Müügihitt

Марь

Tekst
Sari: Марь #1
Loe katkendit
Märgi loetuks
Kuidas lugeda raamatut pärast ostmist
Šrift:Väiksem АаSuurem Aa

Глава 1

Аукцион был организован в промзоне. О том, что в одном из цехов заброшенного завода кипит культурная жизнь, говорили лишь дремлющие на бетонной площадке авто. Авто были разные: от простеньких и неприметных до навороченных и очень даже приметных. Первые стояли неприкаянные, за вторыми присматривали водители. Один из них прямо сейчас наблюдал за маневрами Стэфа, опершись на капот сияющего «Майбаха». Пиджак под его левой подмышкой многозначительно топорщился, а выражение лица было обманчиво скучающим.

Стэф приткнул свой внедорожник между «Майбахом» и канареечно-желтым «Хаммером», посмотрел в зеркало заднего вида. Сказать по правде, для него не имело особого значения то, как он выглядит. На аукционе встречали отнюдь не по одежкам. Это была многолетняя привычка контролировать свой внешний вид, не более того.

На сей раз вид у Стэфа был так себе. Из зеркала на него недобро зыркал бородатый дядька с волосами до плеч. Пожалуй, он мог бы сойти за охочего до антиквариата батюшку, но борода его была лохматой и неокультуренной. Стэфу она не нравилась, но предпринимать хоть минимальные усилия для того, чтобы выглядеть цивилизованно, он в ближайшее время не планировал. Движением, которое стало уже почти привычным, Стэф провел ладонью по бороде, откинул со лба волосы и глянул на наручные часы. До начала аукциона оставалось полчаса. Этого времени было вполне достаточно, чтобы ознакомиться с лотами, не имеющими особой культурной ценности и выставленными на витринах на всеобщее обозрение. По опыту Стэф знал, что многие их этих лотов так и останутся невыкупленными. Большинство из них не стоило внимания, но иногда в куче не имеющего ни исторической, ни культурной ценности хлама попадались настоящие бриллианты.

Когда Стэф выбрался из салона своего авто, бетонную площадку залил холодный свет промышленных прожекторов. Судя по всему, установлены они были недавно. И с огромной долей вероятности будут демонтированы сразу после завершения аукциона.

Этот аукцион был нелегальный. О его существовании, времени и месте проведения знал лишь узкий круг посвященных. И если со временем все было более или менее ясно: темное время суток, иногда поздний вечер, иногда глухая ночь, а иногда и утренняя зорька, то место всякий раз было новое, временами весьма экстравагантное. В прошлый раз Стэфу пришлось переться к черту на рога, в какой-то богом забытый колхоз. Оказывается, в стране еще оставались колхозы! Такие олдскульные: со свинофермами, коровниками, механизированными дворами и зернохранилищами! Аукцион проводился как раз на мехдворе. Тракторы и комбайны, которые Стэф там заприметил, были в таком плачевном состоянии, что было не понять, на ходу они или давно списаны. Но рядом со старыми комбайнами, молотилками и тракторами «Беларусь» соседствовали тринадцать редчайших антикварных автомобилей. Стэфа авто не интересовали, он рассчитывал найти бриллиант в сопровождающей подобные аукционы мелочевке. К слову, ничего так и не нашел. Но сегодняшний аукцион обещал быть интересным. Его спонсорами выступали черные копатели, а эти ребята знали свое дело и не заламывали цены.

Стэф прошел мимо водилы «Майбаха», затылком ощущая на себе его презрительный взгляд. В другой ситуации Стэфа с его старым, видавшим виды, грязь и бездорожье джипом наверняка уже вытурили бы со стоянки. Но на нелегальных аукционах царила самая настоящая демократия! Если у тебя есть пригласительный билет, не имеет значения, на какой машине ты приехал. Да хоть на телеге! Да хоть на велосипеде!

Кстати, кто-то как раз на велосипеде и явился: простеньком, с облупленной рамой и трогательной хозяйственной корзинкой, закрепленной на багажнике. Велосипед был пристегнут цепью к торчащей из бетонной плиты арматурной петле. Стэф усмехнулся. Пожалуй, увидеть хозяина велосипеда ему хотелось не меньше, чем отыскать на задворках аукциона свой бриллиант.

