Tasuta

Замуж с осложнениями

Tekst
204
Arvustused
Märgi loetuks
Замуж с осложнениями
Audio
Замуж с осложнениями
Audioraamat
Loeb Юлия Жукова
4,21
Sünkroonitud tekstiga
Lisateave
Šrift:Väiksem АаSuurem Aa

Глава 21
В которой вьют гнездо

Азамат наконец дёргает за ручку, вернее кольцо, и большая деревянная дверь с трудом поддаётся, дребезжа досками от усилия. Мы входим в свободное тёмное помещение. Азамат нашаривает на стене выключатель и зажигает свет.

– Однако просторная у тебя прихожая, – говорю. Какого размера сам дом, я разглядеть не успела в потёмках, но надо думать, под стать хозяину. И потолки метра три с половиной.

– Да-а, это все замечают, – с гордостью говорит Азамат, оглядывая комнату и дверь, через которую мы вошли. – Ага, дверь он менял… Прогнила, наверное. А что у нас в чулане делается?. .

Слева от входа, между вешалками приоткрыта дверца в чулан. Азамат заглядывает внутрь и издаёт разочарованный возглас:

– Бо-оги, какой бардак… Ладно, завтра разгребём.

Мне через его плечо видно только какие-то палки-рукоятки, не иначе, садовый инвентарь. Эх, маменьку бы сюда, уж она бы нам сад сделала по последнему писку моды.

Напротив чулана плетёный диванчик под огромным витражным окном со стрельчатым верхом. Цветным стеклом (или пластиком, не знаю) выложены какие-то диковинные цветы и фрукты, а по кайме народный орнамент.

– Витраж тоже сам делал? – спрашиваю. Азамат перестаёт ужасаться состоянию чулана и поворачивается ко мне:

– Кого? А, окно? Да, сам. Как ты его назвала?

– Надо же, я знаю на всеобщем на одно слово больше тебя, – хихикаю.

Дальше мы обучаем Азамата слову «витраж», а меня вообще всем домашним названиям на муданжском. После этого мы проходим меж двух галошниц через проём, завешенный пыльной занавеской, в гостиную. Там большое пространство голого деревянного пола, справа украшенное диванчиком, а слева печкой цвета загара, которая частично уходит в глиняную стену. Слева от меня ещё одна занавеска, Азамат её аккуратно отдёргивает, чтобы не особенно пылить, – за ней лестница на второй этаж и дверь в туалет.

– Пойду гляну, в каком там состоянии… – бормочет он, скрываясь за дверью. Я решаю его не смущать и обхожу печку справа. В правой стене ещё одна дверь, как я выясняю, на кухню. В дальней – на открытую террасу, а совсем уж за печкой – в ванную, которая тут отдельно и содержит в себе огромную почти круглую отделанную пластиком яму и угол всё той же печки. Тут, наверное, очень тепло, если протопить. Мне-то уже давно совсем не так жарко, как было в доме Старейшин, так что я очень надеюсь, что печка функционирует. На террасу я только выглядываю, но не выхожу. Там тоже есть какая-то мебель, но ею вряд ли можно пользоваться.

Тут из лестничного закутка возникает Азамат.

– Я открыл воду, – говорит. – Теперь всем можно пользоваться. Арон тут серьёзно поработал, – качает головой. – Чтобы необитаемый дом в таком хорошем состоянии…

– Мало ли, может, тут кто-нибудь жил.

– Не-ет, я бы почуял, – улыбается Азамат. Ну, как скажешь…

Тут собственно объявляется Арон, который пригнал машину с тряпками. Азамат пытается его ещё раз поблагодарить, но он только отмахивается и тараторит:

– Вот, перинки привёз, свежие, этого лета состриг, а это вот, смотри, ковёр для общей комнаты, я же старый забрал, а это вот новый, прошлой зимой справил, бери, бери, ты же знаешь, от меня не убудет…

Он оставляет два тюка в прихожей и убегает обратно к машине; Азамат тоже идёт помочь таскать, а я тем временем забираюсь на второй этаж по довольно крутой лестнице с двумя поворотами. Лестница только чуть слышно поскрипывает.

С верхней площадки лестницы открываются двери в две узкие спальни и одну непонятную захламлённую комнату, а также коридорчик, ведущий к балкону. И при каждой комнате свой санузел, как и на корабле. Что ж, неплохо: дом достаточно большой, чтобы развернуться, но недостаточно, чтобы умереть при уборке.

