Mine üle audioraamatule
Когда утром зажигается свет, я, шатаясь, сползаю с койки и бреду вслед за Энджел в столовую, где меня ждет жидкая овсянка в синем пластиковом стаканчике; ее приходится вливать себе в рот, запрокидывая голову. Девочки с шумом собирают книги с тетрадками и отправляются на учебу, а я одна возвращаюсь в камеру. В конце коридора стоит надзирательница, наблюдающая за каждым моим шагом, но я украдкой все-таки выглядываю в крохотное окно, забранное решеткой. В стекле отражается мое лицо: запавшие глаза и волосы, рассыпанные по плечам спутанной коричневой шалью.
В камере меня уже ждут. Вокруг полная тишина – значит, на этом уровне не осталось ни души: только я и мужчина, невозмутимо, как у себя дома, сидящий на низком табурете возле койки. Он держит карандаш и постукивает им по желтому блокноту на коленях.
Дверь с жужжанием отъезжает в сторону.
Мужчина встает. Я вдруг чувствую вкус фруктового ароматизатора, а перед глазами всплывают картинки из зала суда в тот день, когда мне зачитывали приговор.
– Доброе утро, – говорит мужчина и жестом указывает на койку. – Садись.
Я медленно подхожу и забираюсь на матрас, поджимая ноги. Мужчина снова впихивается в тесное пространство между унитазом и койкой. Табуретка низкая, колени у него торчат. Я смотрю на исписанный блокнот. Жаль, не могу прочесть ни слова.
– А я вас знаю, да?
– «Старбёрст», – соглашается тот.
Я киваю.
Мужчина морщится:
– Адский тогда выдался денек…
От первого слова меня передергивает – вспоминается все, чему учил нас Пророк, утверждавший, будто ад находится в самом центре планеты и плохие люди целую вечность мучаются там во тьме, слыша крики других истязаемых.
– «Адский» – не то слово.
– Меня зовут доктор Уилсон.
Он протягивает мне пластиковую карточку. На фотографии у него одутловатое лицо, галстук затянут под самое горло, а губы строго поджаты. В уголке даже с моим уровнем грамотности удается разобрать три буквы: «ФБР».
Так и подмывает спросить, с чего бы ФБР заинтересовалось простыми побоями. Затем я неожиданно вспоминаю, что замешана и в другом преступлении, гораздо более серьезном. Хоть Пророк и лежит сейчас в окружном морге или где-то еще, он все равно никуда не делся. Так и будет всю жизнь висеть у меня за плечом и громыхать цепями, изрыгая желчь, пока вконец не убьет, как и намеревался.
Перевожу взгляд на мужчину. Не знаю, сколько ему лет. Люди здесь выглядят иначе, не так, как в Общине, где холодные ветра и слепящее солнце быстро превращали молодых в старых, а стариков – в покойников.
– Вы детектив?
– Судебный психолог.
Я щурюсь.
– Это как?
– По-разному. Обычно моя задача в том, чтобы разговаривать с людьми.
– Вроде советчика?
– Можно и так сказать.
– Мне советчик не нужен.
Мужчина улыбается.
– Хорошо, что я здесь не за этим.
– И кстати, я не люблю говорить о своих чувствах.
– Я тоже, – соглашается он. – О чем угодно, только не о чувствах.
Этот тип шутит? Джуд частенько пытался вызвать у меня улыбку, и когда ему удавалось, принимался сыпать шутками, будто раздувая угли и заставляя хихикать так, что эхо разносилось по всему лесу, затыкая птиц. В Общину я потом возвращалась ближе к ночи, украдкой, чтобы никто не заметил улыбки в уголках губ.
Зря я думаю про Джуда. Мужчина в камере не спускает с меня взгляда.
– Зачем я нужна ФБР?
– Местная полиция больше не занимается расследованием событий в Общине. Дело передали нам.
– То есть… это… – я машу между нами культей, – это все из-за Общины? Из-за Пророка?