На входе в цех стояли два амбала в черных костюмах. Стэф мысленно называл таких похоронной командой, но внешне никогда не проявлял признаков неуважения. У людей такая работа и такое представление, как должен выглядеть крутой охранник на крутом подпольном аукционе. Благо, общаться с ними Стэфу обычно не приходилось. Вот и сейчас не пришлось. Стоило ему только приблизиться к ржавой двери, как между амбалами материализовался щуплый и верткий старичок в ладно сидящем смокинге.

– Милости просим, – сказал старичок и сдержанно поклонился Стэфу. – Ваше приглашение, будьте так любезны!

На Стэфа старичок-распорядитель смотрел как на любимого внука. Впрочем, с подобной любезностью и благодушием он относился абсолютно ко всем гостям аукциона.

Стэф протянул ему приглашение: качественная полиграфия, элегантный дизайн, голографическая защита. Все как в лучших домах Парижа. Глаз у распорядителя был наметан, и на изучение документа у него ушло всего пару секунд. Однако, возвращая Стэфу приглашение, он не удержался от изумленного взгляда. Стэф выжидающе приподнял брови. Распорядитель расплылся в вежливой улыбке, сказал:

– Рад приветствовать вас на нашем аукционе! Надеюсь, он оправдает ваши чаяния!

– Я тоже надеюсь! – Стэф сунул приглашение в нагрудный карман и шагнул в прохладный сумрак старого цеха.

Впрочем, сумрак тут же сменился мягким белым светом. Именно такой свет нужен, чтобы гости могли рассмотреть то, что хотели рассмотреть. Прохладу создавали несколько климатических установок. Стэф знал, что организаторы аукциона в большей степени заботятся о сохранности экспонатов, чем о комфорте гостей. Нет, о комфорте гостей они тоже позаботились: не успел Стэф сделать и пары шагов, как перед ним материализовался официант с подносом в руках. На подносе стояли бокалы с шампанским. Стэф отмахнулся. Совершать сделки он предпочитал с ясной головой. Как и водить машину. Официант испарился, а Стэф направился к огромному экрану, свисающему с потолка. На экране неспешно сменяли друг друга фото и описание лотов. На сей раз аукцион был тематический, посвященный Великой Отечественной войне. Все представленное на экране Стэф уже видел в буклете, поэтому задерживаться не стал, направился в дальний конец цеха.

Цех по случаю аукциона привели в порядок и очистили от мусора. В центре перед обтянутой черным бархатом трибуной стояли ряды старых деревянных стульев, очевидно, предназначенных для гостей. Стулья тоже представляли некоторый исторический интерес, но явно недостаточный, чтобы стать объектами торгов. Стэф обошел трибуну, подошел к витрине с лотами, не имеющими особой ценности и рассчитанными на не слишком взыскательных покупателей. Стэф считал себя взыскательным, но свято верил в свою удачу коллекционера.

Перед одной из витрин стоял высокий благолепного вида старичок в твидовом костюме и очках в старомодной роговой оправе. Судя по прищепке на его правой брючине, именно он и был владельцем велосипеда. Старичок перехватил взгляд Стэфа и смущенно улыбнулся.

– Старая привычка, – сказал он, снимая прищепку и засовывая ее в карман пиджака.

На велике была защита цепи, и риск порвать брюки был минимален. Но старые привычки на то и старые, чтобы следовать им на уровне автоматизма. Стэф понимающе улыбнулся.

– Антон Палыч! – Старичок протянул ему сухонькую ладонь. Рукопожатие его оказалось на удивление крепким. – И прошу вас воздержаться от шуток! – Он со страдальческим видом закатил глаза. – Матушка моя была поклонницей таланта, так сказать. Иногда мне кажется, что она и папеньку выбирала исключительно из-за его имени, чтобы иметь возможность воплотить во мне свои тайные чаяния.

– А если бы у вашей матушки родилась дочь? – вежливо поинтересовался Стэф.

– А она и родилась! И на этот случай у матушки тоже имелся план! – Антон Палыч хитро усмехнулся. – Мою сестру она назвала Анной Павловной. – Он испытующе глянул на Стэфа, словно тот был не покупателем на нелегальном аукционе, а студентом на экзамене по культурологии.