Спускаюсь и обнаруживаю бурную деятельность: Арон подметает пол самым натуральным веником, какой я только в музее и видела, а Азамат развешивает по стенам какие-то занавески.

– А это зачем? – спрашиваю.

– Чтобы об глиняные стены не запачкаться, – отвечает он, пристёгивая плотную занавеску под потолком, а потом и у самого пола к каким-то невидимым крючочкам. Занавеска, собственно, оказывается гобеленом с птицами и зверями. Азамат отходит на пару шагов и окидывает дело рук своих придирчивым взглядом.

– Ты уж извини, что старые… – бормочет Арон с несчастным видом.

– Спасибо тебе большое, – говорю, – за заботу. Я очень рада, что у… моего мужа такой замечательный брат!

Я вообще-то хотела сказать «что у меня такой замечательный деверь», но вовремя сообразила, что не знаю слова «деверь» по-муданжски. Арон улыбается счастливой улыбкой идиота и пару раз кланяется мне, тараторя что-то совершенно невнятное. Азамат похлопывает его по плечу:

– Ладно, ладно тебе, она не любит чрезмерного почтения.

Не иначе, мне тут уже молятся… Азамат тем временем обращается ко мне:

– Надо бы съездить на корабль, вещи забрать.

Я как представлю, что опять нужно переться наружу, в холод и слякоть, да ещё в эти горы, где ветер…

– А я тебе для этого сильно нужна? – спрашиваю. – Может, ты там возьмёшь моё шмотьё и косметичку, а я пока тут приберусь?

Азамат открывает было рот, но тут же закрывает: да, дорогой, если бы я не хотела убираться, то и предлагать бы не стала. Пожимает плечами.

– Хорошо, тогда мы сейчас всё привезём. Смотри, не переутомись тут, – добавляет он с напускной грозностью.

Они с Ароном выходят в прихожую, и я слышу, как Азамат по дороге объясняет, что я предпочла остаться и заняться нашим обустройством.

– Уберётся? – в ужасе переспрашивает Арон. – А она тебя потом в дом-то пустит?

– Как знать, – смеётся Азамат.

Когда их становится не слышно, я берусь за дело. Веник так веник, на даче ведь чем-то подобным дорожки подметаем, хотя и пластиковым, конечно, а тут из травы, но это не так важно. Зато быстро согреваюсь, стряхиваю пальто и вешаю в прихожей – то и двигаться легче. Конечно, начинать надо было со второго этажа, но на первом всё равно одним разом не обойдётся, так что ничего страшного. Как всегда, уборочный азарт накрывает меня с головой, так что я даже одной из снятых старых занавесок, как следует промытой в ванной (о счастье, горячая вода из крана, а я-то боялась… ), протираю полы в спальнях на втором этаже – кроватей-то нет, все перины прямо на пол стелются, а дышать пылью совсем не хочется.

Перины представляют собой квадратные зашитые мешки, набитые чем-то мягким. Одеяла – вязаные из шерсти. Надеюсь, у меня не будет аллергии, впрочем, от этого дела я закупила огромную партию разных препаратов.

Мужики возвращаются, когда я уже занялась кухней. Посуды тут нет, только пара огромных печных горшков, как на картинках в сказках. И эти ещё, ухваты, вот.

Азамат доходит до порога гостиной, задумывается и разувается. И то верно, по ковру можно и в носках.

– Кинь мне тапочки, – говорю.

– Мы ещё не всё привезли, – сообщает он, извлекая мои тапочки из гигантской сумки, которую затем оттаскивает наверх. Видимо, моя одежда… Ох, ну и барахла же у меня теперь… – В машину не всё поместилось за один раз, так что сейчас ещё поедем.

– Тут совсем нет посуды, – говорю. – А ещё я, помнится, покупала всякие моющие средства…

Средства Азамат благоразумно захватил первым рейсом, так что я радостно отправляюсь обрабатывать места общественного пользования бактерицидными жидкостями. Арон только и вертит головой туда-сюда, наблюдая, как я бегаю с бутылочками и губками.

Азамат спускается, морщась.

– Лестница скрипит, перебирать надо… – бухтит. Вот перфекционист! – Арон, у тебя посуды лишней не найдётся? А то на корабле вся Тирбишева.

