Mine üle audioraamatule
03. ЛИЛЯ
– И все это ваше? – переспросил Маленький принц.
– Да, – отвечал король.
Ибо он был поистине полновластный монарх и не знал никаких пределов и ограничений.
– И звезды вам повинуются? – спросил Маленький принц.
– Ну конечно, – отвечал король. – Звезды повинуются мгновенно.
Антуан де Сент-Экзюпери
«Маленький принц»
Майя права: ближе к ночи становится холодно, и я с удовольствием надеваю толстовку.
– Одна из главных тем для обсуждения у сетевой школоты – связь представителей стороны зла с печеньем. Шутят, мол, переходите на сторону зла, у нас есть печеньки… У нас.
– Блин, как вообще произошла утечка? Кто сдал?
– Да случайно ляпнул какой-то дурак, вот и все. Пальцем в небо тыкал, а попал в яблочко. То есть в печеньку. Публика шутку благополучно скушала, а мысль об истинности утверждения и в голову никому не пришла.
– Блин, тупые людишки!
Сеня злится и слегка пинает ногой дерево, в тени которого затаился Илья. Макс сидит рядом со мной, с ногами забравшись на скамейку, время от времени косится в мою сторону. Я упорно делаю вид, что не замечаю траекторию его взгляда. Я единственная, кто не принимает участие в разговоре: тема, на мой взгляд, бессмысленная. А парни продолжают спорить.
Мы сидим в заросшем, заброшенном парке, не видевшем цивилизации, кажется, после года так двухтысячного, в окружении высоченных деревьев, успокоительно шелестящих листвой. Одинокий фонарь сияет над головами – такое чувство, будто единственный на всю территорию парка. Лишь круглая луна составляет ему компанию, и при взгляде на ночное небо создается впечатление, что наша планета обзавелась двумя спутниками вместо одного.
– Эй, детишки, вам, блин, не пора по домам? – гаркает Сеня, и я отрываю глаза от рисунка на моих кедах.
Мы все устремляем взгляд в сгустившуюся темноту парка, откуда доносится легкий шорох. Я поправляю очки. В отличие от безупречного зрения ребят, мои глаза не так зорки – позавидовать нечему. Но и я вскоре могу рассмотреть компанию захмелевших подростков, снующихся между деревьями. Они огрызаются, скручивают пальцы в недвусмысленных жестах. Видно, смелость их соответствует принятому градусу. Мне плевать на такие выходки. Избавиться от человека, тем более, когда он – пятнадцатилетний ребенок, не составит особого труда. А вот отмыть свою репутацию от крови и грязи этого ничтожества будет куда сложнее.
– Что?! Что вы сказали?! Так, блин, я не расслышал!
Только Сеня не был бы собой, если бы не рвался в бой. Глаза становятся красными – в тон слегка отросшим волосам. Губы растягиваются, обнажая звериный оскал. Он срывается с места; несколько прыжков – и лисом пропадает в черных, колючих кустах, взмахнув рыжим хвостом.
– Надеюсь, он не настолько дурак, – вздыхает Илья и достает из кармана кожаной куртки сигареты – ночь лишь начинается, а пачка уже на исходе.
Из темноты доносятся крики-писки, и теперь кусты шуршат в направлении выхода из парка.
Даже по меркам сверхъестественного мира нервы у Сени слабоваты. Но принимать успокоительные средства он в жизни не станет, говорит: «Эта отрава притупляет ум». А для охоты ум должен оставаться светлым. Я предлагала ему чай из вербены, мяты, боярышника и валерианы, но так и не добилась согласия.
– Он там что – сдох? – вопрошает Илья, и за издевкой-ширмой в его голосе слышатся нотки беспокойства.
– Он пережил бомбардировку Хиросимы, – усмехается Макс. – Правда считаешь, что парочка наглых детишек для него проблема?
И правда, все мы знаем историю о том, как Сеня влюбился в какую-то провидицу, тут же взял на себя обязанности мальчика на побегушках и, следуя каждому наставлению девицы, отправился в Хиросиму за неким волшебным снадобьем. Какое совпадение, что именно в это время там случился ядерный удар. Правда, Сеня до сих пор не верит, что это было ничто иное, как покушение на его жизнь.