– Это имя должно мне что-то сказать? – спросил Стэф, включаясь в предложенную старичком игру.

– Если вы считаете себя образованным человеком, то несомненно!

– Дадите подсказку?

– Дам! Моя матушка была поклонницей не только прозы, но и поэзии. – Антон Палыч хитро сощурился.

Стэф тоже сощурился, а потом продекламировал:

 
Тумана саваном окутано селенье
Сквозь ночи мрак густой из желтых камышей
С болота крадутся толпою привиденья
В деревню сонную и носятся над ней.
 

– Браво, молодой человек! – Антон Палыч похлопал его по плечу. – Поразительная эрудиция в наши дремучие времена! Анна Павловна Барыкова, еще один кумир моей незабвенной матушки! А вы знаете, что Анна Павловна была из Толстых? Тех самых… – он понизил голос до благоговейного шепота.

Стэф когда-то что-то такое читал, но кто кому и кем приходился в сиятельном семействе Толстых, уже не помнил, поэтому просто молча кивнул.

– Замечательно! – констатировал Антон Палыч, а потом сказал уже совсем другим, деловым тоном. – Этот аукцион начался хорошо, очень хорошо, молодой человек. – Он выжидающе посмотрел на Стэфа поверх очков.

– Стефан, – представился тот. На подобных мероприятиях для поддержания светской беседы одного лишь имени было вполне достаточно. Довольно часто даже имя было вымышленным.

– Очень приятно, Стефан! – Антон Палыч снова потряс его руку и продолжил: – Я, знаете ли, верю в приметы, не чураюсь символизма и предзнаменований.

– И, по-вашему, я доброе предзнаменование? – улыбнулся Стэф, оглаживая свою непослушную бородень.

– Встреча с умным человеком – всегда доброе предзнаменование, – усмехнулся Антон Палыч. – И знаете что? Я сделаю вам подарок! – Его морщинистое, покрытое старческими пигментными пятнами лицо расплылось в улыбке, обнажая желтые зубы заядлого курильщика.

– Неожиданно.

Пожалуй, Стэфу тоже нравились символизм и предзнаменования, особенно добрые. Мог ли он считать встречу с Антоном Палычем добрым предзнаменованием? Время покажет.

 

– Я уступлю вам лот, который вы выберете. Любой лот. Не стану перебивать ваши ставки. Отчего-то мне кажется, что мы с вами нацелены на что-то такое… – Антон Палыч щелкнул пальцами. Звук получился неожиданно чистый и звонкий, как пистолетный выстрел. – Необычное!

– Я пока вообще ни на что не нацелен, – признался Стэф.

– Не желаете принять участие в аукционе? Есть несколько весьма любопытных предложений.

– С вашего позволения, я бы пока осмотрелся.

– Простите старика, совсем забыл о приличиях! Давайте осмотримся!

Помнил ли Антон Палыч о приличиях или тут же о них забыл, но двинулся вслед за Стэфом вдоль открытых витрин с лотами, которые были признаны организаторами малозначимыми.

– Вот любопытная вещица! – Он остановился перед одной из витрин. – Немецкая каска Stahlhelm М42. Цена на черном рынке порядка семи сотен долларов.

– С пулевым отверстием, – Стэф склонился над каской.

– Думаю, этот факт повышает ее рыночную стоимость. – Антон Палыч посмотрел на Стэфа испытующим взглядом. Тот неопределенно пожал плечами и двинулся дальше.

– Германский бинокль в оригинальном футляре, – прочел Антон Палыч на сопроводительной бирке следующего предмета, а от себя добавил: – Компания Карла Цейсса. Весьма сносное состояние. Думается мне, его можно выкупить за тысячу долларов.

И снова вопросительно-испытующий взгляд. Стэф усмехнулся и направился к следующему лоту.

Они прошли вдоль всей витрины, изредка останавливаясь и разглядывая лежащие на ней предметы. Стэфа не заинтересовал ни один из них. Даже кортик офицера Вермахта в металлических ножнах. Не то чтобы он отчаялся или разочаровался, но следовало признать, что на сей раз фортуна от него отвернулась.

– Неужели ничего? – спросил Антон Палыч сочувственно.