– Думаешь, Тирбиш пожалеет нам пару тарелок? – хмыкаю, но Арон уже пустился трещать, как он всю посуду забрал и совсем забыл, ах он растяпа. Мы с Азаматом весело переглядываемся, и они снова уходят.

Пока их нет, я успеваю домыть всё недомытое и даже распихать свои вещи по шкафам в комнате. Их там много, они все встроенные с купейными дверями и отделаны изнутри чем-то странным: вроде бы дерево, но уж очень на пенку похоже. Азамат, конечно, сначала привёз все мои вещи, а свои только во вторую ходку. Ну ладно, у нас наверняка разные представления о том, что где должно лежать, так что пусть сам раскладывает. Места я ему оставила прорву.

Технику и лекарства пока оставляю внизу, надо сначала решить, где у меня будет кабинет, чтобы не таскать лишний раз.

Вторым рейсом они привозят Азаматовы вещи, посуду, мои йогурты и ещё какую-то еду из запасов Арона, на чём он и откланивается, оставив нам машину во временное пользование. У него, дескать, есть запасная. С ума рехнуться.

– Свет мой, – говорит Азамат, приобнимая меня, пока я мою руки на кухне, – чего бы тебе сейчас хотелось?

– Чтобы тепло было, – говорю. – Я тут пока колбасилась, ещё как-то грелась, а теперь опять замерзаю.

– Так я сейчас печку натоплю, – он тут же скрывается где-то в доме, а потом я слышу лязг, скрип и гудение огня. Выйдя из кухни, нахожу Азамата перед печной дверцей, совсем рядом с ванной. Не знаю уж, чем они тут топят, но горит хорошо, и теплом так и веет.

– А почему бы не сделать батареи? – спрашиваю. – Так ведь быстрее и проще, да и по затратам должно меньше выходить…

Азамат пожимает плечами, не отводя взгляда от пламени в топке.

– Люблю, когда в доме живой огонь. Тем более есть блюда, которые без печки не приготовишь. А тебя что-то в этом не устраивает?

– Не, – мотаю головой, – ничуть, только я зажигать её не умею.

– И это мешает тебе чувствовать себя самостоятельной, – усмехается Азамат.

Мешает, конечно, но я только машу рукой. Кстати о блюдах. Я наконец-то провяла.

– Давай, – говорю, – разбирай свои вещи и не поджаривайся тут особенно, тебе вредно. А я пока погрею что-нибудь на ужин.

 

Среди принесённой еды обнаруживается коробочка с чьей-то увесистой голенью и уже знакомыми мне белыми хлопьями, которые я, впрочем, так и не попробовала в «Щедром хозяине». Горячий камень я уже нашла в одном из шкафчиков, осталось приладить его на стержень, торчащий из плиты, и повернуть так, чтобы светился не очень сильно. И пусть кто угодно другой исследует, почему и как оно всё работает.

Запах того, что оказалось бараниной, притягивает Азамата, и мы вместе ужинаем за капитальным кухонным столом, как на корабле. Белые хлопья на вкус похожи на очень-очень рассыпчатую картошку. Азамат объясняет, что это чома, прекрасный и всеми любимый муданжский корнеплод, который в тёплых широтах выращивают круглый год, но, увы, он совсем не хранится, поэтому его совершенно невозможно брать с собой в космос. Собственно, больше мы ни о чём за ужином не говорим, потому что чома и правда очень вкусная, да и баранина ничего…

Вот за чаем можно и поболтать. Я замечаю, что мы оба всё ещё не сняли хомы, и меня начинает разбирать любопытство.

– А у тебя хом тоже лёгким стал? – спрашиваю. И как раньше не поинтересовалась?

– Конечно, – говорит Азамат. – Иначе мы бы недолго прожили вместе, в тяжёлом-то браке. А теперь нам легче должно стать, на то и обряд.

Пока я всё это осмысливаю и скребу в затылке, он спрашивает:

– Я так понял, ты нам вместе постелила наверху?

– Ну да, – говорю, – если ты не против.

– Я не уверен, что засну сегодня, – задумчиво говорит он.

– Ну уж я постараюсь, чтоб ты заснул, – усмехаюсь. – А то я одна в незнакомом доме только и буду от каждого шороха подскакивать.

– И чего ты такая нервная? Я просто думал прогуляться по городу…

– Завтра вместе прогуляемся, – говорю. – По городу, за городом, где хочешь. Покажешь мне всё.

