Mine üle audioraamatule
Я внимательно смотрела на его лицо…Нет, я ничего не понимала, у меня по-прежнему шумело в голове и подкашивались ноги. Сквозь пелену слез я видела только его глаза… Целая вечность без них. Мое адское небо, пронизанное ледяными вспышками молний. Темные, насыщенные и такие безумно яркие.
Только взгляд. Он был…он был другим. Словно чужим, острым, въедливым, как кислота и…равнодушным.
Наверное, меня бы это убило, если бы не мое состояние. Меня это убьет потом, когда я буду снова и снова прокручивать момент нашей встречи. Искать ответы и не находить ни одного из них. А пока что я без крыльев летела в это небо, и мне было все равно, что оно замораживает меня холодом, мне было наплевать, что там мое отражение имеет уродливые черты отчужденности. Он жив. Нет ничего важнее этого.
Я вцепилась в его запястья дрожащими холодными пальцами, обжигаясь о горячую кожу, захлебываясь наслаждением прикасаться. Просто прикасаться и задыхаться от счастья, что я могу чувствовать под ладонями его сильные руки.
– А кто я по-твоему? Кто. Я. По-твоему? – мне казалось, я погружаюсь в очередной круг истерики. Она засасывает меня с головой, и к боли примешивается ярость. И снова не могу…отчаянно тянусь к нему губами, покрывая поцелуями колючие щеки, скулы, виски. Я еще не понимаю, что он не реагирует, что он просто…даже не знаю, терпит что ли. Меня несет, меня накрывает очередной волной отчаянного восторга. ОН ЖИВ! ДА! ОН ЖИВ! Какое все ничтожное по сравнению с этим. Не важное. Пустое.
Я целую его руки, пальцы… и не могу остановиться, шепчу ему:
– Кто я такая, любимый? Скажи мне ты, кто я?
***
Отошел от нее на шаг, сбрасывая ее руки, освобождаясь от объятий. Автоматическое действие, потому что услышал то, чего не слышал никогда и ни от кого. По крайней мере, чтобы оно звучало настолько чисто, без обязательной фальши, к которой я привык. Это её «любимый». Нет, любая шлюха за энную сумму денег назовёт тебя хоть любимым, хоть родным, хоть единственным. Но от этого их лицемерия, скорее, тянет блевать, чем поверить. А она произнесла так естественно, будто привыкла обращаться именно так…и именно ко мне.
Пристально вгляделся в глаза, пытаясь вспомнить, где мог раньше встречать, немного оглушенный этим всплеском эмоций. А ее лихорадит, трясет, как сумасшедшую, она тянется ко мне и дрожит. Дьявол! Мне еще не хватало претензий одной из своих любовниц. И порядком начало надоедать это представление, оно выбивало меня из привычного равновесия.
– Я понятия не имею, кто ты такая. – пожал плечами, продолжая удерживать ее на расстоянии, – Но одно я знаю точно – если хотя бы один из тех ублюдков, которых я чую, приблизится ко мне, я вырву тебе сердце и скормлю им.
Пора прекратить истерику и заставить ее говорить. Ничего так не развязывает язык, как страх. Схватил ее за шею ладонью, отрывая хрупкое тело от земли:
– Я спрашиваю в последний раз, кто ты такая и откуда меня знаешь?
***
Он схватил меня за горло и, наверное, именно в этот момент меня все же отрезвило. Нет, я еще не боялась его…Хотя где-то в подкорке мозга я прекрасно помнила, каким может быть Николас Мокану даже со мной, если…если не доверяет.
Но от прикосновения его сильных пальцев обжигало кожу. Так, словно тело жило отдельной жизнью. А я силилась понять, что происходит. Мне не нужно было задавать вопросов, я читала по глазам. Да, это Ник. Но это не мой Ник. Этот Ник меня не помнит. И это не игра. Осознать пока невозможно…только пытаться справиться. Он разъярен и ничего не понимает, а я … я должна взять себя в руки. С ним что-то произошло за это время. Что-то страшное. Я это ощущала кожей. Как и недоверие, которым пропитался воздух вокруг нас.