Из кустов доносится слабый скулеж. Сперва я замечаю красные волосы, а уже потом из темноты вырисовывается их обладатель.
– Бли-ин, – протягивает он, щупая затылок. – Какая-то дура с перепугу шандарахнула меня бревном по голове!
Парни хохочут.
– А чего ты хотел? – пожимает плечами Макс. – Самозащита – обычное дело в таких ситуациях.
– Ну, так блин, я же не собирался ничего плохого им делать! Просто решил разогнать, пока тут еще безопасно.
– Безопасно? – смеется Илья – не столько с самой ситуации, сколько с очаровательно уязвленного и растерянного вида друга с листиками и веточками в волосах. – Злое зубастое чудище внезапно прыгает тебе на голову…
– Логично предположить, что в этот момент им движут только гуманные побуждения, – прибавляет Макс, поддразнивая Сеню.
Тот переминается с ноги на ногу, сунув одну руку в карман джинсов, другой продолжает потирать ушибленное место. И вдруг выдает со всей серьезностью, на которую способен:
– Не собирался я их есть! Хватит, блин, с меня проблем!
Ребята замолкают, и, готова поклясться, у каждого из них в тот момент в голове одни и те же мысли, одинаковые картинки.
В тишине ожидание снова становится неприятно волнительным. В этой компании отбросов на каждого приходится львиная доля беспокойства, только эти болваны хотя бы могут курить: Илья по новой перевязывает волосы на затылке, собрав те, чтобы выбились из пучка из-за приступа смеха, и снова блаженно затягивается; Сеня просит у друга сигарету, поддавшись нездоровой рекламе. Мне тоже хочется последовать его примеру, но я не могу: обязалась бросить и держусь с того самого дня, как Майя поселилась у меня в квартире. Макс в курсе моего акта самопожертвования, так что на протянутую Ильей пачку реагирует отказом. И снова косится на меня, будто ожидает признательности или хоть какой-то положительной реакции. Но я по-прежнему молчу. Он мнит себя моим спасителем, не понимая, что я ни за что не сорвусь, пока мои мысли заняты куда более сильным наркотиком, чем сигареты.
– Будешь?
Протягивает раскрытую пачку и ждет ответа, который так и останется не услышанным, прерванный резким взрывом песка и пыли от удара чего-то тяжелого, рухнувшего из-под темной небесной глади на землю в паре метров от нас.
– Твою мать, Ваше Величество!
Пыль еще не осела, лишает возможности что-либо разобрать, но Сеня уже торопится к месту катастрофы, где у деревьев обломаны могучие ветви и вырыт в земле котлован. Илья же предпочитает держаться на расстоянии, ждет, когда картинка прояснится, а мы с Максом подрываемся, но так и замираем, стоя на скамейке в нелепых, напряженных позах. Я натягиваю капюшон, щурюсь с прицелом в темноту, ожидаю нового выпада, оглядываюсь по сторонам, но не нахожу врагов. Макс не глядя заводит руку за спину и хватает ветку растущего позади дерева, с легкостью ломает ее, а, когда выбрасывает руку вперед, та превращается в длинный сверкающий меч.
– Ваше Величество! – доносится спереди.
Пыль понемногу рассеивается, и я вижу, как Сеня выковыривает вялое тело из земли.
Бросаюсь вперед, к Его Величеству, запрокидываю голову в поисках опасности. Крохотное белое пятнышко светится высоко в небе – звезда, которую не увидишь ни на одной звездной карте.
Проклятые небожители!
За ненадобностью снимаю капюшон и кричу оставшимся позади ребятам (Илья тоже уже успел принять боевую форму):
– Они ушли!
После падаю на колени по другую сторону от Его Величества и протягиваю руки, чтобы помочь выбраться из земли.
– Лиля права, – говорит он слегка охрипшим голосом и откашливается. – Как всегда права.
Его Величество хватается рукой за Сенино плечо и совершает усилие, чтобы сесть. Неугомонный правонарушитель с красными волосами злится, матерится и отчитывает свалившегося с неба хозяина, а сам не замечает, что слезы вот-вот хлынут из его глаз.