– Из-за тебя. Мы в ФБР внимательно изучили твое дело. Мое начальство, как и тюремный комендант, сочли приговор слишком суровым и решили, что ты заслуживаешь особого отношения. Меня назначили следить за твоим психическим здоровьем, пока ты находишься в заключении.
– Так вы здесь из-за моего психического здоровья? – спрашиваю я. – Или чтобы собрать против меня улики? Я прошла через суд и знаю, чем зарабатывают люди вроде вас. Вы просто хотите залезть мне в голову.
Мужчина смеется.
– О, в этом уже нет необходимости. Я все понял о тебе еще в ту минуту, когда ты зашла в зал суда с конфеткой во рту.
Отец учил меня, как определить, что тебя обманывают; его уроки весьма кстати сейчас, во время разговора с доктором Уилсоном.
Отец любил делать ставки на собачьих бегах. Казино терпеть не мог – говорил, что ногой туда не ступит, поскольку другие игроки жульничают, а крупье подтасовывают карты. А вот бега ему нравились, потому что там все зависело лишь от его интуиции и проворства собак и никто не мог обманом отобрать с трудом заработанный выигрыш. Иногда он брал меня с собой, обычно ночью, когда запахи желтого пива били в нос, а металлическое сиденье холодило ноги. Вокруг больших прожекторов кружили стаи белых мотыльков, норовящих подобраться ближе к лампе.
– Почему они лезут к свету? – однажды спросила я у отца.
– Потому что они думают, это солнце, – ответил тот. – Они не видят разницы.
Именно там отец рассказал мне, как распознавать ложь. У вруна всегда тоскливое выражение глаз, и его байки слишком складные. Потом отец такие разговоры не заводил. Но я ничего не забыла. Потому что все, о чем он рассказывал, слишком сильно напоминало о Пророке.
– Так в чем ваша цель? – спрашиваю я доктора Уилсона.
– Помочь тебе. Просто помочь. Зря не веришь.
– Конечно, – говорю я. – Чему тут верить? ФБР мне помогать ни к чему.
– Чего же, по-твоему, мы хотим?
– Узнать, кто убил Пророка.
Доктор Уилсон выразительно вскидывает бровь.
– С чего ты решила, будто его убили? С чего решила, будто Пророк вообще умер?
Я тут же принимаю равнодушный вид, хотя наверняка он видит, что я беззастенчиво вру.
– Тебя ведь не было в Общине, когда начался пожар, – продолжает доктор Уилсон. – Именно так ты говорила полиции при аресте.
– Ну, раз говорила, значит, так оно и есть.
Я склоняю голову набок. Та ужасно тяжелая от всей той лжи, которую приходится городить. Скрестив на груди руки, я морщусь.
Доктор Уилсон указывает на меня карандашом.
– Болят? Руки?
– Иногда бывает, – признаюсь я.
– Может, тебе сделают пару бионических протезов. Есть такие, – говорит он. – Технологии развиваются прямо на глазах.
– Да, было бы здорово, – соглашаюсь я.
– Правда?
– Конечно. С ними было бы намного легче.
Доктор Уилсон хмурится, вздергивает подбородок и что-то строчит на желтой бумаге. Я хочу прочитать, но буквы не складываются в слова. Закрыв глаза, гадаю, как же мне обманывать людей вроде него – вооруженных карандашами и бумагой. А у меня из оружия один лишь рот, который вдобавок приходится держать на замке.
Когда я открываю глаза, доктор Уилсон все еще пишет.
– Вы откуда? – спрашиваю я.
– Из Вашингтона.
Название города ни о чем мне не говорит, кроме того, что находится он где-то далеко.
– Вы приехали только ради меня?
Доктор Уилсон кивает.
– Вот вы, наверное, обрадовались… Посреди зимы сорваться из дома и отправиться на другой конец страны, чтобы допросить преступницу.
– Во-первых, допрашивать тебя я не буду. Как уже сказал, у меня иная цель – понять тебя. И кроме того, я сам вызвался.
