… Мне так неловко, что я начала этот разговор. Но боюсь, вы заблуждаетесь насчет Саши, если решили, будто он рос каким-то… зацикленным. Саша был разносторонне развит. И как все ребята, любил шумные игры. А потом умерла Леночка, и наступила ночь.
– Саша случайно не был свидетелем ее гибели? – поинтересовался я.
Зина смертельно побледнела и отрицательно затрясла головой. Попятилась назад, задела за ножку стола и едва не упала. Но почему-то это ее неловкое движение мне показалось каким-то наигранным.
– Вера в Бога помогла Саше справиться с несчастьем, – приступила к рассказу соседка, морща узкий лобик и проводя внезапно увлажнившимися ладонями по застиранному домашнему халатику. Никакой таинственности и женственности не присутствовало в ее жестах, что-то болезненное, старушечье угадывалось за ними. – Саша ведь был уверен, что Леночка попадет в рай и познает вечное блаженство. Да, именно туда стремимся все мы, живя этой греховной жизнью. Но только не подумайте, что Саша, найдя для себя такое объяснение, был бессердечен. Он очень сильно страдал и винил в случившемся в первую очередь себя. Поэтому он и замкнулся в себе, отгородился от внешнего мира.
– В чем же заключалось это чувство вины? – удивился я.
– Саша задержался на улице, играл с ребятами в парке, – пояснила девушка. – Если бы он пришел вовремя, ничего бы не произошло. Он бы еще успел разбудить Леночку…
– А не кажется ли вам, Зина, что осознание собственной вины – слишком сложное чувство для восьмилетнего паренька?
– Нет, что вы… Саша был очень развит.
– Жаль… Еще классик говорил про горе от излишнего количества серых клеток, – произнес я в пустоту, встряхнулся, возвращаясь в настоящее. – Сколько вы прожили здесь с Леной Стрелковой?
– Семь лет. Почти что восемь. Саша был тогда совсем крохотный, – ответила соседка.
– А как вы познакомились с ней?
– С Леночкой? – переспросила Зина, и вновь накатившее волнение помешало гладкому изложению событий. – Я только приехала в этот город… стояла с чемоданами… В общежитие устроиться было нельзя… нужна справка с места работы. А на работу не брали без прописки… Сами понимаете, замкнутый круг… И тут Леночка… Она была так необыкновенно добра… Пожалела меня… Пустила к себе пожить… И помогла с работой…
– Так просто, без прописки? – совершенно не к месту усмехнулся я.
Монашка отчаянно покраснела.
– Н-нет… Она… Она…
– Вот так просто прописала у себя первую встречную?
– Зачем?.. Зачем вы так? У меня не было никаких дурных мыслей. И вы совсем не знали Леночку. Она… Она могла поделиться последним…
Зина отвернулась к комоду, выдвинула нижний ящик. Я видел в висящем на стене зеркале ее лицо. Девушка из последних сил пыталась удержать слезы.
– Я немножко рисую, – вымолвила она стыдливо. – И как-то сделала Леночкин портрет. Я считала ее самой близкой подругой…
Любительский портрет на обычной белой картонке был выполнен цветными мелками. Может, рисуя, Зина польстила своей подруге, но и без этого становилось ясно, что Лена Стрелкова была живым воплощением молодости и жизнелюбия. Она смеется, запрокинув голову. И складывается ощущение, что трепещут ее белокурые, рассыпавшиеся по плечам волосы, задорным блеском лучатся поразительно голубые глаза и даже вздергивается аккуратный любопытный носик.
Кажется нелепым, что эта красивая молодая женщина жила в такой халупе – однокомнатной, перегороженной лишь фанерой, и диким то, что она умерла…
– Она была больше чем привлекательна, – произнес я. – Я не поверю, что у нее не было любовника…
Наблюдаю за девушкой. Она болезненно закусывает губы, краска смущения ударяет ей в лицо.
– Почему вы все, мужчины, так говорите?! Готовы представить каждую женщину…
– Это всего-навсего жизнь. Если хотите, физиология. И никакого греха в этом нет. Разве забыли, «и благословил их Бог, говоря: плодитесь и размножайтесь»?
Она тряслась всем своим щуплым тельцем.
– Нет! Если бы так… Но ведь вы… Ведь вы сами ищете в людях, наоборот, самое постыдное, гнусное, низменное… То, что называется блудом и пороком! Конечно, у Леночки могло быть много мужчин, и будь она другой, давно бы жила со своей красотой в каком-нибудь из тех особняков! Но у Леночки была чистая душа! Она любила своего сына и всего одного мужчину!
– Который был отцом ее ребенка?
– Да!
– С которым она сбежала от своей матери?
– Да!
– Но который потом сбился с пути истинного и стал вором и уголовником? – окончил я на полтона ниже.
Жалко исказилось рябоватое птичье личико.
– Нет… Неправда… Этот человек давно умер… Они даже не успели пожениться…
– А сын?
– Саша?.. Саша родился позже. Леночка так назвала его в память об отце…
– И тем не менее я предпочел бы услышать эту историю со всеми подробностями, – заявил я официальным тоном.
Первой реакцией Зины был привычный, столь ожидаемый мною испуг, но в следующий момент ее косящие глаза приобрели мечтательное выражение, способное вызвать у натур более чувствительных, нежели я, приступ слащавого умиления и жалости.
– Я немножко пишу, – в очередной раз отважилась признаться девушка. – И запоминала все Леночкины истории. Не знаю, как бы отнеслась она, но потом я записывала их. Может, мне повезет и я издам это произведение в серии «Любовный роман»…
Суетливое метание в четырех стенах, шум выдвигаемых ящиков, шорох перекладываемых бумаг – и Зина протягивает мне толстенную амбарную книгу с искусно выполненным заголовком: «Истинные чувства». Я принимаю рукопись, обещаю непременно вернуть по прочтении и погружаюсь в уныние, предчувствуя скорую пытку.
– С кем Лена еще поддерживала отношения?
Девушка лихорадочно соображала, закатив глаза под потолок.
– Не знаю… Даже не знаю, что вам и ответить. Леночка жила очень замкнуто, много читала, воспитывала Сашу и еще… мы часто говорили с ней о Боге…
Меня разобрал смех, и, лишь собрав всю волю в кулак, я смог подавить начинающуюся истерику. Я вспоминал смеющееся лицо на портрете, и, провались я на месте, это лицо никак не могло принадлежать мрачной богопослушной затворнице. Я ощущал, что с самого начала меня очень умело водят за нос.
– Так неужели, кроме вас, ей никто не был близок?
– Была… Была одна преподавательница. Из университета, где училась Леночка.
– И кто же эта преподавательница? – На этот раз от собственного бессилия я рассмеялся.
– Тамара Ивановна Белецкая. По литературе. Леночка часто навещала ее. А однажды брала меня.
– И вы помните адрес? – наседал я.
– Конечно… Точнее… – путалась монашка. – Какая улица, дом… Совсем не знаю. Но расположены… Сейчас я объясню.
Перед уходом я осмотрел газовую плиту, находящуюся в том же помещении за занавеской, и дверной замок. Аналогичные замки без труда открываются гнутым гвоздем. Зина наблюдала за мной с нарастающим волнением.
– Вы… Вы сомневаетесь, что с Леночкой произошел несчастный случай? – Один-единственный вопрос робкой пташкой спорхнул с ее дрогнувших губ. Но и его я оставил без ответа.