– Боюсь, так и есть. – Стэф развел руками.

Он решал, остаться до конца аукциона или не терять понапрасну время, когда взгляд его остановился на стоящем поодаль столе. На столе лежало «барахло», которое можно было купить по фиксированной цене, если вдруг кто-то вообще захочет что-то из этого купить. Стэф шагнул к столу. Антон Палыч двинулся следом. Его присутствие и стариковское любопытство не раздражало, а воспринималось этаким забавным фоном.

«Барахло» было свалено в небрежную кучу. На всех предметах были наклеены ценники кислотно-желтого, совершенно неуместного для столь серьезного мероприятия цвета. Драный полуистлевший патронташ под обоймы винтовки Мосина, потертый ремень РККА, несколько выцветших немецких агиток размером пять на шесть сантиметров. Для кого-то это «барахло» могло показаться настоящим богатством, но не для той пресыщенной и требовательной публики, что собралась на аукционе.

Фляжка лежала под патронташем рядом с протертым до дыр кожаным планшетом. Наверное, если бы не вызывающе яркий ценник на ее горлышке, Стэф бы ее даже не заметил. Но он заметил и замер, как замирает охотник перед решающим выстрелом. На желтом фоне прямо от руки была написана цена: какие-то смешные пятьдесят долларов. Стэф взял фляжку в руки, с непонятным раздражением отклеил ценник.

– Тысяча девятьсот сорок первый год, мне думается, – послышался за его спиной голос Антона Палыча, и раздражение Стэфа сделалось чуть более ощутимым. – Видите здесь соединительное кольцо штампованное? А до сорок первого оно было проволочным. Чехол, кстати, в очень недурственном состоянии. Суконные вещи, как мы знаем, ветшают очень быстро. А тут… – Антон Палыч встал перед Стэфом, и тот испугался, что старик захочет взять его находку в руки. – А тут все идеально, как и краска на фляге. Не знаю, кто оценивал этот предмет, но он явно продешевил. Вам нравится, Стефан?

Стэф кивнул.

– Буду брать с собой в походы, – сказал он тоном одновременно легкомысленным и лишь самую малость радостным. – Интересная вещица!

– Для походов я порекомендовал бы вам флягу немецкого производителя. Вот, к примеру, эту! – Антон Палыч развернул буклет и постучал пальцем по одной из фотографий. – Алюминиевая фляга с кружкой образца тысяча девятьсот тридцать первого года в фетровом чехле. Состояние идеальное. Цена, я думаю, будет вполне приемлемой. А качество и функциональность этих двух фляг нет смысла даже сравнивать. Фляга с крышкой и фляга с кружкой. Фляга в суконном чехле на пластмассовой пуговице и фляга в фетровом чехле на латунных кнопках с тиснением. Думаю, вы понимаете, о чем я?

– Я понимаю. – Стэф кивнул. – Но мне милее эта! – Он поднес флягу к лицу, всмотрелся в липкий след, оставшийся от ценника, поскреб его ногтем.

– То есть вы нашли то, что искали? – Антон Палыч расплылся в улыбке.

– Думаю, нашел.

– Ну что ж, как говорила моя матушка: выбирай удилище по лову, а крючок по рыбе. Вы пришли за конкретной рыбой, и нет смысла закидывать невод. Надеюсь, вы все-таки останетесь на торги. Поддержите старика добрым словом, поделитесь удачей?

– А вы пришли с удочкой или неводом? – уточнил Стэф.

– А у меня всегда при себе и удочка, и невод, и динамит. – Антон Палыч усмехнулся. На мгновение он перестал быть добрым старичком-профессором, а во взгляде его промелькнуло что-то яркое, как вспышка того самого динамита.

Стэф усмехнулся в ответ и позволил увлечь себя к винтажным стульям, на которых уже рассаживалась разномастная публика. По пути он замедлил шаг, махнул рукой ошивающемуся поблизости крепкому бритоголовому парню в камуфляже. Парень наверняка был неофитом. Стэф раньше его не видел. Но, несомненно, именно он был хозяином «барахла».

– Здесь был ценник, – сказал парень с вызовом. – Пятьдесят баксов!

А мог ведь и соврать, увеличить цену, увидев интерес покупателя. Но не соврал, сказал правду.