– Блин, тебе стоило смириться с моей участью и отдать меня им на растерзание! Это я совершил преступление – мне и расплачиваться жизнью! А теперь что? Работы на всю ночь – пока пересчитаешь твои косточки, все ли на месте! Ты же наш король, так какого хрена жертвуешь собой ради такого отморозка, как я?!
Его Величество сплевывает песок, терпеливо стряхивает пыль с одежды и темных волос, насколько это возможно, но никак не реагирует на Сенины слова, позволяя мальчишке высказать наболевшее. Неизменна лишь его улыбка. Черт побери, он всегда улыбается! Будь то самое опасное приключение, пережитое нами, из которого мы выходим живыми лишь по счастливой случайности, – он неизменно будет сверкать улыбкой направо и налево. Это, честно сказать, обескураживает и даже при осознании всей плачевности ситуации внушает небывалое спокойствие. Так что и я улыбаюсь. Дружески хлопаю по плечу Его Величество, убедившись, что все в норме, и поднимаюсь с колен.
У Макса с Ильей реакция аналогична моей. Только Сеня не замечает очевидного, продолжая тараторить чепуху про «королевское достоинство» и «зачем ради меня лицом в грязь», пока Его Величество, отряхнувшись, натурально не закрывает рукой его болтливый рот.
– Заткнись, – просит он по-доброму, с улыбкой, и у Сени глаза вдруг становятся шире, как от внезапного озарения. – Хочешь стать мучеником небожителей? Окей, в следующий раз я исполню твою просьбу. И даже позволю пересчитать мои кости, раз тебе это так нравится, лишь бы ты замолчал. Помнишь хотя бы, сколько их было в прошлый раз?
Сеня растерянно молчит, видимо, не веря своему счастью.
– Это он сейчас кудахчет, якобы ты зря его спас, – обнажает правду Илья и закуривает, но уже не от волнения, а от дурной привычки. – А весь вечер дрожал от страха lâche renard1.
Сеня и без того легко впадает в ярость, а заимствование слов из других языков, которыми, безусловно, владеет Илья, всякий раз окончательно его добивает, подчеркивая напыщенность друга. Он решительно смахивает руку Его Величества, заодно – проступившие на глазах слезы.
– Я не за себя дрожал!
Он толкает Илью в плечо, проходя мимо, но тот отзывается безучастно:
– Опять завелся…
И выдыхает вслед облако сигаретного дыма, словно вдогонку пытается коснуться Сениного затылка. Илья выше и крепче, нежели Сеня. Как человек. Но если бы ребятам вздумалось помериться силой в своих настоящих обликах, не факт, что победителем вышел бы именно он. Однако этого мы никогда не узнаем: на серьезную стычку члены одного семейства никогда не пойдут.
– Блин, достал…
– Мелкая собака громко тявкает…
Они все еще препираются, пока мы с Максом протягиваем руки Его Величеству и помогаем встать. Тот делает глубокий вдох, прогибая спину. Кости хрустят. Его Величество вправляет себе челюсть, локоть и лодыжку. Черные, помятые, обуглившиеся крылья, сброшенные им со спины, остаются в яме. К утру они превратятся в пепел, а Его Величество чуть позже отрастит себе новые.
– Так тебе удалось договориться? – интересуется Макс.
За всей этой театральщиной мы забываем, что факт возвращения Его Величества домой еще не означает благополучного исхода.
Но он кивает. Мы шагаем по парку, все дальше от фонаря, своим светом созвавшего на шабаш ночных бабочек.
– На этот раз они простили Сене его баловство, – рассказывает Его Величество. – Но больше нам так не повезет – это мне ясно дали понять.
– Баловство? – отзывается Илья. – Подослать небожителям маньяка-убийцу, дабы воровать у них из-под носа человеческие жизни? Точно, именно так это и называется!
– Простили, как же! – Сеня игнорирует замечание Ильи, специально делает акцент на подлости небесных обитателей. – Проехались по морде да по достоинству нашего короля!
– Небольшая плата, – отвечает Его Величество и, смеясь, потирает пальцами челюсть.
Синяки, как обычно, проявляются чуть позже.