– Неужели?
– Я уверен, что смогу тебе помочь. Или хотя бы попробовать.
Я выразительно поднимаю перед собой руку.
– Пожалуйста, не говорите так больше.
Долгое время стоит тишина. Доктор Уилсон вздыхает.
– Знаешь, чем я занимаюсь каждый день? – спрашивает он. – В чем заключается моя работа? Большую часть времени я провожу в компании преступников. Самых отъявленных злодеев на свете. Выясняю, где они врут, какие вопросы им можно задать, чтобы вытащить сокровенные тайны, как обратить их мысли против них самих же. Каждый день я решаю задачки. Вот в чем моя работа. Воспринимать этих прожженных бандитов как очередную головоломку и не видеть в них людей.
– Почему же вы тогда не бросите?
– Потому что мне это нравится – ломать барьеры, залезать в голову и выводить самых умелых лгунов на чистую воду. Это крайне интересное занятие. Но я не умею ничего такого, с чем не справился бы хороший компьютер. Я больше не сочувствую людям. Не помогаю им.
– То есть я для вас – вроде отпуска?
Доктор Уилсон улыбается.
– Можно и так сказать.
– Ха!
– Что?
– Ничего. Просто вдруг напротив вас сейчас сидит человек похуже всех этих ваших «прожженных бандитов».
– Не верю.
– Само собой, – говорю я, облокачиваясь на стену. – Мне никто не верит.
Доктор Уилсон долго глядит на меня, словно принимает какое-то решение.
– Ты, кстати, была права, – произносит он вдруг. – Пророк мертв. Как тебе новости?
Я удивляюсь:
– Вы же говорили, что не любите обсуждать чувства.
– Да, разумеется. – Порывшись в портфеле, он достает толстую пачку документов. – На днях пришли результаты вскрытия. Только бумагу зря потратили… – Доктор Уилсон читает с листа: – «Погибший сильно пострадал от огня. Верхняя часть тела практически уничтожена. Образцов легочной ткани недостаточно, чтобы сделать заключение о содержании в них частиц дыма. Установить, умер ли погибший вследствие пожара или до него, не представляется возможным»… Да и следователи подкачали. Обнаружили остатки горючего вещества, но, по их словам, это вполне могло быть средство для обработки соломенных крыш от дождя, поэтому в суде как доказательство не пойдет.
Мне становится чуточку легче дышать.
– То есть вы даже не уверены, что есть смысл в расследовании?
– В этом я как раз таки уверен.
– Но почему?!
Доктор Уилсон вытаскивает из портфеля небольшой конверт и достает из него фотографии.
– Моя работа отчасти заключается в том, чтобы анализировать места преступлений, – говорит он. – В Общину попасть я не смог: снега нанесло слишком много, и следователям пришлось идти на снегоступах. Но мне передали снимки, которые там сделали.
На фотографиях видна Община, какой она стала после пожара – черный пепел на снегу и густая марля дыма. Невольно вспоминается запах горящего спирта с полынью и жившие внутри саманных стен жучки, отчаянно ползущие подальше от невыносимого жара.
Доктор Уилсон раскладывает фотографии веером на моем матрасе.
– Двор окружали двенадцать построек. Когда начался пожар, жильцы успели выбежать из домов, прежде чем крыши рухнули им на головы. Все: старики, дети… все до единого. Кроме Пророка. А ведь у него было время спастись. Почему же он остался в доме?
Я старательно делаю вид, будто не знаю ответа.
– Думаю, что к началу пожара он уже был мертв, – продолжает доктор Уилсон. – Пророка нашли рядом с его кроватью, он лежал лицом вниз. Мягкие ткани уничтожены огнем, но убийство все равно оставляет свой след. Тем не менее судмедэксперт не обнаружил ни ножевых, ни огнестрельных ранений, ни тупых травм. Содержимое желудка тоже проверили: яда не нашли. Почему же он лежал на земле?.. – Доктор Уилсон многозначительно разводит руками. – При столь подозрительных обстоятельствах неизбежно возникает вопрос: «А может, у него были враги?» Хотя в случае Пророка очевидно, что врагов у него было предостаточно.
– Почему вы так думаете? – спрашиваю я. – В Общине никто не смел ему перечить.
Никто, кроме меня.
– Он очень жестоко обращался со своей паствой, – говорит доктор Уилсон. – Многие прихожане наверняка не раз втайне желали ему смерти.
– Вы совершенно их не знаете!
– Полагаю, ты тоже их не знаешь.
Я стискиваю зубы. Так и подмывает сказать, что речь идет о людях, которые по приказу Пророка дубасили детей толстенными палками и выдавали юных дочек замуж за стариков. Речь о людях, которые насмерть забили Джуда, превратив его в груду мяса и костей. Тело даже пришлось укрыть простыней, потому что женщин от его вида тошнило.
Я вжимаю позвоночник в бетонную стену за койкой.
– Почему вы так сильно хотите знать правду?
– Потому что я уверен: хранить подобные тайны нельзя. Ложь со временем отравляет душу. А еще я хочу справедливости. И – для себя – разгадать эту загадку. Наконец помочь тебе. Уж поверь, я говорю совершенно искренне.
Я опускаю подбородок на грудь и рассеянно гляжу в пол.
– Чего вы хотите взамен?
Доктор Уилсон склоняет голову.
– А что ты можешь предложить?
– В августе мне исполнится восемнадцать, и тогда встанет вопрос об условно-досрочном освобождении. Мне будут нужны рекомендации.
– Хочешь, чтобы я высказался в твою пользу?
– Может, мы сумеем договориться.
Он щурится.
– А что будет, если никто не выступит в твою защиту?
– Возможно, если я буду вести себя прилично, меня выпустят и без рекомендаций. Или, скорее, переведут в колонию для взрослых, где я досижу остаток срока.
– Похоже, тебе есть что терять.
– А вам, похоже, нужны ответы.
– Твои знания в обмен на мои рекомендации?
Я киваю. Доктор Уилсон глядит на меня. Интересно, сумеет ли он прочесть по моему лицу, что я никогда не скажу ему всей правды? Я выдам свою версию событий, правдоподобную, но не более того – и ни за какие блага не расскажу, что происходило в те дымные январские минуты, когда я стояла над Пророком и глядела, как тот испускает последний нечестивый вдох.
– Ладно, – Уилсон кивает. – Договорились.
– Пожала бы вам руку, но…
Он улыбается.
– Итак, – говорю я. – С чего начнем?
Раздается звонок к обеду, и тюрьма вновь наполняется звуками.
– Давай в другой раз, хорошо?
Доктор Уилсон захлопывает блокнот.
– Вы же только что пришли, – удивляюсь я.
– Вернусь потом, ближе к концу недели.
Я выхожу из камеры вслед за ним и иду в другую сторону, но невольно поглядываю Уилсону в спину. Тот уходит прямиком на свободу. Он может, а я – нет. И поэтому, кажется, я чуточку его ненавижу.
В столовой ищу взглядом Энджел в толпе девчонок с хмурыми лицами и такими кулачищами, что мурашки бегут по коже. Без рук мне с ними не справиться. Энджел рассказывала, что некоторые могут сделать оружие из чего угодно – из заостренного куска пластика, отломанного от корзины в прачечной, или из болта, выкрученного из табуретки в классе. Причем, если дело дойдет до драки, одним ударом не обойдется. Одна будет тебя держать, а другая – колошматить, как отбивную.
Входит Энджел, и оранжевое море тел перед ней расступается. Она сидит за убийство первой степени, здесь таких мало, поэтому даже здоровячки с бычьими глазами поглядывают на нее с опаской.
Многие замечают меня впервые только сейчас – и пялятся, будто на диковинку. Можно подумать, никогда не видели людей без рук или ног.