– Я его отклеил. – Стэф вытащил бумажник, отсчитал десять купюр по десять долларов, протянул копателю.

Парень растянул губы в ухмылке, которую можно было бы охарактеризовать словом «презрительная», и вернул пять купюр обратно.

– Пятьдесят, – сказал он с удивительным для его более чем сомнительного занятия достоинством.

Стэф молча забрал деньги. Оставшиеся пятьдесят баксов копатель сунул в карман камуфляжных штанов, ухмыльнулся теперь уже дерзко и нагло.

– Вот, возьмите! – В его заскорузлых, но по-музыкальному длинных пальцах появился небольшой кусок картона. – Это моя визитка. Вдруг вам понадобится нечто подобное.

Нечто подобное Стэфа больше не интересовало. Он уже нашел то, что искал. Но визитку он все равно взял и, не глядя, сунул в бумажник. Парень хотел было сказать что-то еще, но со стороны импровизированной сцены послышался треск микрофона и бодрый голос ведущего, оповещающий о начале аукциона.

Аукцион проходил бойко: покупатели не скупились, ставки росли, молоток аукциониста отбивал их со звонким стуком. Публика входила в азарт. Стэфу показалось, что невозмутимыми во всем зале оставались только они с Антон Палычем. Старик, к слову, так ничего и не купил. Он сидел с задумчивым видом и почти не следил за тем, что происходило на сцене. Похоже, на сей раз символизм не сработал. Или ставки были слишком высоки? Стэф уже давно научился не оценивать людей по внешнему виду. По тому, как вел себя его новый знакомый, было совершенно ясно: он знает, чего хочет, и может себе это позволить.

– Ничего не выбрали? – спросил Стэф скорее из вежливости, чем из любопытства. – Плохой из меня талисман.

– Это смотря с какой стороны посмотреть, дорогой Стефан. – Антон Палыч выглядел безмятежным и добродушным. – Как говорила моя матушка: никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. А вы уходите с уловом. – Он бросил многозначительный взгляд на простую картонную коробку, в которую Стэфу упаковали фляжку.

– Пригодилась удочка!

Стэфу уже не терпелось откланяться. Антон Палыч, почуяв его нетерпение, сказал с добродушной стариковской улыбкой:

– Был рад знакомству! Надеюсь, видимся не в последний раз!

Тоже выразив положенные случаю радость и надежду, Стэф откланялся.

Свою коробку он нес бережно, словно в ней лежала не алюминиевая фляга, а фарфоровая ваза династии Цинь. Ему так сильно хотелось остаться с ней наедине, что, отъезжая от завода, он даже не глянул в зеркальце заднего вида. А если бы глянул, то наверняка увидел бы, как из ворот неспешно выходит Антон Палыч, как достает из кармана пиджака прищепку и зажимает ею свою правую штанину, а потом долго возится с замком на цепи и усаживается на велосипед. Вот это Стэф точно увидел бы, но наверняка не увидел бы, как за катящимся по бетонной дороге велосипедом медленно и послушно, словно на привязи, ползут и блестящий «Майбах», и канареечно-желтый «Хаммер».

Глава 2

В дверь поскреблись в самую темную, самую страшную пору – на рассвете. Звук был такой слабый, что Стеша не сразу поняла, сон это или реальность. На рассвете даже сны были страшные, притравленные страхом, замутненные туманом. Дурные сны в дурном месте в дурное время.

Тихий стук повторился, выдергивая ее из дымного марева дремоты. Стеша рывком села в кровати, проверила, все ли в порядке с Катюшей. Катюша спала, уткнувшись лбом в плюшевый коврик с оленями и подтянув к животу коленки. Стук или что это было, ее не разбудил, но потревожил: Катюша застонала и всхлипнула. Стеша успокаивающе погладила ее по влажным от пота волосам, а потом набросила на плечи шаль, на цыпочках подошла к двери, затаила дыхание, прислушалась и шепотом спросила:

– Кто там?

– Отойди!

Из темноты сеней выступила баба Марфа. В отличие от Стеши, она была полностью одета, словно так и спала, в шерстяной юбке до пола и вязаной кофте. Даже ее черный вдовий платок был повязан аккуратно и плотно, будто был не головным убором, а медицинской повязкой. Будто баба Марфа была контуженной, как те молоденькие солдатики, которых Стеша видела в госпитале перед эвакуацией.