Я старалась сделать глоток воздуха. Хватка настолько сильная, что я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. Никогда раньше он не применял ко мне силу…как к равной себе. Даже тогда…давно. Сейчас это было иное. Словно я враг. И он свернет мне шею, если не заговорю. Я видела в его глазах яростное непонимание и…дикое напряжение.
Тронула его обручальное кольцо…потом прохрипела…
– Марианна Мокану…
Подняла руку, раздвинув пальцы, поднесла к его лицу. Так, чтоб он видел мое кольцо…точно такое же, как и у него…
– Меня зовут Марианна…Мокану, Ник. Я твоя…, – судорожно выдохнула, потому что его пальцы от удивления слегка разжались, – жена.
***
Рассмеялся, переворачивая ее запястье и разглядывая кольцо. Да, за это время я не мог не заметить обручального кольца на своем безымянном пальце. Правда, ни одного проблеска воспоминаний, как оно оказалось там. Крутил его сутками, напрягая мозги, чувствуя, как начинает давить тисками голову, до боли, до желания вонзить нож в невидимые руки, сжимающие ее, но безрезультатно. Каждый раз проигрывал этой боли, обессиленно массируя пальцами виски, и откладывал до следующего раза. И я решил, что попросту напился до потери пульса или же вовсе был под порошком и трахнул какую-нибудь высокородную шлюшку без комплексов, но с влиятельным отцом, общение с которым я, видимо, пока не захотел заканчивать. Вот и решил, наверное, оформить официально. И когда нарисовал себе эту ситуацию, понял, что стало легче дышать, и звон в голове, который появлялся с каждым неудачным погружением в себя, пропал. Вот только удивляло, что ни благоверная, ни новоприобретенные родственнички меня не искали. Впрочем, не сказал бы, что это расстраивало. Даже более того – приносило облегчение. Так как с момента, когда я вспомнил собственное имя и смог, наконец, вернуться в свою обычную форму из состояния вечно голодного кровожадного животного прошло слишком мало времени, а мне еще предстояло узнать, что за хрень со мной произошла.
В ответ на мой смех глаза девчонки расширились, а я склонился к ней и провел носом над волосами, стараясь не поддаваться этому колдовскому аромату.
– Я тебе не верю, Марианна…Мокану. Докажи мне, что ты моя, – оглядел ее еще раз снизу доверху, ощутив, как прострелило в паху возбуждением, какая же она сексуальная, черт! – жена.
***
Я знала, что не поверит. Он не верит даже тем, кто для него близок…а я чужая. По глазам вижу, что чужая. В них не осталось ничего от моего Ника…кроме…кроме блеска похоти. Но даже он был иным. Так, скорее, смотрят на очередную смазливую девку. Но это уже что-то, маленький крючок, на котором можно не надолго, но удержать Николаса Мокану. Если только его интерес не угаснет так же быстро, как и появился.
Я все еще чувствовала, как какая-то часть меня задыхается от бешеной радости, что он жив…Этой части наплевать на все остальное. Это такие мелочи по сравнению с тем, что он здесь, рядом, что я наконец-то нашла его. Я смотрела в его глаза и на какие-то мгновения выпадала из реальности. Какие же они синие, яркие…невыносимые. Я провела пальцами по его щеке, такой колючей…Мне до боли захотелось прижаться к нему всем телом, почувствовать, как он сжимает меня в объятиях, увидеть, как в его взгляде пропадает это выражение холодного цинизма. Когда-то …когда-то только звук моего голоса успокаивал его, впрочем, как и будил в нем неуправляемого зверя.
– Я искала тебя целый месяц…я отказывалась тебя хоронить. Они говорили мне, что ты мертв…а я не верила, – провела кончиками пальцев ниже по скуле, по его чувственным губам, на глаза опять навернулись слезы, – Где ты был так долго? Поехали домой, Ник…Там много доказательств. Там каждая молекула в воздухе дышит тобой, любимый. Помоги мне помочь тебе вспомнить.
Не выдержала и прижалась губами к его губам, зарываясь дрожащими пальцами ему в волосы, отрицая реальность, отрицая это состояние падения в пропасть, – пожалуйста, умоляю тебя, поехали домой.
***
Её прикосновения…Так ко мне не дотрагивались никогда. Даже Анна. Так, будто я был всем для неё. Будто она могла умереть, если не прикоснется. И там, где тонкие пальчики касались моего лица, начинало покалывать кожу, расползалось непривычное тепло, будто солнечные лучи ласкали лицо. Лучи, которых я не ощущал вот уже чертовы пять сотен лет.
Домой…Это слово прозвучало слишком странно для меня. Более странно, чем её "жена". У меня не было дома с самого детства. И я уже не помнил, что означает это слово вообще. Дом. Не те дома, которые я снимал либо же скупал. Они были слишком холодные. Предназначены для ночлежки, для деловых переговоров и убежища в дневное время. Я никогда не был особо прихотлив. Бывало время что я ютился в дупле дерева или в старом амбаре с покосившимися стенами и огромными щелями, в которые завывали ледяные ветра. Потом, уже работая на Самуила, я купил себе первый роскошный особняк, но язык ни разу не повернулся назвать его своим домом. У меня всегда находилось убежище, но не дом.
Огляделся по сторонам, считая ищеек, явно сопровождавших женщину. А это значило, что либо моя "женушка" очень влиятельная особа, либо это второй этап охоты на Зверя. И если в этом были замешаны королевские ищейки, то я даже знал, к кому мне стоит заявиться за поиском ответов на свои вопросы.
– Послушай, куколка, какую бы ты красивую песню здесь ни пела, как бы тебя ни поднатаскали эти вот, – кивнул головой в сторону одного из "лаек", крутившегося возле выхода из клуба, – скоро рассвет, а я предпочитаю в это время либо трахаться, либо безжалостно сворачивать тонкие шейки тем, от кого чую опасность. А от тебя она прёт с бешеной силой…малыш.
Я лгал. Нагло и откровенно. Потому что от нее не исходило опасности. Ни агрессии, ни злости. Я чувствовал, чёрт, я каким-то образом чувствовал только ее отчаянную радость и настолько же отчаянное разочарование. Этот коктейль бился в ее колдовских глазах безумного сиреневого цвета, в которые я почему-то не мог смотреть долго. Точнее, слишком сильно, до трясучки в руках хотелось бесконечно долго всматриваться в дрожащее сиреневое зеркало ее взгляда. И мне это категорически не нравилось. Я всё еще понятия не имел, кто она и можно ли ей верить. Но лжи не ощущал. А вот это настораживало. Потому что так не бывает. Лгут все и всем. Просто кто-то умело скрывает свой обман, а кто-то столь же умело маскирует своё недоверие.
***
И снова ледяной душ с ног до головы, инеем покрываюсь от его взгляда и от того, как говорит со мной. Это еще больнее, чем тогда, когда ненавидел…это полное равнодушие и не просто недоверие, а даже презрение в какой-то мере. Я медленно выдохнула. Стараясь начать думать, отбросить эмоции, попытаться справиться с таким естественным желанием сжимать его в объятиях.
Если он не помнит, что перстень ему уже не нужен, что он носил его, только как принадлежность к высшей касте вампиров, то значит он хочет его получить. Божеее, что с тобой случилось? Сколько времени стерлось с твоей памяти? Откуда мне начинать? Где я и где ты? Насколько ты далеко от меня? В каком лабиринте мне искать тебя прежнего?
Я вздернула подбородок.
– А если я скажу, что дома…у НАС дома есть то, что делает тебя неуязвимым для солнечных лучей, ты тоже откажешься идти со мной? Боишься меня, Николас Мокану? Или их? – тоже кивнула в сторону своей охраны, – Напрасно. Прикажи им – они сдохнут за тебя прямо сейчас. Ты князь братства, Ник. Ты король европейского клана вампиров. Каждый из них будет вылизывать подошву твоих сапог, если ты захочешь.
***
Я знал, что забыл достаточно многое. Я понимал, что некто стёр из моей памяти едва ли не десятилетия. Я видел подтверждение этому в одежде тех людей и бессмертных, которых встречал, видел в появлении этих телефонов без проводов и до хрена других «гаджетов» – так они называли новомодные штучки, без помощи которых боялись сходить даже в туалет. Такое не возникает сразу за год или два. Не могут настолько быстро поменяться моральные ценности у целого поколения смертных. А они поменялись – это трудно было не заметить, даже за последние семь ночей, что я посвятил изучению окружающей обстановки.
Но я понимал одно – то, о чем говорила Марианна, если это её настоящее имя, было возможно только при условии уничтожения Чёрных львов. А как сказала одна рыжая вампирша, которую я трахнул и убил неделю назад, королём до сих пор был ублюдок Воронов.
Потому я лишь обхватил руками ее подбородок и прищурился, выискивая отблески лжи в глазах. Ни черта! Подготовили её отлично. Только нужно было предупредить девочку, что Мокану в сказки не верит с тех пор, как научился ходить.
– Ты говоришь о своих фантазиях или о моих, куколка? Ладно, к черту! Ты предлагаешь мне перстень?
Это было единственное, что действительно заинтересовало меня. Перстень, который я искал уже сотню лет. Единственная возможность сражаться на равных со Львами. Единственный пропуск в мир Самуила Мокану и Влада Воронова с парадного, а не черного входа, дверь в который я вышибу ногой.
***
– Если бы ты не был моим мужем, Ник, то твои верные псы давно бы разодрали в клочья голодранца, посмевшего прикоснуться к жене князя. Я предлагаю тебе перстень…но я хочу кое-что взамен.
«Да! Я имею право на шантаж. Я на всё имею права. Я твоя жена, черт тебя раздери! Я мать твоих троих детей!»
И слезы так и не покатились по щекам, но я стиснула челюсти и скривилась, как от боли.
***
– Нет, девочка, условия всегда ставлю я. И у меня тоже есть одно. Я поеду к тебе ДОМОЙ, но, если только замечу хотя бы одного из этих «лаек», – схватил Марианну, отметив про себя, что это имя, несомненно, идёт ей, за руку, разворачивая к себе спиной и обводя нашими руками всех, кто, наверняка, её сопровождал. Вдалеке мелькнули знакомые серые глаза, и я склонился к ее уху, слегка расслабившись, прижал ее к своей груди и демонстративно положил одну ладонь на ее шею, а вторую туда, где билось сердце, – я прикончу тебя так быстро, что ни один из них даже не пошевелится. А твои желания я послушаю уже с перстнем на пальце.
Только сначала оттрахаю тебя так, что это самое танцующее зеркало твоих глаз рассыплется на мириады сиреневых осколков наслаждения.
На секунду зажмуриться, стряхивая с себя наваждение похоти. Дьявольщина! Впервые такое. Чтобы приходилось себя постоянно на таком жестком контроле держать рядом с женщиной.
***
Я сильно сжала его запястье, очень сильно. Так сильно, как только могла.
– Так прикажи им убраться сам. Ты их хозяин. И еще…ты можешь прикончить меня, когда захочешь. Когда-то я поклялась, что моя жизнь принадлежит тебе, и, несмотря на то, что ты ни черта не помнишь, это меня не освобождает от клятвы.
Закрыла глаза, медленно выдыхая, и добавила:
– Разве что ты сам меня от нее избавишь.
***
Я успею подумать о её словах по дороге. Я обязательно подумаю о том, почему они вызывают это странное желание не просто верить, но и слышать их раз за разом, снова и снова. Слышать не только слова, но и мелодичный тембр её голоса с тихой тоской, произносящий их так, что хочется сжать её сильнее в своих объятиях.
Подтолкнул Марианну к выходу из клуба, а сам поманил пальцем Зорича, со спрятанными в карманах руками привалившегося к дальней стене справа и упорно сверлившего меня глазами. Он тут же оттолкнулся от стены и проследовал к туалету, выразительно посмотрев в мою сторону.
– Подожди меня в машине, малыш, покажешь мне, что такое ДОМ Николаса Мокану. Дьявол! Самому интересно стало.
Проводил взглядом, как идет, виляя бёдрами к двери, пошатываясь, будто пьяная, хотя знал, что она не была пьяна. Стиснул ладони в кулаки, видя, как смотрят на неё самцы всех мастей, истекая слюной и жадно пожирая глазами. На мгновение представил, что она действительно могла бы быть моей женой, и понял, что хочу убить их всех. Оторвать им яйца и заставить давиться ими за то, что посмели желать мою женщину.
– Николас…
Зорич был взволнован, но умело прятал свои эмоции под привычной холодной маской, хотя там, на дне глаз я различил явное желание убивать. Догадываясь, к кому оно могло относиться, вскинул бровь и сложил руки на груди:
– С каких пор мы на «ты», Зорич?
– С тех самых, как я нёс ваш гроб, господин Мокану, – процедил сквозь зубы, явно нарываясь. Но я, скорее, опешил. Зорич был не просто ищейкой короля. Одним из лучших ищеек. Он был моим информатором на протяжении почти ста лет. Иначе Гиенам не удалось бы добиться и половины того, что мы имели. Да, и сейчас наш клан был практически на самом дне иерархии, но теперь Асфентус и другие важные пути практически были оккупированы нами, а в том, что король и его отец пока не перекрыли кислород Гиенам, в какой-то мере была и заслуга Серафима.
– У меня слишком мало времени до рассвета, чтобы тратить его на выяснение причин твоего плохого настроения, но не забывай, с кем ты разговариваешь, серб. Еще одна дерзость подобного рода, и ты не покинешь стены этого вонючего клуба!
– Господин, – опустил голову, на бесконечные мгновения не поднимая взгляда, а потом сделал резкий вдох и заговорил, – мы слишком сильно переживали за вас. Ваша жена…
– Стой! Моя жена? Она, – указал пальцем через плечо назад и, дождавшись, когда Серафим судорожно кивнул, продолжил, – действительно моя жена? Как долго? Я живу с ней в одном доме?
– Уже пятнадцать лет…Вы ничего не помните, так, господин? Что произошло с вами?
– Некогда рассказывать. Скоро рассвет. Приедешь вечером к ней…ко мне домой и расскажешь всё, абсолютно всё, что я, мать вашу, не могу вспомнить. У меня появился шанс получить перстень, и я его не должен упустить. Ты понимаешь, что это означает?
Его зрачки на миг расширились, мне казалось, я слышал, как крутятся шестеренки в его голову, а потом он вдруг расслабился и согласно кивнул головой.
– Как скажете, господин.
После разговора с Зоричем вопросов не стало меньше, их стало больше в несколько раз, и каждый теперь предполагал далеко не один вариант ответа. Но ублюдку я доверял. В той мере, в какой вообще мог доверять кому бы то ни было. А по большому счёту, серб имел весомые для ищейки аргументы быть верным мне, а не Воронову.
Когда сел в роскошный черный Мерс, бросил взгляд на свою попутчицу, на то, как стиснула тонкие пальцы от волнения, на то, как задралось ее платье, оголяя резинку чулок. Чёрт, надеюсь, нам не долго ехать ДОМОЙ, бл***дь. Иначе придется разложить ее прямо здесь, при водителе.
– Расскажи мне, Марианна Мокану, – охренеть это как надо было свихнуться, чтобы дать свою фамилию какой-то пусть и безумно красивой девке?! Или я все же заключил выгодную сделку? – что еще ты знаешь обо мне, помимо того, что я люблю именно черные кружевные чулки на женских ножках?
***
Он даже не представлял, что со мной происходит. Он и понятия не имел, как меня до сих пор трясет, что мне хочется бить его, кричать, рыдать в истерике, и я не могу…Потому что этот Ник …потому что ему наплевать.
– Что ты хочешь, чтоб я рассказала? О том, что пятнадцать лет назад ты сделал меня своей женой? О том, что ты ревнив, как дьявол? Или о шрамах на твоем теле? Или о шрамах на моем сердце…?
Резко повернулась к нему.
– А может, о том, что ты не умеешь прощать, но умеешь любить так, как не умеет ни один другой мужчина? О том, что пьешь виски только одной марки? Или о том, что любишь перебирать мои волосы пальцами и говорить о том, что мой запах твой личный наркотик и антидепрессант?
Ты всего этого не помнишь, Ник.
Но я сделаю все, чтобы ты вспомнил. Дома мне будет намного легче это сделать. Ты сам все увидишь.
***
– Слишком абстрактно, моя дорогая жена! За пятнадцать лет можно было бы узнать что-то еще более личное. О виски мог сказать любой, кто знает меня даже по слухам. Насчет твоих волос…мне кажется, это снова твоя фантазия. Но она вполне могла бы мне понравиться, – да, понравиться, потому что у меня закололо пальцы от желания прикоснуться к ее волосам, вдруг показалось таким естественным перебирать их, пока лежит у меня на груди после бурного секса. Встряхнул головой, сбрасывая абсурдные мысли. Нежность, казавшаяся абсолютно несвойственной для такого, как я.
– Наркотики…До сих пор меня вполне устраивал красный порошок, малыш. А насчёт любви… – откинул голову назад и рассмеялся так, что она вздрогнула, – всё с точностью до наоборот, жена. Я не умею любить. Я не знаю, что означает это слово. Какое – то чувство? Так вот, жена, у меня атрофированы все чувства, кроме чувства жажды, чувства лютой ненависти, и, – положил руку на ее ногу, туда, где заканчивалось платье, и сжал ладонь, – голода.
***
Я сбросила его руку так быстро, что даже не успела ощутить его прикосновение. Потому что он меня бил. Больно бил. Так больно, что я начала задыхаться. И каждый удар заставлял корчиться в невыносимой агонии. Боже! Если это только начало, то как мне выдержать дальше? Как мне смириться с равнодушием в его взгляде? Мне кажется, я схожу с ума.
Обернулась к нему, глядя в глаза:
– Да, твоим наркотиком долго был красный порошок, да, ты никогда не умел любить и да, ты всегда любил секс. А еще ты предпочитал, чтоб никто и никогда не узнал, почему ты в восемнадцать спалил бордель, а перед этим зарубил там всех топором. Чтоб никто не знал, как ты искал своего отца, чтобы наказать его за смерть твоей матери и носил с собой ее письмо, а еще ты очень не хотел, чтобы кто-то узнал, когда ты разучился любить и верить в Бога. Когда ты его проклял, закапывая мертвую Анну и своего нерожденного ребенка. Но если я знаю…значит, ты мне это рассказал.
По мере того, как я говорила, он бледнел, а я почувствовала, как моя боль становится сильнее, даже несмотря на то, что только что заставила и его ее почувствовать.
– Прости…я бы никогда намеренно не ударила. Ты не оставил мне выбора.
***
Маленькая дрянь с особой кровожадностью безжалостно вонзала в меня слова, будто лезвия ножей, вскрывая воспоминания, похороненные слишком глубоко, чтобы хотя бы изредка их доставать из своей памяти. Я не откапывал их никогда. Наоборот, водрузил на каждое по мраморной плите без надписи и опознавательных знаков, чтобы они, проклятые, не воскрешали призраками даже изредка. И то, что она говорила, означало только одно: это рассказал ей я. Но почему? Настолько сильно доверял или это была вынужденная мера? Одно я понимал с абсолютной ясностью: никакие демоны Ада не могли бы заставить меня поведать кому бы то ни было и половину того, что она произнесла.
Вернул свою ладонь на место и грубо сжал её колено, выпустив когти и царапая ими.
– Этого никто и никогда не знал. И не мог узнать. Я сделаю вид, что начинаю верить тебе. Если не брать в расчет того, что я не помню, как оказывается, несколько десятилетий…и кто-то явно нехило покопался в моих мозгах.