Я становлюсь в очередь за Энджел. Та на ходу читает книгу в красной обложке. Я спрашиваю, о чем книга, но Энджел даже не поднимает глаз.
– Слишком сложно объяснять, – бросает она.
– А ты попробуй.
Она задумывается.
– Ты про Марс знаешь?
Я пожимаю плечами.
– Так вот, некоторые считают, будто нам надо отправиться туда. Улететь с Земли.
– Там должно быть лучше? – спрашиваю я.
– По идее, да.
Мы сворачиваем к прилавку, где заключенные протягивают подносы раздатчицам за пластиковой перегородкой. Мой поднос ждет меня в уголке – с едой, которую я смогу всосать через соломинку или закинуть в рот культями.
Почти у самого прилавка в очередь передо мной вклинивается высокая девица, и я теряю Энджел из виду. По спине бегут мурашки. Я оглядываюсь – позади стоят арестантки, злобно щурящие глаза и переминающиеся с ноги на ногу.
Я трогаю девушку впереди культей.
– Дай пройти.
Та, не глядя, отдергивает локоть, саданув меня по щеке. Я смаргиваю слезы и осматриваюсь в поисках охраны. Однако их не видать.
Наклонившись вбок, я ищу взглядом Энджел.
– Встать в строй! – раздается громкий окрик сержанта Проссер.
Она из тех немногих надзирательниц, которые требуют обращаться к ним строго по регламенту. У нее копна жестких рыжих волос, которые Проссер всегда стягивает пластиковой заколкой на макушке.
Я шагаю назад. Очередь движется до ужаса медленно, и когда наконец я добираюсь до прилавка, то подхватываю поднос культями и бегу за столик к Энджел.
– Уймись, больная! – шипит та. – Тебя никто не тронет на виду, когда кругом охрана.
Я качаю головой и предплечьем трогаю щеку, где от острого локтя уже наливается синяк.
– Да не бледней ты так, – морщится Ангел. – Хватит пялиться по сторонам. И не таращи глаза.
– Не получается… – жалобно говорю я.
– Не такие уж они и страшные. Видишь вон ту? – Энджел кивает на русую девушку, которая, склонившись над подносом, кладет горошины на язык и глотает одну за другой, будто таблетки. – Это Венди. Ее потом ждет Биллингс, тюрьма для взрослых. Она сдуру призналась в суде, что избила восьмилетнего соседа-пацана бейсбольной битой. А ведь ее могли и не посадить – доказательств не хватало. Многие сами признаю́тся. Хотят доказать свою правоту. Или полицейские говорят, что тогда их отпустят. Хотя надо быть полной идиоткой, чтобы поверить в такую чушь. – Энджел глотает большой комок картофельного пюре. – Эти девчонки – они типа паиньки. Почти все накачаны аддераллом[1] так, что и ходить не могут, не говоря уж о том, чтобы лезть в драку. Реальных психов сюда не пускают, почти все время держат в лазарете.
– Тебе-то проще, – говорю я. – Тебя здесь все боятся.
– Вот и ты дай повод.
– Ты крутая. Им до тебя далеко.
Энджел ковыряет вилкой маленький кусок пирога и задумчиво отправляет его в рот.
– Это единственная причина, по которой здешние тебе не нравятся?
– В смысле? – спрашиваю я.
Она косится на меня исподлобья.
– Такое часто бывает. Когда сюда сажают очередную деревенскую тихоню.
Она широким жестом обводит комнату, и я понимаю, что тем самым Энджел хочет показать, насколько здесь разные девочки: порой с размалеванными губами или густо намазанными ресницами.
– Скажем так, мне не в первый раз достается соседка по камере, которая шарахается от собственной тени.
– Я их разглядываю не потому, что мне страшно, – говорю я. – Просто… За все эти годы я ни разу не видела людей, настолько на меня не похожих. Пророк утверждал, что те, кто на нас не похож, – это зло во плоти.
Энджел кивает.
– Да, многие так думают.
– У меня был знакомый мальчик, – неуверенно начинаю я и понимаю вдруг, что говорю слишком тихо – меня не слышно за гомоном в столовой, но повышать голос я не смею, потому что это неправильно – возвращать Джуда к жизни в подобном месте. – Он жил в лесу. Я встретила его, когда мне было четырнадцать.
Энджел опускает пластиковую вилку.
– Он был твоим парнем?
Я киваю, хотя у нас это называлось иначе.
– И он был черным? – уточняет она с едва заметной опаской.
Я снова киваю.
– И что с ним стало?
Энджел спрашивает так, что понятно – она и сама уже догадалась.
Я гляжу в голубые крапинки в ее глазах, в хмурые складки на лице и произношу вслух. Шепотом:
– Они его убили. Думаю, что они его убили.
Ночь, когда мы встретились, была теплой; звезды жарко горели в небе. Я неслась через лес, ничего не видя за слезами. Мне недавно исполнилось четырнадцать, и в тот день я решила, что обязательно сбегу.
Я знала, что буду первой, кто покинет Общину. Пророк утверждал, будто наша маленькая поляна защищена самим Господом и если кто уйдет, язычники примутся травить его ядовитым газом, выслеживать тепловыми приборами и загонять, как зверя; он говорил, что на каждом телеграфном столбе в любом городе висят плакаты с нашими лицами. Говорил, будто каждому язычнику знакомо имя Минноу Блай и они беспрестанно ее проклинают.
В тот вечер я поссорилась с Вивьен, третьей женой моего отца. Уронила тарелку во время мытья, и Вивьен опять принялась качать у меня под носом пальцем и отчитывать: мол, пора бы уже думать о замужестве, но такую неряху ни один мужчина не возьмет в жены.
– Вот и славно, значит, замуж я не выйду! – объявила я.
Вивьен напомнила, что главная задача кевинианки – быть примерной супругой. Если женщина не хочет заводить семью, зачем она вообще рождалась на свет? Я гневно отшвырнула тряпку, потому что знала: все остальные думают так же.
От бега нечем было дышать. В боку нещадно кололо. Пришлось замедлить шаг и перевести дух.
По мертвым сосновым иглам я ступала почти бесшумно, но он все равно меня заметил – тот мальчик, который сидел на крыльце незнакомой хижины. Я никогда, по крайней мере с пяти лет, не встречала людей вроде него – чтобы так же легко водили плечами, снимая иголки со старой сосновой ветки, чтобы сидели босиком с пыльными ногами в одних лишь домотканых штанах и чтобы кожа была такой густо-коричневой. Окно в мир, прежде бывшее размером с булавочную головку, стремительно распахнулось. Я уставилась на незнакомца во все глаза, упиваясь видом его безупречного подбородка и высоких бровей, безмятежно изогнутых, будто он никогда не был свидетелем Божьего гнева.
Повисла тишина; мы, не произнеся ни слова, стояли как вкопанные, чувствуя напряжение в спине. Мальчик изумленно морщил лоб, а я разинула рот.
– Ты что, из тех сектантов? – спросил он наконец.
Я сердито поджала губы.
– Никакие мы не сектанты!
– Мой папа так не думает.
– Ну, мне, наверное, виднее!
Юноша окинул меня взглядом.
– А ты, кстати, похожа на сектантку.
Я опустила глаза на подол своего синего платья, собранного у манжет и талии, и, смущенно поправив на голове белую шляпку, парировала:
– А ты похож на оборванца. У тебя что, нет ботинок?
– Есть. Просто не люблю носить их без крайней необходимости. – Парень зарылся пальцами в опавшие иглы. – Тебе нельзя здесь находиться. У нас по всему периметру висят таблички: «Частная территория», «Посторонним вход запрещен». Ты что, не видела?
Я вспомнила черные и красные знаки, прибитые к деревьям железнодорожными шипами.
– Видела.
– А почему не ушла? Читать не умеешь?
Я втянула в рот нижнюю губу и стиснула зубы.
– Не умеешь? – тихо повторил он.
– А ты умеешь?
– Конечно. Меня мама научила.
– У тебя есть книги? – спросила я, невольно шагая ближе.
– У нас две Библии.
– Что за Библии?
– Ты не знаешь, что такое Библия?
Парень разинул рот, показав маленький скол на переднем зубе.
– Не знаю, – ответила я. – Иначе не спрашивала бы.
– Это большая книга с рассказами, которую написал Господь.
– У нас тоже такая есть. Книга Пророчеств.
– В Библии не только пророчества, там еще и истории.
– В Книге Пророчеств истории тоже есть, – сказала я. – Про Чеда и Золотого медведя, и Эрика, обращающего кровь в золото, и про Виктора, укравшего у демона туфли из фазаньего пера, в которых была заключена его сила. И… и про Маркуса, первого мужчину, взявшего в жены трех женщин, рожденных из одного каштанового ядрышка, и…
Джуд затряс головой.
– Это все выдумки.
– Никакие не выдумки! Маркус сотворил пшеничные поля из белых волос первой жены, деревья – из русых волос второй жены и огонь – из рыжих волос третьей. Без него у нас не было бы ни пшеницы, ни деревьев, ни огня!
– В Библии ничего такого нет.
– И что?
– Значит, этого не было. Сказки, в общем.
Я опешила. Еще никто не осмеливался так говорить. Если наши истории – неправда, выходит, Пророк ошибается. Эта мысль сродни кощунству. Господь воззвал к Пророку много лет назад, исцелил его от астигматизма и астмы, и ему больше не требовался ингалятор. Я сама, своими глазами видела, как он взял пожелтевшие от старости очки и стиснул в кулаке, ломая дужки. Пророк был олицетворением чуда.
– Ты… ты не понимаешь, что несешь, – пробормотала я. – Это твоя Библия – сказки.
– Нет! Там чистая правда, и если ты сомневаешься, значит, ты не христианка.
– А я и не христианка. Я кевинианка.
– Чего? – удивился парень.
– Так называется наша вера. По имени пророка Кевина.
– Вашего пророка зовут Кевин? Тогда это точно выдумки!
– Тебе откуда знать, а? Ты-то свои истории наверняка сам придумал!
– Нет. Мне рассказывал папа, а он никогда не врет!
Одна из кудряшек упала ему на лоб, и парень сердито ее откинул. Я поджала губы, еле сдерживая хриплый сумасшедший смешок. Я ведь осмелилась заговорить с чужаком. Более того, спорить с ним… Как непривычно. И удивительно!
– То есть ты даже не сам выбрал себе веру? – спросила я. – Просто согласился со всем, что рассказывает тебе папа?.. А у нас многие сами решили. И не верят слепо каждому слову родителей.
Говорить о том, что все мои убеждения так или иначе навязаны взрослыми, я, разумеется, не стала.
У парня вытянулось лицо.
– Я во всем должен слушаться папу, – тихо произнес он.
В глазах у него появилась такая тоска, что я невольно отступила на шаг. Не тоска даже, а глухая, застарелая боль. Я не могла знать, что в тот момент Джуду было не до меня – он вспомнил про дыру в черепе у матери и горькую вонь выстрела.
– Мне пора, – тихонько обронила я. – Меня будут ругать, если хватятся.
– Ладно, – сказал Джуд. – Может… может, еще увидимся?
Ухо обдало сквозняком – словно холодным дыханием Пророка.
Мне нельзя было разговаривать с людьми вроде Джуда. Он язычник, чужак, а значит, нечестивец и желает нам смерти.
И что хуже всего, он райманит. Пророк не раз предостерегал насчет людей, давно отринувших Бога и погрязших в пучине зла.
Вот только с этой минуты для меня все изменилось. Джуд вовсе не казался мне чудовищем.
Я разжала до боли сведенный кулак и махнула рукой.
– Да. Увидимся.