– Отойди от двери, Стэфа! – сказала баба Марфа свистящим шепотом.

– Стучались, бабушка. – Стеша прижалась ухом к шершавой дубовой доске, из которой была сделана дверь их старого дома.

– Сама знаю.

Баба Марфа быстро перекрестилась, потом перекрестила Стешу вместе с дверью. Стеша поморщилась. Ей не нравились эти мракобесные пережитки, но поделать с упрямой бабой Марфой она ничего не могла. Да и не имела права! Они с Катюшей жили в этом доме на птичьих правах: бедные родственники, бегущие от ужасов войны из большого города в богом забытую деревню на краю болот.

Стеша бы не бежала! Нет, она бежала бы, но не назад, а вперед, на фронт! Там она была бы нужнее и полезнее! Там был отец! Там было Стешино сердце! Но с ней осталась пятилетняя Катюша. А у Катюши никого, кроме нее, больше не было. Кроме нее и мрачной, вечно недовольной бабы Марфы.

Баба Марфа встретила их неприветливо, окинула недобрым взглядом, покачала головой, спросила дребезжащим голосом:

– Зачем явились?

Это был странный и неуместный вопрос. Явились, потому что папа ушел на фронт, а мама погибла во время бомбежки. Потому что им больше некуда было идти. Не было у них других родственников, кроме этой неласковой вредной старухи с черными, как уголья, глазами и уродливым следом от ожога на пол-лица. Потому что она была не просто неласковой старухой, а их с Катюшей бабушкой, маминой мамой.

– Я Стефания, – сказала тогда Стеша. – А это Катя. – Она притянула к себе сестренку, словно защищая ее не только от опасностей внешнего мира, но и от вот этой болотной ведьмы. – Мы…

– Я знаю, кто вы. – Баба Марфа раздраженно поморщилась. – Я спросила, зачем вы здесь?

– Мама погибла, – сказала Стеша шепотом.

Ей до сих пор казалось, что если не кричать о маминой смерти в голос, все еще можно будет исправить, что дом их восстанет из руин, а Катюша снова станет разговаривать. Она и разговаривала, но только во сне. Криком кричала, звала маму и ее, Стешу, а потом плакала и задыхалась. И Стеше приходилось ее будить, прижимать к себе, баюкать. Ей приходилось быть для нее не только старшей сестрой, но и мамой. А теперь эта гадкая старуха с камнем вместо сердца спрашивала, зачем они здесь!

– Наша мама… Ваша дочь погибла два месяца назад.

Чтобы не расплакаться, Стеша улыбалась холодной, сумасшедшей какой-то улыбкой, словно дерзость помогала ей удержаться на плаву. А может, и помогала! Как знать. Как-то же они с Катюшей продержались, пока добирались из города в затерянную на краю болот деревушку. Продержались и выжили!

– Я знаю, – сказала баба Марфа с таким страшным, таким нечеловеческим равнодушием, что у Стеши закружилась голова и улыбка превратились в оскал.

– Пойдем, Катя. – Она крепко взяла сестру за руку. – Пойдем еще немного… погуляем.

 

Стеша рассказывала Катюше сказки, сочиняла их на ходу. Она называла их страшный побег от войны путешествием. И сестра ей верила. Она была в том возрасте, когда верить еще легко, когда сказки ничем не отличаются от реальности. Да и в чем отличие страшной сказки от страшной реальности? Вот эта чужая злобная старуха – тоже персонаж страшной сказки.

– Стой. – сказала злобная старуха таким же злобным голосом.

Стеша замерла, оглянулась.

– Входите, раз уж явились. – Старуха отступила от двери. Не распахнула ее гостеприимно, а оставила маленькую неприветливую щелочку и повторила: – Входите!

И они просочились в эту узкую щелочку. Будто из одной страшной сказки в другую.

У Стеши все еще оставалась хрупкая надежда, что баба Марфа смягчится, посмотрит на них с Катюшей, поймет, наконец, что они ее единственные внучки, единственные оставшиеся в живых родственники. А еще у Стеши была надежда, что баба Марфа не просто смягчится, а полюбит. Нет, не ее. Ей не нужна ничья любовь! Пусть только Катюшу. Она ведь заслуживает любви и заботы. Она чудесная девочка.