– А ты хочешь посмотреть? – удивляется он. – Ну хорошо, тогда можно и завтра, – под моим недоумённым взглядом он кивает: – да, точно, ты ведь и на Гарнете гулять хотела… У нас-то, понимаешь, люди предпочитают по домам сидеть и делом заниматься, это меня всё куда-то тянет…

– Ничего удивительного, – говорю. – Мне бы через пятнадцать лет тоже захотелось пройтись и осмотреться. У нас люди гуляют для удовольствия, если время есть, это да.

– Жаль, Алтонгирел этого не знал, – усмехается Азамат. – Он так долго мне расписывал, как я всё неправильно делаю…

– Я слышала, – говорю со смаком.

– Точно, – Азамат взмахивает рукой и хохочет. – Ты же всё понимала!

Он ещё долго смеётся и трясёт головой, а потом облокачивается об стол и долго на меня смотрит.

– Сегодня такой безумный день, – говорит. – Я чуть с ума не сошёл, когда Старейшины нам сперва отказали. И потом эти ребята в трактире… Я им ещё завтра устрою взбучку за такое хамское поведение. Ты извини, что я сразу их не прогнал… Просто не соображал ничего. Знаешь, чувство такое было, как будто это всё не со мной. И вообще весь день как сон. А теперь вот, на собственной кухне – вроде бы отпустило немного, возвращаюсь к реальности.

Я беру его за руку через стол, и мы ещё долго так сидим, и нам всё теплее и теплее.

– Печка прогрелась, – сообщает мне Азамат. – Давай-ка мыться и спать, если уж гулять ты меня не пускаешь.

В ванной жарко, как в парилке, я довольно долго просто лежу пластом, пытаясь привыкнуть к температуре, но прихожу к выводу, что ничего не выйдет, мне просто слишком жарко, чтобы двигаться.

– У тебя есть два варианта, – говорю Азамату, который сидит рядом и деловито намыливается. – Либо открыть окно, либо помыть меня без моего участия.

– Второй мне больше нравится, – без раздумий заявляет он с задорной искоркой во взгляде. Эге, да кто-то осмелел, я смотрю. Ну что ж, давно пора. Впрочем, на деле он по-прежнему невероятно осторожен, как будто боится, что я растворюсь, если посильнее потереть.

– А где будет жить мой комод? – спрашиваю лениво, пока он возится с моими волосами.

– Я его пока поставил в мастерской, а ты уж потом сама решишь, куда его. В спальне-то особенно некуда, только если один из шкафов перегородить.

– Мастерская – это на втором этаже, где какие-то мешки и опилки?

– Ну да, у меня на сборы времени еле хватило тогда, а уж убираться – и вовсе некогда было. А брат ничего не трогал там. Он, кстати, не очень тебя напряг? Ты на него как-то странно смотрела поначалу.

Смеюсь.

– Он душка, – говорю. – Просто забавный такой… И я думала, он больше на тебя похож.

– Он на мать похож, – Азамат пожимает плечами.

– А-а, – говорю я глубокомысленно. – В любом случае, даже если бы мне что-то не понравилось, всё равно он твой брат, и я рада, что он у тебя есть. Кстати, как по-муданжски будет «деверь»?

– Никак. У нас есть только дети, родители, братья и сёстры.

– А… бабушки-дедушки?

– Тоже нету.

– С ума сойти, – удивляюсь вяло. – Это же так неудобно!

– А зачем они? – он буксирует меня по воде к крану, чтобы смыть шампунь. – Их видишь-то пару раз в жизни, случайно. Да и братья не так часто рядом живут, это просто Арон с детства привык, что я всегда помогу, если что, и поселиться решил неподалёку, чтобы так и дальше было.

– Так ты его избаловал, – хмыкаю.

– Есть немного, – улыбается Азамат, безуспешно пытаясь прикрыть напускным раскаяньем гордость. – Но он хороший парень. Двое детей уже, оказывается.

Последнее он произносит с особым пиететом – впрочем, оно и понятно, тут в детях, видимо, измеряется социальный статус.

Азамат споласкивает меня под гибким краном, бормоча, что душ он обязательно установит в ближайшие дни – я только киваю с идиотской улыбкой и послушно дрейфую по поверхности – и извлекает на воздух, попутно заворачивая в полотенце.

– А с твоим… умершим мужем ты тоже вместе мылась? – внезапно спрашивает он. Всю мою расслабленность как рукой сняло.