За кустами и деревьями прячется старый особняк, давно забытый человечеством. Наше убежище. Внутри все выглядит совсем не так убого, как снаружи; наоборот, по-королевски, под стать Его Величеству, сотворившему всю эту красоту своей нечеловеческой силой. Да, и черти обладают чувством прекрасного.
В холле при свете хрустальных люстр становятся обозримы царапины на королевском лице; губы разбиты, из них сочится кровь.
– Ваше Величество, кажется, у тебя сломан нос…
Сеня смотрит на него с затаенным дыханием.
– Да? – Тот удивленно ощупывает лицо. – Потом поправлю…
Но я в первую очередь вижу не ушибы и переломы его тела, а усталость.
Он несет остатки своего величия наверх, по ступеням огромной, широкой лестницы, расположенной прямо по центру холла, пачкает грязью с подошв своих туфель красный ковер. Парни же отправляются прямиком под лестницу: там их излюбленный диван, проеденный домашней крысой, и телевизор с огромным экраном. Только Макс предварительно провожает меня глазами, молчаливо наблюдая, как я поднимаюсь следом за Его Величеством. Снова этот прожигающий спину взгляд, от которого мне хочется вырвать его глаза…
– Как дела, Лиля?
Я закрываю за нами дверь и, сунув руки в карманы толстовки, прислоняюсь к стене. Взгляд целомудренно отправляется в пол, пока Его Величество напускает в ванну воду и снимает с себя всю одежду. Периферическим зрением улавливаю движения нагого тела у дальней стены.
– Все нормально.
Пожимаю плечами. Говорю негромко, хотя звук моего голоса съеден шумом воды, но я не стараюсь его перекричать. Мне не страшно остаться неуслышанной. Это же Его Величество.
– Все нормально, но ты, тем не менее, здесь? Ты поднялась ко мне, значит, есть что обсудить.
– Я думала, тебе самому захочется спросить меня о чем-нибудь.
– Хм… Ну, что ж… Как ребенок? Как Майя?
Я резко поднимаю голову. А он улыбается, стоя возле ванны, ни капли не смущаясь своей наготы. Мужественный, красивый, изящный, живое воплощение наших надежд, нашей преданности и любви.
Избитый, искалеченный, худой до костей, в синяках и кровоподтеках. Самые свежие следы напоминают последствия примененных розог, и я догадываюсь, как выглядела плата за Сенино «баловство». Вновь отворачиваюсь, потому что не могу видеть его таким.
– Майя? – Конечно, стоило ожидать, что именно она станет темой нашего разговора. – С ней все хорошо. С ребенком тоже.
Пальцы самопроизвольно тянутся к туалетному столику. Под руку попадается фигурка девушки в зеленом платье со светлыми волосами. Принимаюсь вертеть ее в странном порыве избавиться от намеков на нервозность. Сердце подозрительно учащает бой.
Его Величество подходит к зеркалу и осматривает свое лицо.
– Она счастлива?
Я не знаю. Сложно сказать, наблюдая со стороны, когда сама имеешь о счастье размытое представление.
– Наверное, – пожимаю плечами.
Комната все больше наполняется паром, и мои щеки начинают полыхать. Редкое явление для моей неизменно белой кожи. Тут же приходит на ум суеверное объяснение: когда подобное случается с Майей, она утверждает, якобы кто-то ее вспоминает.
– Это хорошо, – отзывается Его Величество и заново ломает себе нос, вставляя кость на первоначальное место.
Желание увидеть его оставшуюся с обгорелыми отростками вместо крыльев спину сильнее моей порядочности, и я уступаю ему. Она кажется уродливой и прекрасной одновременно. Преимущество падших ангелов – возможность сбрасывать перья, когда тебе заблагорассудится, и отращивать на их месте новые. Небожителям не повезло: лишившись крыльев, они лишаются жизни. Либо пригретого местечка на небесах, но это в сущности одно и то же.
Его Величество возвращается к ванне, переступая разбросанные по полу книжки, выключает воду и забирается внутрь. Теперь я вижу лишь его затылок.
Я возвращаю фигурку девушки на место и отрываюсь от стены, понимая, что больше мне здесь делать нечего.
– Знаешь, Лиля, – напоследок делится Его Величество, – я ведь как-то раз, в другой жизни, тоже был, так скажем, двойным агентом, внедренным в преступную группировку для раскрытия членов банды.
– Нет, не знаю. И чем все кончилось?
– Не стану тебе рассказывать наперед, ведь то же самое ждет и тебя. Только об одном тебя прошу: когда окажешься перед сложным выбором, вспомни о них.
Я понимаю, что речь идет о ребятах внизу, жующих печенье и ставящих космические рекорды в «Марио» (не без участия колдовской силы).
– Мне осталось недолго, независимо от того, взойдет мой наследник на престол или нет. Но, когда меня не станет, кто-то должен их защищать.
Я едва могу держать себя в руках: то ли от желания расплакаться, то ли в страхе выразить злость.
– Доброй ночи, – желаю коротко, оставляю Его Величество без ответа и быстро отправляюсь за дверь.
После встречи с ним всегда остается осадок. Улыбчивый, добрый, заботливый негодяй. Несчастный, с отвратительной аурой и огромным сердцем, вместившим все наше многочисленное семейство. Непредсказуемый. Он вызывает одновременно сочувствие и справедливое чувство страха.
Снаружи – Макс, хочет спросить о чем-то, но я киваю на прощание, быстрым шагом проношусь мимо:
– Доброй ночи, – и выпрыгиваю на свежий воздух.
Здесь становится чуточку легче – дышать и думать. Мысли прочнее выстраиваются в логический ряд, чем дальше от этого места я нахожусь; сердце успокаивается, чем дальше я нахожусь от Его Величества. И крепчает моя уверенность в правильности сделанного выбора, чем ближе я к Майе.
Она спит. Луч света не дает подойти к ней. И я стою в дверях, смотрю на нее несколько минут. Или часов: когда я прихожу в себя, в комнате становится значительно светлее.
Надо укладываться спать. Чтобы утро, которое вот-вот наступит, стало началом нового дня, а не продолжением предыдущей ночи…
____________
1 франц. Трусливый лис.
04. МАЙЯ
Письма нам не приходят. Раз в месяц мы получаем квитанцию об оплате коммунальных услуг и рекламную рассылку, на этом все. Раз в месяц Лиля выходит на лестничную клетку, чтобы опустошить ящик. Сегодня такой день. И именно сегодня…
– Держи.
Лиля протягивает мне запечатанный конверт, и я смотрю на него удивленно, оторвав глаза от телевизора; маковая булка застревает во рту.
– Мне?
– Указано твое имя.
Быстро отряхиваю ладони от крошек, беру письмо и с изумлением нахожу имя в строчке отправителя.
– Мама?!
Все происходящее вокруг разом теряет значение. Я открываю конверт с предвкушением ребенка, получившего подарок ко дню рождения, и одновременно переживаю небезосновательную тревогу по поводу содержимого письма. Ведь мама не только никогда не писала мне – ни разу сама не позвонила за все время, что я здесь.
– Давай я, – предлагает Лиля, заметив, что мне требуется помощь.
В конверте – три страницы текста. Я заглядываю поверх Лилиного плеча и вижу знакомые круглые буковки, от вида которых на глазах выступают слезы. Лиля сперва сама пробегает глазами по ровным строчкам, а уже потом зачитывает вслух:
– «Моя драгоценная дочурка! Как ты там поживаешь? Тепло ли одеваешься? Ты всегда была болезненным ребенком, так что я беспокоюсь, оставив тебя без присмотра. Береги свое здоровье! Если с тобой что-нибудь случится, твоя мама этого не перенесет…»
Пауза.
– «Махди оказался ужасным типом, моя дорогая, как и предрекала твоя всезнайка-тетка Оксана! И не в смысле, что лицом не удался, как раз-таки наоборот, он очень привлекательный мужчина. Но, кажется мне, что все привлекательные восточные мужчины…» Так, ладно, это мы опустим.
Вновь пауза. Лиля переворачивает страницу.
– «Мы разъехались. Он оставил меня в этом грязном Париже, а сам…» Нет, не то. Вот. «Тут я и вспомнила про мою любимую дочурку! И решила: почему бы ее не навестить? Так что ждите меня с Лилей двадцатого мая!»
Голос замолкает. Я жду продолжения, но его нет. Лиля откладывает письмо, тяжело вздыхает и откидывается на спинку дивана. Смотрит на меня сочувственно. Я тоже молчу и не знаю, что говорить. Лиля тянет меня за руку, а после обнимает, когда я приникаю ухом к ее груди. Ее сердце бьется ровно и спокойно, действует успокаивающе.
– Ну, по крайней мере, нам будет чем ее накормить. Да и спальное место имеется, – рассуждает Лиля, поглаживая мои волосы, и я усмехаюсь.
Рука тянется к письму; я все-таки заставляю себя посмотреть на него вблизи и пробегаюсь глазами по пропущенным Лилей подробностям.
– Она не написала, во сколько приезжает и где ее встречать.
– Ага.
Лиля считает себя не вправе осуждать мою маму: за беспечность и инфантильное отношение к собственной семье. А я бы и не прочь услышать какой-нибудь укол в ее сторону, чтобы у меня появилась возможность высказаться. Сама-то я точно не начну подобный разговор.
Я кладу письмо обратно на стол, и мой взгляд падает на числа календаря, пирамидкой устроившегося там же. Подскакиваю, как ошпаренная:
– Батюшки! Так сегодня же двадцатое!
После скромных математических расчетов с Лилиной стороны, мы бежим на ж/д вокзал встречать мою маму. Точнее, это я почти бегу, придерживая шляпу, да то и дело сетуя на непослушную юбку, гармошкой собирающуюся между моих коленок. Лиля, чинно взяв меня под локоть, медленно идет рядом, не дает бежать, то и дело напоминая, что беременным противопоказано злоупотреблять спортом.
– Да ладно бы злоупотреблять, – огорчаюсь я. – Я себе вон какие щеки отъела, мама, наверное, и не узнает меня!
– Ну и ничего страшного. Если не узнает, мы просто тихонько домой вернемся и все, – утешает Лиля.
– Она же все равно знает наш адрес!
– Ну, так мы чемоданчик твой быстро соберем – мой вот всегда на всякий случай готов. И все, поминай как звали.
– Лиля! – смеюсь я.
– Увезем твои располневшие щечки на Мальдивы! Там им самое место!
Я и вправду зря тороплюсь: мамы на вокзале пока еще нет. Я усаживаюсь на согретую солнцем скамейку, расправляю юбку и уже хлещу воду из бутылки, которую Лиля заботливо прихватила с собой. Сама она предпочитает стоять рядом: осанка ровная, макушка устремляется к небу; ей богу верный страж, а не соседка по квартире.
Сегодня один из тех ужасно жарких дней, когда хочется просто залезть в бочку с холодной водой и провести в ней остаток жизни! Солнце жарит, ветра нет, а на вокзале все скамейки под козырьками заняты, приходится торчать на открытой лучам территории. Но вдруг я понимаю: Лиля как раз создает спасительную тень, стоя рядом. Пока я обмахиваюсь веером и платком вытираю лицо, она стоит как ни в чем не бывало, словно жара на нее и не действует вовсе.
– Надо было тебе оставаться дома, – сетует Лиля, возвратившись из ларька, торгующего мороженым. – Я бы сама встретила твою маму.
Но я снова верчу головой, как вертела еще дома, отказываясь от такого заманчивого предложения, и охотно беру мороженое из Лилиных рук.
– А сама не будешь?
– Не хочется. Хорошо, хоть шляпу согласилась надеть…
У нее на голове убора нет. А волосы – черные-черные, как смола! Должно быть, сильно припекает. Но внезапный душевный порыв поделиться собственной шляпой, как на штык, напарывается на непоколебимое:
– Даже не думай…
С каждым часом становится все жарче. Скоротать время до маминого прибытия помогают лишь люди, в разноцветных футболках и шлепанцах слоняющиеся из стороны в сторону по сугубо личным маршрутам.
Из магазинчика за углом то и дело выкатываются вслед за чемоданами люди; в руках у них чебуреки, беляши, пирожные-корзиночки – традиционные угощения перед дальней дорогой.