Баба Марфа не смягчилась. Крыша над головой, кровать с плюшевым ковриком на стене, краюха хлеба с пшённой кашей – вот и все, на что она сподобилась. Никаких тебе задушевных разговоров-уговоров, никаких расспросов о маме и прежней их жизни. Ни-че-го! Они просто стали частью этого большого и мрачного дома. Не мебелью, но чем-то не особо от нее отличающимся и не особо ценным.

Мысли о том, чтобы оставить Катюшу с бабой Марфой, а самой отправиться на фронт, посещали Стешу все чаще и чаще. До войны она успела закончить три курса медицинского института. Конечно, она еще не врач, но уже многое умеет. Она видела, как работает отец: он брал ее на свои операции. Стеша росла на красочных детских книжках, купленных мамой, и на не менее красочных анатомических атласах отца. Она с детства знала, что нога – это не просто нога, а стопа, голень и бедро. Она знала, из чего состоит человеческий организм, и могла перечислить все эти составные части на латыни. Она бы пригодилась на фронте! Она могла бы стать сестрой милосердия в мире, где почти не осталось милосердия. Но баба Марфа сказала «нет».

– Если хочешь уйти, забирай ее с собой. – Баба Марфа кивнула на сидящую у окошка Катю. – Вдвоем пришли, вдвоем и уходите. Мне она не нужна.

Эта бессердечная старуха говорила, не понижая голоса, не щадя ни Стешу, ни Катюшу. Ей было все равно, что с ними станется. Ей было все равно, но Стеша не могла рисковать жизнью младшей сестры и поэтому осталась. Только поэтому.

– А если останетесь, – баба Марфа словно читала ее мысли, – если останетесь, будете слушаться. Жить будете по моим правилам. Уяснила?

Она вперила тяжелый взгляд в Стешу. Захотелось отшатнуться или хотя бы зажмуриться, хоть как-то защититься от этого недоброго и колючего взгляда, но Стеша осталась недвижимой и молча кивнула в ответ.

– Правила у меня простые, – продолжила баба Марфа, а потом вгляделась в серую муть за стеклом и сказала задумчиво: – Зима закончилась.

Наверное, этот факт что-то значил, но Стеша пока не могла понять, что именно. Она вообще мало что понимала из правил этого дикого деревенского мира.

– Зима на исходе, – припечатала баба Марфа и отошла от окна. – Болото скоро откроется.

Это прозвучало так странно, так сказочно. Словно бы болото было дверью, которая вот-вот должна открыться. Стеша слушала молча, не перебивала. В конце концов, от этого зависело их с Катюшей будущее.

– На болоте свои правила. Ты их не знаешь. И не узнаешь никогда.

– Я узнаю.

– Молчать! – Баба Марфа сощурилась, и Стеша прикусила язык.

– Эти правила не для всех. Слезами и кровью они написаны, Стэфа. К болоту близко не суйся. Сама не суйся и малую не пускай. Смотреть за вами мне некогда.

Болото… Да что ж страшного было в этом болоте? Белое, заснеженное, непроглядное. Сосенки да осинки. По краю крепкие, а дальше все более чахлые, едва ли не ниже кустов с черными мертвыми листьями на корявых ветках. Земля крепкая, по снежному насту птичьи и заячьи следы. И еще ее, Стешины. Далеко она тогда не ушла. Не потому, что испугалась, а потому, что было скучно брести по этому белому неровному полотну. И тогда они слепили с Катюшей снеговика: вместо носа воткнули ему еловую шишку, на голову приладили венок из еловых лап, а на шею – Стешин полосатый шарф. Снеговик получился забавный. Катюша обнимала его круглое пузо и смеялась. А потом пришла баба Марфа с лопатой и прямо на глазах у Катюши снесла снеговику голову, сдернула с обезглавленного туловища шарф, разбурила, растоптала рыхлое нутро, велела:

– Метлу принеси!

Ее голос звучал ровно и равнодушно. На всхлипывающую Катюшу она даже не смотрела.