– Иногда, – говорю, запахивая халат, – а что?

– Чего ты так испугалась? – хмурится Азамат. – У вас не принято о мёртвых говорить?

– Да нет, принято, – пожимаю плечами, стараясь изобразить равнодушие. – Просто ты до сих пор о нём ничего не спрашивал, вот я и удивилась…

Азамат долго на меня смотрит молча, теребит в руках полотенце.

– Я не чувствовал себя вправе, – говорит он наконец. – Но теперь нет смысла откладывать.

– Что откладывать?

– Вопрос про него.

– Какой вопрос?

– Ты знаешь.

Я обескураженно поднимаю взгляд – а до сих пор, оказывается, упорно смотрела в сторону – и понимаю, что и правда знаю.

– Я всегда отбивалась, если он пытался поднять меня на руки, – произношу задумчиво. – И когда болела, лечилась так, чтобы он не видел.

Мы снова долго молчим, потом Азамат медленно кивает. Привлекает меня к себе, гладит по голове и плечам, нагибается к моим губам, его огромное тело везде вокруг меня, но тут уже у меня закипают мозги.

– Пойдём, – говорю, – куда попрохладнее. Пожалуйста.

Смеётся.

– Ты у меня как редкий цветочек. То холодно, то жарко, но уж если с климатом попасть, расцветаешь всем на зависть.

В спальне у нас с климатом всё хорошо, и всё же Азамат пытается меня укутать в пару-тройку одеял.

– Ну ты меня ещё в перину заверни, – ворчу.

– Перин нет, – жизнерадостно отвечает он. – Только шерсть. Арон ненавидит, когда перья колются сквозь чехол. Он разводит «женских овец», у которых шерсть мягкая и не пахнет, именно чтобы матрасы делать.

– А, – говорю, мучительно соображая, что и где я перепутала. – Нам в колледже дифжир переводили как «перина».

– Что ж они у вас там, пух от шерсти не отличают? – возмущается Азамат.

Я закатываю глаза.

– Дорогой, ты всерьёз думаешь, что у нас кто-то что-то набивает перьями? Из шерсти ещё одежду делают иногда, а всякие подушки-матрасы уже много веков с искусственными наполнителями.

– Ах ну да, – усмехается он, укладываясь вокруг меня, – никак не привыкну, что такие обычные вещи можно совершенствовать при помощи технологий. У нас как-то принято считать, что технологии – они для войны, ну и для транспорта ещё, а всё прочее – по старинке.

– Я только рада, что вы догадались модернизировать туалеты, – говорю. – А то пришлось бы тебе совершить прорыв в сфере сантехники.

Мы смеёмся, получая столько удовольствия от самого процесса, что вскоре уже забываем, что послужило причиной. Потом я берусь за цикатравин и принимаюсь обрабатывать своего ненаглядного на ночь, а он вдруг заявляет, что ему щекотно. Я решаю, что это хороший признак, и продолжаю втирания – он жмурится, хохочет, пытается пощекотать меня, потом мы много и обстоятельно целуемся, катаемся по тёплому ложу, закукливаемся в одеяльный кокон с накалённой сердцевиной, обжигающим тугосплетённым ядром, вечным двигателем на силе трения, шумно дышим в такт резонирующим пульсам, наши слившиеся души вспыхивают двойным светом, ослепляя друг друга, чтобы открыть внутреннее зрение, которое не замечает между нами границы, а чего мы не видим, того и нет, ведь это наше слияние творит миры и пересоздаёт нас самих – куда-то же надо девать тот бесконечный поток любви, который хлещет из нас, пропитывая жизненной силой всю нашу и пару-тройку соседних вселенных.

Глава 22
В которой прошлое законченное оказывается настоящим продолженным

Пробуждение у меня тяжёлое: Азамат всё-таки укрыл меня всем, чем мог, так что я теперь чувствую себя изрядной лепёшкой.

Самого Азамата, впрочем, рядом нет. Неужто всё-таки свалил гулять один? А я-то вчера расстаралась его убеждать, как он мне важнее всего на свете! Нет, он, конечно, и правда важнее, чего уж там. Все познаётся в сравнении, и теперь я начинаю понимать, что с Кириллом меня не покидало ощущение необязательности: мы могли и не встретиться или встретиться и разойтись, а вот решили пожить вместе, а могли бы и не решить. А если бы со мной что-то случилось, нашлась бы другая… Правда, случилось-то с ним, а другой нашёлся у меня, хоть и нескоро – но и это по-своему показательно.

К Азамату же я принайтована намертво. Не знаю уж, если вдруг я исчезну, его выгонят снова или как? Но проверять не буду. Если поначалу мне ещё казалось, что его бы любая землянка с руками оторвала, то теперь понимаю, что нет. Меня хватило вчера на то, чтобы не поссориться с ним из-за бормол и его бесконечной покорности судьбе. Я легко меняю свою жизнь в соответствии с условиями, могу сорваться с места, могу осесть на чужой планете за много миллиардов световых лет от дома, лишь бы цель оправдывала. Конечно, почти любая земная женщина могла стать ему женой. Но я ещё и могу быть с ним счастлива.

Ну да ладно, утренняя рефлексия никогда не была моим сильным местом, как, впрочем, и всё утреннее, так что стоит уже пойти выяснить, куда это мой драгоценный и единственный подевался. Может, хоть зайдёт за мной посреди своей прогулки, если уж с утра не усидел.

Однако стоит мне выйти на лестничную площадку, как тут же становится стыдно: никуда Азамат без меня не ушел, он просто завтрак готовит. И очень кстати. Я скатываюсь по ступенькам, существенно приободренная.

В кухне довольно дымно, но дело вовсе не в том, что Азамат что-то упустил, просто муданжская еда в принципе довольно часто так готовится, всё в дыму и чаду.

– Привет, – жизнерадостно кричит он мне от плиты, где что-то ужасно шкворчит. – Ты как раз вовремя, сейчас уже всё будет!

– Давно ты встал? – подхожу ближе.

– Часа два назад, – он прерывается на утренний поцелуй. – Ты меня и правда вчера укатала, как и грозилась. Не замёрзла?

– Ничуть. Я бы даже сказала, что пара этих перин, которые не перины, была лишней. Ты меня греешь лучше любой печки, – я падаю за стол в мягкое кресло, всё равно Азамат мне не доверит сервировку.

– А, так это я уже когда встал, тебя укрыл. Утром как раз холоднее всего, потому что печка остывает.

Он раскладывает в две пиалы что-то кашеобразное, пахнущее мясом и молоком.

– Погода сегодня отличная, – говорит. – Мокро, конечно, но солнечно. Я выходил до калитки, когда молочник проезжал, вот, молока купил… Там просто всё сияет! Так что прогулка должна быть приятной.

– У меня прогулка будет приятной уже потому, что ты сияешь, – говорю, пробуя загадочное варево. Оно практически гомогенное и похоже скорее на подливку, чем на самостоятельное блюдо, но довольно вкусное, о чём я не забываю сообщить.

– Куда ты хочешь сходить первым делом? – спрашивает Азамат, молниеносно расправившись со своей порцией.

– Можно подумать, я знаю, куда тут можно сходить. Я думала, мы просто погуляем, разведаем местность.

– Хорошо, – широко улыбается он. – Тогда, наверное, начнём с высокой стороны.

– С какой?

– Ну та половина Ахмадхота, в которой мой дом, находится на возвышении. А по другую сторону от дома Старейшин – низкая сторона. Вот «Щедрый хозяин» там стоит.

 

– Хм. А есть какая-то разница, где жить?

– Небольшая, – пожимает плечами Азамат. – На низкой стороне больше трактиров, шумнее, и за ней космопорт, так что в любое время суток ездит кто-нибудь. Здесь потише.

– А как понять, где кончается одна и начинается другая, если дома Старейшин не видно?

– Ну как, между ними ведь река…

– Погоди, ты же говоришь, граница по дому Старейшин проходит.

– Нет, граница проходит по Ахмадмирну, а дом Старейшин стоит на мосту, ты разве не заметила?

Изо всех сил напрягаю память, пытаясь воссоздать окрестности этого самого дома. Помню плитку под ногами. Но вот реку…

– Мост очень широкий, – усмехается Азамат, – а по краям много кустов, так что ты могла перил и не заметить. Думаю, оттуда и стоит начать осмотр.

На улице и правда очень солнечно и черёмухой пахнет ещё сильнее, чем вчера. Сад вокруг дома представляет собой смешанный лес, в котором половину деревьев я никогда в глаза не видела, несмотря на все маменькины старания натащить на дачу экзотики со всех концов Вселенной. Я опознаю дуб, сосну и пихту, а в среднем ярусе – агаву и какой-то боярышник. Под ногами блестит круглыми листочками что-то ползучее с маленькими белыми цветочками вроде вьюнка.