– Фисташковый! Я говорю фисташковый! Не голубой, не зеленый, не цвет морской волны, а фисташковый! – доказывает кому-то в телефонную трубку девушка в цветастом платье и солнечных очках; рядом с ней – огромный бежевый чемодан. – Делай, что хочешь, но чтобы цвет, который ты возьмешь, совпадал с тем, в который уже выкрашена половина нашей гостиной!
И я ее понимаю: у нас самих назревает ремонт.
И тут, как по волшебству, мимо проносится и исчезает на автобусной остановке девушка с длинными волосами описанного в телефонном разговоре цвета. До чего яркие люди порой встречаются!
Неподалеку кружат цыганки, норовят подойти, предсказать будущее, но почему-то, завидев Лилю, быстренько исчезают из поля зрения.
Мальчишки катаются на самокатах, носятся по кругу, а один из них, самый маленький, отчего, наверное, и остался без средства передвижения, бегает в центре, выкрикивает:
– Егол! Егол! Дай мне покататься! Дай мне!
– Какое коварное имя…
Лиля усмехается.
– Вычеркиваем из списка?
Но я не согласна.
– Нет. Знаешь, как говорят: буква «р» в имени означает, что ребенок вырастет морально крепким. Я хочу, чтобы мой сынишка был сильным, мальчикам у нас порой приходится несладко. Так что без «р» ему уж никак.
Лиля относится к моим словам с уважением: молча кивает, принимая услышанное на веру.
Мама появляется где-то еще час спустя после этого разговора. Странное дело, поезд прибывает на перрон, и тут же срабатывает Лилина чуйка: тот самый! Ошибки быть не может! Сколько раз с момента нашей первой встречи она вот так же вытягивалась по струнке и задирала носик к небу, словно и впрямь что-то чуяла им. Для проверки интуиции Лиля щурит глаза, вглядывается в надпись на табличке одного из вагонов.
– Пойдем!
Она хватает меня за руку и с легкостью поднимает со скамейки.
Ее чувство мгновенно распространяется на меня: я тоже понимаю, что это «тот самый». Сердце в груди взволнованно тарабанит, я едва помню, как дышать, а взгляд тем временем мечется по толпе хлынувших из поезда людей. Только Лиля помогает мне сохранить связь с реальностью, крепко сжимая мою руку и массируя пальцами ладонь. На ее языке это означает: все будет в порядке!
– Дочурка-а-а!
– О, нет, – случайно вылетает из моего рта, но в действительности от знакомого голоса – голоса из детства – напряжение моментально спадает, все опасения (достаточно ли хорошо я одета? не переборщила ли с макияжем? от меня приятно пахнет?) отходят на второй план.
Мама бойко шагает нам навстречу против течения толпы, махает руками и широко улыбается. Совсем не изменилась. Мы не виделись год или чуть больше, а мне кажется, будто с момента нашего последнего свидания минуло пару дней.
– Милая моя, родная, сказочная!
От ее слов я таю, как сахарная принцесса на солнце.
Лиля выпускает ладонь, предугадывая мой следующий шаг – долгие, долгие объятия. От мамы пахнет ее бесконечными дорогами и насыщенной приключениями жизнью, обновками, пряностями и летом, которое в Европе давно уже наступило. Я не знаю, о чем заговорить с ней, потому что все мысли вдруг куда-то разбегаются, а в горле – предательский ком. Вот только мама спасает ситуацию, за словом в карман она никогда не лезет.
– Ох, девочка моя! Какая же ты взрослая стала! Не могу поверить, что ты больше не моя маленькая крошечка!
Мама ослабляет объятия, и я украдкой смахиваю проступившие слезы. Она берет меня за плечи и заглядывает в лицо.
– Красавица!
В ее голосе чувствуется нежность, неподдельная материнская любовь хлещет через край. Невзначай она замечает:
– А какой у тебя животик! Папа говорил мне, что прошло шесть месяцев, но я никак не ожидала…
– Уже семь, мам, – поправляю я, скромно улыбаясь, и вся покрываюсь красными пятнами; но кое-что из ее слов заботит меня больше остального: – Ты сказала папа?..
Но она перебивает:
– Уже седьмой! Как быстро время летит! А еще недавно, казалось, я сама вынашивала мою девочку…
Она поправляет волосы на моем плече, а я никак не могу заставить себя убрать с ее обнаженных локотков руки; только так, касаясь мамы, мне удается поверить в реальность происходящего.
– Вы с папой все еще в ссоре?
У меня сжимается сердце от ее вопроса. Благо, отвечать не приходится – все и так понятно по выражению моего лица.
– Ну, ничего, все еще наладится, дочурка!
И я верю ей. Мамы ведь не врут своим детям.
– А это, конечно же, наша Лиля. Здравствуй, Лиля!
Мама смотрит мне за спину, кивает, и по отсутствию каких-либо звуков я догадываюсь, что Лиля привычным образом поздоровалась поднятой вверх ладонью.
– Ты еще краше, чем Майка когда-то рассказывала! Как моя девочка себя ведет, а? Не сильно капризничает? Она и до беременности не шибко ангелом была, а сейчас так поди…
– Ну, ма-ам, – протягиваю, демонстрируя обиженную гримасу.
– Что вы, Любовь Александровна, Майя замечательная, – дает тактичный ответ моя соседка, отчего теплая волна смешанного со смущением удовольствия проносится по моему телу.
Мы отправляемся в город пешком, не прибегая к помощи общественного транспорта, и всю дорогу я продолжаю держать маму за руку, как первоклашка в день «линейки». Теперь у меня есть возможность получше ее рассмотреть, пока Лиля покорно и безропотно берет на себя удар из маминых бесконечных историй про поездки по всему свету. Светлые мамины волосы уложены в аккуратное каре. Возможно, цвет стал немного холоднее – видимо, сменила краску. И определенно потеряла в весе (лицо выглядит у́же, руки на ощупь – тоньше), может даже стала чуточку ниже (на каблуках она одного со мной роста, а я сама невысокая), но не постарела ни на секунду. Не только за прошедшее время в разлуке со мной; дело в том, что после определенного дня рождения мама как будто и вовсе перестала меняться.
Я сильнее сжимаю ее руку и прислоняюсь плечом к плечу. И лишь теперь обращаю внимание:
– Мам, ты налегке? А где чемодан?
Она замолкает на полуслове и бросает взгляд на свою сумочку (другого багажа при ней нет).
– Ой, ну что ты, дорогая, разве даме вроде меня полагается тащить за собой чемодан, даже если он набит драгоценными камнями и коктейльными платьями? Пока при мне нет мужчины, большего багажа, чем ручная кладь, ты у меня не увидишь.
И она смеется заливисто и звонко, как всегда. А мне и в голову не приходит, что мама приехала налегке, потому как не планирует задержаться у нас даже на сутки…
– …и вот я бросаю букет Пьеру в лицо со словами «Убирайся к своей тренерше по дайвингу с четвертым размером, если тело в костюме для погружения способно тронуть твой ум больше, чем необъятная вселенная внутри меня!» Вот так-то!
– Какая точная цитата… Но по-моему, вы писали про Махди, – замечает Лиля.
Каким-то чудом ей удается сохранить ниточку между всеми частями раздробленного маминого рассказа.
– Махди? О, эта песенка давно уже спета! – отмахивается мама. – После того, как он меня бросил, я повстречала Пьера – собственно, там же, в Париже. Или я сперва повстречала его, а уже потом… Неважно! А где я писала?
– Мы получили письмо.
– Ах, письмо! Я отправила его больше месяца назад.
– Ты не поставила дату, мам.
– Ну, милая, а печать на лицевой стороне конверта тебе зачем? Там как раз все указано, и не нужно тратить чернила на какие-то даты. Ты же знаешь, я не люблю все эти ваши… числа! – Она брезгливо кривит лицо. – Какая разница, какой сегодня день, какой год? Это все неважно! Важнее то, что мы с вами сейчас… О! Книжный магазинчик! Обожаю книжные магазинчики!
Мамино настроение вновь становится приподнятым. Такие резкие перемены немного настораживают, но я не подаю вида – не желаю портить нашу встречу.
– Заглянем? Конечно, заглянем, куда нам торопиться!
Мама дергает за ручку раньше, чем получает наше с Лилей согласие, а я и вовсе с тоской вспоминаю оставшийся дома обед, по которому уже успела соскучиться.