– Зачем? – спросила Стеша одновременно растерянно и зло. – Зачем вы так?! Это всего лишь снеговик!

– Метлу принеси, – прошипела баба Марфа. – Быстро!

Стеша попятилась, схватила Катюшу за руку с такой силой, что сдернула шерстяную рукавичку с ее ладошки. Катюша упиралась, не хотела идти, пришлось тянуть ее к дому на буксире. Дома Стеша стащила с сестры вторую рукавичку, размотала крестом завязанный на груди пуховый платок, сняла шубку и валенки, усадила на табурет перед жарким печным боком, торопливо чмокнула в мокрую от слез щечку.

– Катюша, не плачь. Я сейчас! Я тебе его потом нарисую.

Наверное, нужно было успокоить сестренку прямо сейчас. Но баба Марфа ждала метлу. Но баба Марфа предупреждала насчет правил. А Стеша боялась разозлить ее еще сильнее. Не из-за себя боялась, а из-за Катюши.

– Я сейчас! Я быстро!

Она выбежала на мороз, схватив стоящую в сенях метлу: черные, словно обгоревшие, прутья на белом, как кость, черенке.

Баба Марфа молча забрала у нее метлу, принялась деловито ровнять снежный наст, уничтожать останки бедного снеговика. Еловую шишку она сунула в карман телогрейки, а венок из веток разорвала в клочья и отшвырнула прочь колючие ошметки.

– Вон пошла! – сказала, не оборачиваясь и не глядя на Стешу. – В дом! – Припечатала, словно молотком ударила.

Стеша попятилась, а потом развернулась и побежала к дому. Как будто она была не взрослой двадцатилетней девушкой, а маленькой напуганной девочкой. Как Катюша.

Катюша не сидела у печки, а взобралась на стул у окошка и прижалась носом к стеклу, всматриваясь в наползающую с болота мглу. Стеша встала рядом, взглянула в окно. Она думала, что баба Марфа идет следом – гневная фурия с метлой. Но баба Марфа занималась чем-то куда более важным и бессмысленным. Она притаптывала снег валенками, двигаясь неспешно и целеустремленно. Издалека это было похоже на детскую забаву. Стеша и сама развлекалась так еще пару лет назад, когда притаптывала снег мелкими шажками, превращая свой след в подобие автомобильного. Стопы нужно было ставить елочкой, и тогда получался след от трактора. А что делала баба Марфа? Стеша сощурилась и точно так же, как Катюша, прижалась носом к холодному стеклу.

Баба Марфа притаптывала снег, медленно двигаясь вперед и в сторону. За ней оставался не след от протектора, а нечто совсем другое, извивающееся по-змеиному, длинное и опасное. Закончила она почти в том же месте, с которого начинала. Теперь на белом снегу отчетливо выделялся след змеи. Огромной змеи, кусающей себя за кончик хвоста. В то место, где у снежной змеи должен был быть глаз, баба Марфа с размаху воткнула еловую шишку. А потом распрямилась и посмотрела на Стешу.

Она не могла видеть их с Катюшей за прихваченным морозом стеклом, но Стеша кожей чувствовала: старуха смотрит именно на нее. И от этого недоброго взгляда волосы на загривке вставали дыбом.

– Пойдем. – Стеша сняла Катюшу со стула и поставила на пол. – Пойдем, я нарисую тебе нового снеговика.

Катюша протестующе замотала головой, личико ее сморщилось. Это были первые предвестники слез.

– Тогда сказку! Давай я расскажу тебе сказку о храбром снеговике, который обхитрил злую ведьму!

Катюша передумала плакать и закивала. Скрипнула входная дверь, по ногам потянуло холодом. Баба Марфа вошла в комнату, молча разделась, так же молча принялась готовить ужин. Мир за окном словно по щелчку погрузился во тьму.

После сказки о храбром снеговике Катюша уснула быстро, а Стеше не спалось. Хотелось пить и ответов на вопросы. Ответов хотелось больше, чем воды. На цыпочках она вышла из спальни в переднюю комнату. Баба Марфа сидела за столом и в слабом свете керосиновой лампы читала какую-то книгу. При появлении Стеши она захлопнула книгу и накрыла обложку своей узловатой ладонью, посмотрела по-змеиному пустым взглядом, а потом сказала: