Mine üle audioraamatule
Я не представляла, что значит копать картошку, когда хлюпающая от влаги почва едва припорошена снегом. Прощайте замшевые сапоги. Надо было померить ботинки, оставшиеся в узле. Вдруг подошли бы?
Лесек не помогал. Сидел петухом на жердочке и кутался в мою шаль. Я сама сняла ее. В работе всегда жарко. Не успокоилась, пока не накопала полное ведро. Я давно не чувствовала ног, а теперь не чувствовала от холода рук. Пришлось поковыряться в стылой земле.
Картошку мыли в поилке для скота. Там же, в соседней, помылись от грязи сами.
– Подожди, я заберу свои вещи, – оставив на тропинке ведро, но прихватив с собой лампу, я скрылась в хлеву.
Любопытство погнало меня посмотреть, что находится за второй дверью – в самом конце хлева. Там я нашла примитивную уборную. Далековато от дома, но не бегать же в кусты? Хотя я сильно подозревала, что дети именно так и делали. Вручив узел Лесеку, сама взяла ведро – оно было тяжелее. В дом кинулись бегом – оба окончательно замерзли.
Ильга уже спала. Свернулась котенком под моей шубой. Чумазая, со свалявшимися кудрями, милая и до слез жалкая. Я оглянулась на Лесека, который деловито раскладывал картошку под лестницей – чтобы обсохла и не позеленела на свету.
В который раз поразилась стойкости мальчишки. Он вырос в богатом поместье, где в доме и во дворе хлопотало множество слуг, а так много знает и умеет. Никакой работы, даже самой грязной, не боится. Оба ребенка оказались неизбалованными, стойко переносящими трудности. Эти дети невольно вызывали у меня уважение.
– Ты пока погрейся, – я подложила в камин дрова – их небольшое количество хранилось тут же, у стены, чтобы не отсырели. – А я схожу в хлев за сеном. На нем спать будет мягко и не так холодно.
Лесек кивнул. Понял, что мы втроем на одной шкуре не поместимся. Он смотрел на меня уже по-другому. Не затравленным злым волчонком, как в самом начале, но и не взглядом, преисполненным благодарности. Мальчишка познал боль предательства и не позволял себе верить, что пришедшая из ниоткуда женщина их не бросит. А раз не верил, то и старался держаться отстраненно. Не хотел привыкать.
Я несколько раз бегала в хлев, чтобы сена было достаточно.
– Не надо класть близко к огню, искра попадет, – буркнул Лесек, видя, насколько рьяно я взялась устраивать гнездо. Чтобы ничего не мешало, оттащила шкуру со спящей Ильгой в сторону и принялась сооружать ложе.
– У каминов обычно есть экран, – я обернулась, ища глазами хоть что-то, что помогло бы обезопасить нас.
– Вот этот, что ли? – спросил Лесек, вытаскивая из-под второй лестницы, также полукругом ведущей на верхние этажи, красивый металлический экран.
Тонкая работа мастера позволяла защититься от выпадающих из камина угольков, но в тоже время пропускала через ажурное плетение тепло.
– Какая красота! – восхитилась я.
Распределив сено и установив каминный щит, я распотрошила свой узел. Выложив вещи на подоконник, осмотрела освободившуюся тряпку. Та оказалась то ли занавеской, то ли скатертью, но я постелила ее на сено вместо простыни.
– Смотри, у нас получилась королевская кровать!
Я обернулась на хмурящуюся во сне Ильгу.
– Лесек, верни меня домой, – произнесла хнычущим голосом девочка.
– Тш-ш-ш, тише, родная. Ты уже дома, – я осторожно перенесла ее на сено и укрыла своей шубой.
– Она часто говорит во сне, – Лесек сел рядом с сестрой и похлопал ее, успокаивая, по спине. – Иногда плачет.
– Все как-нибудь устроится. Надо верить. На, сходи, вытряси за дверью, – я перетащила свалявшийся, местами плешивый мех подстилки к Лесеку. – Будем этим укрываться, раз ничего другого нет.
Тот нехотя поднялся и пошел к двери, волоча за собой шкуру неизвестного зверя.
– Стой! – крикнула я, вспомнив, что мальчишка босиком. Он врал, что у него есть обувь. Тряпки, которые он наматывал на ноги, еще не просохли. – Возьми мои башмаки.
Я отдала ему найденные под телегой ботинки. Выбирать не приходилось.
Лесек скривился, проворчав, что они женские, но взял. Сев на пол, натянул их на себя. Повертев ногой, помял пальцами носок, показывая мне, что обувка велика. Я пожала плечами, мол, другой нет. Вздохнув, мальчишка поволок шкуру к двери.