Дом у нас жизнерадостного рыжего цвета и покрыт такой же блестящей черепицей, как дом Старейшин.

– Это чешуя морского дракона, – гордо сообщает мне Азамат. – Ловить их – дело опасное, зато уж если поймаешь, два дома можно покрыть. Кстати, я ведь не продал излишки… Можно будет использовать.

Мы выходим на расквашенную, залитую солнцем радиальную дорогу, на которую из-за заборов свешиваются ветви диковинных деревьев, частично увешанные сморщенными прошлогодними фруктами. Азамат срывает несколько больших бордовых ягод с ближайшей грозди, что-то вроде фиников, протягивает мне. Они оказываются ужасно сладкими, как это бывает с перезревшими фруктами, но Азамат ест их с таким блаженством на лице, что мне сразу становится ясно: вкус детства. Будем считать, я тоже в восторге. Мне вообще Азамат особенно сильно нравится, когда довольно улыбается, он от этого сразу делается ужасно родным.

Лавируя между лужами в колеях и валами жидковатой глины по обочинам, мы движемся вдоль очаровательных пряничных домиков, припрятанных за деревьями с разноцветной листвой. Запах черёмухи смешивается с запахами других рано цветущих деревьев и кустов, кофе и острого жареного мяса. Пару раз Азамата окликают знакомые, он отвечает на приветствие, но разговоров не начинает, да и окликнувший, разглядев его поближе, пятится прочь.

Радиальные улицы пересечены кольцевыми, и вместе они образуют кварталы со стороной в три-четыре дома. Через три таких квартала от нас обнаруживается открытый рыночек на лужайке под сенью пеканов.

– Замечательно, очень хорошо, – бормочет Азамат, проходясь вдоль рядов. – На обратном пути обязательно сюда зайдём.

Впрочем, он тут же подходит к ближайшему лотку и покупает у лучезарного бурого и кряжистого лотошника корзинку фруктов. У кого-то витаминный голод, похоже.

Мы доходим до площади с домом Старейшин, и теперь, при свете, я вижу, что он и правда стоит на очень большом мосту. Ахмадмирн в этом месте шириной метров сто, а мост почти квадратный, так что получается практически туннель. Парапеты невысокие, мне до пояса, и по обеим сторонам все заросли кустами и лианами. Мы перегибаемся через бортик, чтобы посмотреть на чёрную воду со слепящими белыми солнечными бликами, над которой колышутся бороды пунцовых листьев какого-то ползучего растения. Чуть слева от меня на бортике сидит гигантский лазурный зимородок и даже не думает меня бояться.

– Здесь под мостом, где темно, водится одна потрясающе вкусная рыба, через пару недель можно будет ловить, когда отнерестится, – с энтузиазмом рассказывает Азамат.

– А вы все сами себе еду добываете или всё-таки можно где-то купить? – озадачиваюсь я.

– Можно, конечно, – пожимает плечами Азамат. – Но это значит признаться, что ты плохой охотник. Да и потом, если своими руками добыть, то как-то вкуснее…

Мы спускаемся с моста на пологий низкий берег и ещё с полчаса гуляем вдоль воды на приятном ветерке. Я всё в том же полумеховом пальто, но под него надела штаны и теперь очень рада: скакать по кочкам в юбке мне совершенно не улыбается. Азамат с таким смаком уписывает фрукты, что я тоже соблазняюсь и присоединяюсь. Бледно-жёлтые сморщенные груши оказываются похожими на очень сладкую тыкву, а серые персики – скорее, на хурму. Азамат рассказывает, что разновидностей этой хурмы на Муданге очень много, практически в каждом саду она какая-нибудь другая, такой большой разброс. На дне обнаруживаются и вовсе безумные плоды: длинные скрученные спиралью стручки цикламенового цвета. Азамат называет их обезьяньими серьгами. Внутри у них большие сладкие горошины. Азамат легко ломает пальцами твёрдые стручки, а мне это не под силу.

Выбравшись из речной долины, мы зигзагами ходим по низкой стороне города. Здесь и правда много едален, и все они в форме каких-нибудь тварей: свернувшейся змеи, сидящего волка, быка, барана, даже сурка. На самой окраине обнаруживается один трактир – Азамат говорит, что новый, он его не помнит – так тот вообще в форме какой-то мифической твари вроде барса с крыльями. Проходя мимо него, Азамат вдруг притормаживает и показывает мне на что-то на дорожке к двери.

– Видишь тень?

На дорожке и правда есть тень, будто бы от человека. Она лежит неподвижно, потом как будто поворачивается и движется мимо нас через дорогу и в глубь города. Я принимаюсь вертеть головой, пытаясь понять, что же её отбрасывает.

– Не ищи, – усмехается Азамат. – Это была тень бога. Он тут прошёл пару часов назад, судя по следам, а тень, как всегда, забыл. Хотя бывает и наоборот, тень вперёд забегает.

Я открываю было рот что-то сказать (убей, не знаю что), но тут из дверей трактира выходит Старейшина Унгуц, тот самый, которому мы обязаны состоявшимся браком.

– А, Азамат-сынок, – радостно говорит он. – Жену свою погреть зайди. Со старым Унгуцем вместе чайничек чаю выпить…

Азамат кидает на меня вопросительный взгляд, и я ожесточённо киваю. Этого деда я из своей чашки поить готова. Как скажет, так и будет.

Интерьер заведения, носящего гордое название «Лесной демон», мало отличается от «Щедрого хозяина» только заправляет там могучий молодец, раскрасневшийся от жара плиты. У него недлинные вытравленные до мутно-жёлтого волосы, убранные со лба повязкой, и жиденькая бородёнка, как будто нарисованная.

Старейшина Унгуц располагается полулёжа за одним из столиков – судя по промятым подушкам, он только что отсюда встал. Хозяин, оказавшийся вблизи ещё больше, чем я думала, чуть ли не выше Азамата и намного шире, приносит огромный чайник из местной зелёной глины, расписанный ковылём. Азамат снова вынужден заказать ещё один для меня, потому что в этом оказывается гармарра, а мне ещё рано баиньки. Наш сморщенный дедок что-то говорит, и Азамат усмехается, но переводить отказывается, дескать, мужская шутка. Я сильно сомневаюсь, что в природе существуют мужские шутки, которые наш завотделением не успел мне рассказать за обедом, ну да тем более нет смысла вытягивать из Азамата, что там про меня Старейшина сказал.


Наш пожилой сотрапезник возлежит, пожёвывая полоску сушёного мяса, разглядывает меня.

– Алтонгирел не сам догадался, – наконец изрекает он. – Земляне по чужой указке не женятся.

Я улыбаюсь, довольная, что хоть кто-то понимающий тут есть. Унгуц качает головой, бормочет:

– Ишь ты, какие нынче богам бормол угодны. То всё смирение да покорность, а тут нате вам, зверюшку дикую впустили. Перемены грядут, да-а…

Азамат неуверенно поглядывает на меня и пытается что-то возразить, но Старейшина отмахивается.

– Знаю всё, знаю, чужие люди, чужие мысли… Но нам за себя думать надо…

Он ещё что-то бухтит под нос, я ничего не разбираю, потом запускает руку в длинный карман штанов и достаёт резную фигурку – нераскрывшийся бутон какого-то диковинного цветка.

– На вот, – говорит, протягивая мне, – ты ведь это вчера не нашедши искала.

Я принимаю бутон двумя руками – этому жесту вежливости нас преподаватель в колледже обучил. Старейшина усмехается, а Азамат смотрит на меня растроганно, как будто понял обо мне что-то великое и прекрасное.

– Будет твоей бормол коллекции началом, – говорит Унгуц, поднимаясь в сидячее положение, скрещивает ноги и наклоняется над столом ко мне. Он довольно щупленький дедок, сидя даже не намного меня выше. Его сморщенное лицо обрамлено сахарно-белыми волосами и бородой, в которые кое-где вплетены серебристые шнурочки. – Бормол, – говорит он наставительно, – каждый у себя держит, в руки другому не даёт. Случись пожар в доме, бормол вынесешь, – он задумывается ненадолго, потом добавляет, – ну, можно, муж вынесет. Другим не даришь, незнакомым не рассказываешь. Дома поставишь в только-ты-бываешь комнате. Вернёшь дарителю, – он наставительно поднимает палец, – страшнейшее оскорбление. Особенно от тебя: равно как боги отвернулись.