Пока его не было, я быстро разделась. Сняла с себя лифчик и сунула его к остальным вещам. Выбрав одну из нижних рубашек, влезла в нее. От вещей приятно пахло лавандой, видимо, хозяйке они были дороги. Красивая вышивка по вороту тоже делалась с любовью. Жаль, что нигде не нашлось гребня, хотя зеркал на стенах было хоть отбавляй. Поэтому я, распустив волосы, расчесала их пальцами, а потом туго заплела в косу.
– Попить бы, – сказала я Лесеку, когда раскрасневшийся от холода мальчишка вернулся. Про то, что я так и не поела, жаловаться ему, тощему и замученному ребенку, взвалившему на себя заботу о сестре, было стыдно.
– В чайнике, – подтащив и бросив возле меня шкуру, пахнущую снегом, он сам налил воды в красивый, но выщербленный бокал. Огромный чайник поднял с трудом. – Ильгу помыть надо. Специально для нее нагрел.
– Утром помоем. Пусть спит, – я махом выпила весь бокал. – Спасибо. Хочешь, я тебе на руки полью, чтобы ты умылся?
– Что толку, если одежда грязная? – он зло блеснул глазами. Не скоро еще злость и настороженность покинут этого мальчика.
– Я дам тебе рубаху. У меня их три, – я выбрала простую с завязками под горлом.
– Она же женская, – он брезгливо скривил лицо.
– Зато чистая.
В чистое Лесеку облачиться хотелось. Он без разговоров умылся, стоя над фарфоровой чашей, которую вытащил из-под лестницы. Я не стала интересоваться, что еще он прячет в своих закромах. Расспросы могут насторожить и похоронить и без того хрупкие отношения.
Раздеваясь, Лесик повернулся ко мне спиной, стесняясь светить голыми телесами. Но мне достаточно было взглянуть на торчащие ребра и зад размером с кулачок, чтобы расплакаться. Вытирая слезы, я поклялась себе, что расшибусь, но не дам детям пропасть. Деваться-то все равно некуда, а втроем жить веселей.
Почему-то я с самого начала знала, что больше никогда не попаду домой, к маме. В своем мире я умерла зимой от удара молнии.
– Верни меня домой, – шепотом повторила я слова Ильги, чувствуя, как наваливается усталость.
Рядом со мной посапывал Лесек, с другой стороны причмокивала губами его сестра. Я не спросила, сколько им лет, но мальчик явно приближался к возрасту, называемому у нас подростковым, а вот девочке было лет пять-шесть.
«Все будет хорошо», – подумала я перед тем, как сомкнуть глаза.
Утром я проснулась первая. Выбралась из душных объятий Ильги, укрыла ее и Лесека шубой, дав подольше понежиться в постели. Было холодно. Ночью я слышала, как поднимался наш мужчина и подкладывал поленья в камин. Сейчас угли едва тлели, а потому я поспешила поддержать огонь, кинув в него горсть щепок, а уж потом, когда он разгорелся, сунула полено.
Быстро умывшись над тазом, который мы вчера так и не опорожнили, я оделась. Не снимая нижней рубашки, нацепила поверх нее шерстяную юбку – грубую и колючую. Следом свитер, предварительно оттерев и стряхнув с него подсохшую грязь. Натянув шерстяные носки, почувствовала себя лучше. Было просто замечательно, что родители Лесека и Ильги не выложили «прихожку» мрамором, как это обычно делается в богатых домах, а сделали пол деревянным. Ноги не так мерзли.
Утром я сполна оценила красоту помещения. По высокому потолку, в центре которого должна была висеть огромная люстра, шла лепнина. Стены были оббиты переливающейся тканью, а высокие узкие окна пропускали свет через мозаичное стекло. Всюду виднелись следы от снятых картин или светильников. Уверена, что у лестниц стояли огромные статуи, которые тоже убрали. Пол в этих местах отличался по цвету от остального, был более ярким. Перила двух лестниц, любовно обвивавших пространство у камина, сохранили следы позолоты, а на ступенях были видны держатели для ковровых дорожек.
«Как-то все нелепо утроено в этом мире, – думала я, поднимаясь по лестнице. – Ушли из жизни хозяева, но остались их дети. Так почему дом не желает открывать им двери, ведь они являются прямыми наследниками? Он должен им подчиняться. Что за тупое правило – слушаться лишь взрослого человека?»
Я была уверена, что помещения наверху забиты полезными вещами. И лишь глупое мироустройство обрекает Лесека и Ильгу на нищее существование. Дом предпочитает разрушиться, чем позволить командовать им детям.
Что на втором, что на третьем этаже я обнаружила бессчетное количество комнат. Подергав некоторые из дверей за ручки, а то и поддав плечом, убедилась, что они накрепко заперты. Залезть бы в них с улицы или спуститься по крыше, но и тут проклятущий дом защитил себя толстыми решетками.
– А вот если… – я прервала себя на полуслове. Пустое занятие предаваться мечтам, как хорошо мы зажили бы, если бы сломили сопротивление дома. Пришло время подумать о более важном.
Не зная, как и чем кормить детей, я поступила просто – снова сунула картошку в золу. На этот раз не забыла и о себе. Ворошила пепел прутиком и ждала, когда проснется Лесек. Хотела поспрашивать его об устройстве усадьбы. Я много чего видела, когда ходила в огород, наверняка есть и такое, что можно применить для жизни. Не все же помещения во дворе дом держит под замком?
Проснулась Ильга. Потянулась и села.
– Я есть хочу, – сказала она, внимательно изучая мое лицо и одежду, точно видела впервые.
– Сейчас будет готово. Я испекла картошку. Чайник тоже вскипел. Не хочешь умыться?
Я успела вылить грязную воду из фарфоровой чаши, а заодно разведала, какая погода стоит на улице. Сегодня у меня были большие планы.
– Только не надо мыть голову! – девочка обеими руками схватилась за макушку.
– Не сегодня, – пообещала я, чем успокоила. – Ты, случайно, не знаешь, где взять гребень? Без него нам придется обрезать волосы. Будем похожи на Лесека.
– Ты никогда не будешь похожа на Лесека. У тебя волосы белые. Ты вся белая, будто солнце тебя не любит.
– Я жила на севере. Там мало солнца, – да, я отличалась от детей так же сильно, как Снегурочка отличается от жителя знойного юга. Голубые глаза против карих, волосы цвета пшеницы против черных кудрей. – Так что насчет расчески?
– Пусть Лесек скажет. Я забыла.
Я заметила, что девочка все время посматривает на спящего брата, будто боится выболтать лишнее. Меня с ночи мучило чувство, что с этими детьми, как и с равнодушным к ним домом, что-то неладно, а сейчас это чувство усилилось.
Я погладила девочку по голове.
– Ильга, скажи, а где твоя детская комната? На втором этаже или на третьем?
– Там, наверху, – она неопределенно махнула рукой.
– Пойдем, покажешь мне, – я поднялась и протянула ей ладонь. – Мы попробуем ее открыть, чтобы достать теплую одежду. Тебе совсем нечего носить.
Девочка хлопнула ресницами.
– Я не могу. Я забыла. Пусть Лесек покажет.
– А мне кажется, что здесь кто-то врет, – интуиция кричала, что я на верном пути.
Не может того быть, чтобы дом обрек детей своих хозяев на смерть только потому, что они маленькие. Нет в этом никакого смысла. Я набрала полную грудь воздуха, прежде чем произнести:
– Это не ваш дом.
Я видела, как широко распахнулись глаза Ильги. Ее губы задрожали. Не найдя поддержки у спящего брата, девочка расплакалась.
Мне стало стыдно за свой поступок – я справилась с ребенком. Я кинулась к малышке, взяла на руки и попыталась успокоить.
– Прости-прости! Я не хотела тебя напугать.
Я качала ее, но Ильга все всхлипывала и всхлипывала. Когда развернулась к камину, заметила, что Лесек уже проснулся. Он сидел, обхватив руками острые коленки, обтянутые тонкой рубашкой. Он не смотрел на меня.
– Да, это не наш дом, – глухо произнес мальчик. – Мы заняли его самовольно.
Как я поняла из сбивчивого рассказа, дети, спрятавшись в кустах, наблюдали, как хозяйка в спешке покидает усадьбу. Она испугалась войны, которая опасно приблизилась к дому. Погрузив в телеги все самое ценное, женщина приказала слугам расходиться. Они должны будут вернуться только тогда, когда маги одержат победу над псами. Хозяйка бросала не только дом, но и всех тех, кто служил ей. Слуги плакали и ругались. А потом растащили все, что можно было взять.
– Это вы сломали двери в дом?
– Нет. Управляющий. Но у него не получилось войти. Дом не пустил его дальше порога.
– А вас пустил?
Мальчик вздохнул.
– Пожалел. Ильга сильно кашляла.
– Вот как…
– У дома есть душа. А его хозяйка просто глупа! – Лесек сказал это так зло, что я поежилась. Сидящая в моих руках девочка тоже затихла. – Дом не простит ей предательства. Он живой, он как собака, которая нуждается в тепле, а его взяли и бросили. Я чувствую, как ему больно и страшно, – мальчик приложил руку к сердцу. – Он в отчаянии. Я уверен, к тому времени, как вернется хозяйка, от дома останется груда камней.
– Раз у него есть душа, почему же он не откроет комнату, где есть теплая одежда? – я спустила Ильгу рук. Хоть и была она худенькой, весила прилично. Я сама невысокого роста и никогда не отличалась крепким телосложением.
– Он считает нас… – мальчик не сразу подобрал нужное слово, – … захватчиками. А от любого захватчика нужно обороняться. Мы могли бы переночевать и, поблагодарив дом, уйти, но мы остались. Он до сих пор пытается выгнать нас. Тушит пламя в камине, пугает скрипом ступеней и воем ветра. Дом из вредности не закрывает дверь, хотя может.
Лесек встал и оправил рубашку. Подозвал к себе сестру, обнял ее.
– Нам некуда идти. Мы были в разных местах и везде одно и то же. Дом проще сжечь, чем покорить. Этот хотя бы не стоит у дороги. Сюда чужакам дорогу не найти.
Вдруг в голос заревела Ильга.
– Так, все успокоились, – я вытерла сначала себе, а потом ей слезы. – Мне тоже некуда идти. Хочет того дом или нет, мы остаемся, – я специально произнесла последнюю фразу громко. Пусть слышит. Не будет же он кидаться в нас камнями?
Дом услышал и обрушил что-то на заднем дворе. Сотрясся пол, мимо окон полетело облако пыли.
– Ничего страшного, – я подтянула юбку, которая была мне велика. – Опять какая-нибудь ненужная голубятня. Лесек, Ильга, идите умываться, сейчас будем есть. Потом пойдем в огород. Нужно выкопать картошку до морозов. Я уже выходила. Сегодня там солнце.
Лесек сам умыл сестру и обтер ее тело мокрой тряпкой. Ильга выла и вырывалась, но уже не выглядела как черт. Я отдала ей последнюю чистую рубашку и, подвернув подол, стянула его веревкой на талии. Посадила на «кровать» и набросила на плечи девочке шубу. Тряпье, что было на ней надето прежде, нельзя было называть одеждой.
– Как давно вы бродяжничаете? – спросила я, понимая, как многое пришлось вынести брату и сестре.
Дети переглянулись.
– С лета, – ответил Лесек, протягивая сестре разломленный пополам картофель. – Мы сначала были с отцом, но однажды он ушел и не вернулся.
Я встрепенулась и едва не подавилась. Тоже ела торопливо. Более вкусного завтрака у меня еще не было.
– Может, папа вас ищет?
– Нет, – Лесек покачал головой и вновь взглянул на сестру. Та увлеченно ела. Мордашка вновь была черной. – Мы наткнулись на его тело на следующий день. Его убили.
И опять я не стала спрашивать, кто убил: псы или маги? Кого Лесек считает врагами? Трудно принять чью-то сторону и понять, кто прав, а кто виноват, если для тебя в этом мире все чужие.
– Поели? Пора работать! – я поднялась и отряхнула руки. – Мы с Лесеком копать картошку, а ты, Ильга, будешь поддерживать огонь. Раз наш дом нуждается в тепле и участии, разговаривай с ним. Или песенки пой.
Мне нужно было хоть чем-то занять девочку. Я надеялась порыскать по хозяйским постройкам, чтобы раздобыть хоть какую-нибудь одежду. На дворе слякоть, а на девочке тонкие туфельки.
Лесек уже привычно напялил ботинки. Я наклонилась, чтобы надеть свои сапоги, но увидела, что голенища так перекосило после мытья в коровьей поилке, что вряд ли их получится застегнуть.
– Лесек, у нас есть ножницы или нож? – я специально говорила «у нас», чтобы дети привыкли, что я с ними одно целое. Мы – семья.
Пошурудив под лестницей, мальчишка притащил садовые ножницы и небольшой, с ладонь, нож. Сдвинув молнию вниз, чтобы сохранить застежку, я обрезала голенища. Повертев их в руках, поняла, что небольшое старание и из подбитой мехом замши получатся отличные тапочки для Ильги.
– А иголки и нитки у нас есть?
– Есть, – буркнул Лесек. – Тебе прямо сейчас?
– Нет, потом, после огорода, – я укуталась в шаль, оставив Ильге шубку. Лесек вновь обмотался в свои тряпки.
Ночью огород не показался мне таким большим. В свете утра он заставил открыть от удивления рот. Грядки шли чуть ли не до горизонта. Правда, слева их подрезал сад, за которым стеной высились крутые скалы. Довольно высокие. Как-то все это было неожиданно.
– Скалы защищают от ветра, – просветил Лесек, поймав мой взгляд. – Хозяин выбрал удобное место для усадьбы. Летом здесь прохладно, а зимой не так холодно, как на дороге. Там, – он махнул в сторону сада, – есть большой пруд с рыбой.
Я радостно ахнула. Все же какое–то разнообразие в еде. Но Лесек не дал мне долго фантазировать.
– Больших мы выловили, а мальки на один зуб. Пусть подрастут.
Я окинула взглядом немалый фронт работы, что, конечно же, радовало – голодать не будем. Но и вместе с тем огорчало: зря я надеялась, что справимся за один день. Подмятые снегом картофельные кусты пластом лежали на земле. Чуть дальше ботва топорщилась как-то чересчур высоко, что привлекло мое внимание. Стараясь не утонуть в обрезанных сапогах, я пробралась в ту часть огорода.
– Божечки! Это же морковь и свекла! Лесек, живем!
Мы работали до вечера. Я переживала за Ильгу и все время посматривала на дом, но он вел себя спокойно. Ничего не рушил и ничем не гремел.
Мы оставили девочке на обед две печеные картофелины, а на ужин собирались сварить суп. Лесек сбегал к разрушенной голубятне и обнаружил под обломками голубиные тушки. Он тут же очистил их от пера.
У меня тоже было открытие – за высокими зарослями укропных зонтиков я нашла грядку с капустой. Правда, несколько кочанов кто-то погрыз, но даже ими я не побрезговала. Обрежем.
– В огороде ничего оставлять нельзя, – у меня были причины жадничать. Вдруг нагрянут чужаки? – Надо все свозить к себе. Там будет сохраннее. Нам бы еще какие-нибудь носилки, чтобы за раз больше унести.
Лесек кивнул и ненадолго исчез. Вернулся с трехколесной деревянной тележкой. Сначала я услышала скрип и громыхание, и лишь потом увидела гордого мальчишку. Наработанное за день увозили в несколько ходок. Ильга визжала от радости, видя, как много всего мы раздобыли.
Борщ из голубиной тушки получился пусть и не таким мясным, как хотелось бы, но отменным. Две другие мы зажарили с луком и отложили на потом. Лесек трясущимися руками развернул один из узелков и выделил мне щепотку соли. А я вспомнила, как прабабушка рассказывала, что соль во время войны была на вес золота. Думала ли я тогда, что сама испытаю подобное?
Теплый ветер за один день растопил снег и основательно подсушил почву. Природа словно предоставила нам шанс быстрее управиться со сбором урожая. Правда, с выкапыванием картошки мы покончили только через неделю. Еще два дня ушло на сортировку. Мелкую отделили, чтобы весной посадить, а крупную оставили для еды. Надо подумать о будущем.
Для моркови и свеклы выкопали большую яму у хлева. Натаскали туда песка от пруда и закрыли, чтобы овощи хранились дольше. Я однажды видела подобное у бабушки. Подглядела через дырку в заборе, как сосед прятал морковь на зиму.
Между делом я сшила из замши Ильге башмачки. Страшные получились на вид, но зато она смогла выходить из дома. Ее собственные, летние, окончательно развалились.
– В саду еще есть яблоки, – оповестил меня как-то вечером Лесек, ставя на огонь чайник со свежей водой. Мы набирали ее в ручье, который впадал в пруд. – Но они жесткие и кислые.
– Все равно надо собрать. Это витамины.
Что такое витамины, я объяснить толком не смогла. Попросила, чтобы поверили на слово, что яблоки полезные, особенно детям. Их мы спрятали под лестницей и каждый день брали по одному. Резали на тонкие дольки и ели, корча друг другу смешные рожи. Более кислых яблок я не встречала. Падалицу тоже собрали и рассортировали. Из неиспорченных частей получились отличные сухофрукты. Их мы разложили для сушки на одной из лестниц.
Дом все это время молчал. Не сыпались башни, не ходили ходуном полы, не гасло пламя в камине. Он нам не мешал, но и не помогал. Точно затаился, наблюдая за нами и решая, как бы половчее выпроводить. Незваные гости занимали все больше и больше пространства. Чтобы внизу не было сыро, мы натянули веревку на втором этаже и там сушили постиранные вещи.
Да, жизнь вроде налаживалась, но постоянно встречались какие-то трудности. Взять хотя бы ту же стирку. Грязная работа сильно портила вещи. А как стирать то, что рвется уже в руках? Пара стирок у пруда, и Лесек остался в одной женской рубашке.