Loe raamatut: «Светлая Заутреня»

© А. М. Любомудров, вступит. статья, 2018

© Издательство «Сибирская Благозвонница», составление, оформление, 2018

* * *

Светозарное слово Василия Волгина

В XX веке в русском зарубежье совершилось событие, уникальное для истории русской литературы: возникла плеяда писателей, твёрдо вставших на почву Православия. Лишённые родины, остро переживающие российскую катастрофу, они открыли «Россию Святой Руси» и воплотили её образы на страницах своих книг. Православная вера стала главным жизненным ориентиром, основой художественного творчества Ивана Шмелёва и Бориса Зайцева, Леонида Зурова и Владислава Маевского, Нины Фёдоровой и Надежды Городецкой, Сергея Бехтеева и Петра Краснова. В этом ряду своё достойное место занимает и самобытный талант Никифорова-Волгина.

Судьба Василия Акимовича Никифорова, писавшего под псевдонимом Василий Волгин, сложилась драматично.

Он родился в Рождественский сочельник 24 декабря 1900 года (по новому стилю 6 января 1901-го) в деревне Маркуши Тверской губернии. Вскоре после рождения сына семья переехала в Нарву. Не имея средств для окончания гимназии, Никифоров занимался самообразованием, хорошо знал русскую литературу, его любимыми писателями были Ф. Достоевский, Н. Лесков, А. Чехов, С. Есенин.

В 1920 году в Нарве Никифоров вместе с единомышленниками организовал «Союз русской молодежи», проводил литературные вечера, концерты. Вскоре он и сам вступил на литературное поприще: в русских периодических изданиях Прибалтики появляются его рассказы, статьи, очерки, этюды, лирические миниатюры, подписанные псевдонимом Василий Волгин. В 1927-м на конкурсе молодых авторов в Таллине он получил первую премию за рассказ «Земной поклон». В эти же годы Никифоров, хорошо знавший и любивший православное богослужение, служил псаломщиком в нарвском Спасо-Преображенском соборе.

Активна и его общественная деятельность: в 1927 году он стал одним из учредителей русского спортивно-просветительного общества «Святогор», при котором были образованы религиозно-философский и литературный кружки, участвовал в съездах Русского студенческого христианского движения, проходивших в Псково-Печерском и Пюхтицком монастырях. Вместе с Л. Аксом редактировал журнал «Полевые цветы» – орган русской литературной молодежи в Эстонии.

Постепенно имя Волгина становится известно в среде всего русского зарубежья, он публикуется в крупной эмигрантской газете «Сегодня». В канун 1936 года писатель переезжает в Таллин, где был избран почётным членом русского общества «Витязь». Сборники его православной прозы «Земля-именинница» (1937) и «Дорожный посох» (1938), вышедшие в таллинском издательстве «Русская книга», потрясли читателей правдивостью и смелостью. Его творчество, как отмечала критика, есть «отражение и отзвук исканий Бога, чистая, горняя мечта по невидимому граду благодати и успокоения»¹.

Жизнь талантливого писателя была оборвана на взлёте. Летом 1940 года в Эстонии установилась советская власть, положившая конец культурной и литературной жизни русской эмиграции. В мае 1941-го Никифоров, работавший на судостроительном заводе, был арестован органами НКВД, а с началом войны отправлен по этапу в г. Киров (Вятка), где 14 декабря того же года расстрелян «за издание книг, брошюр и пьес клеветнического, антисоветского содержания»². Антисоветское же в его творчестве – отнюдь не политика, но глубокая христианская вера. Это тот редкий случай, когда писателя лишили жизни именно за православность его книг.

* * *

Эпиграфом к творческому наследию Волгина могут послужить тютчевские строки:

 
Утомлённый ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный
Исходил, благословляя.
 

Волгин – мастер лирической миниатюры. Его прозе присущи отточенный стиль, колоритная образность, напевная тональность. Рассказы и зарисовки складываются в тихую задушевную песню о России. Во времена беззаконий и гонений, обрушившихся на родную землю, среди моря страданий Волгин отыскивает зёрна христианской любви, рисует персонажей, которые хранят Святую Русь в своём сердце. Это странники, богомольцы, церковнослужители, юродивые, которые утешают страдающий народ, лечат души, очищают сердца. «Странничество и – раздумья, скитанья и вздохи. На бескрайних, молчаливых русских дорогах ранним утром и сумеречными вечерами совершаются незримые чудеса. С дорожным посохом, с котомкой за плечами проходят богомольные люди, погружённые в святое созерцание и беспокойные, печальные думы. Их прекрасно улавливает, тонко слышит, глубоко чувствует В. Никифоров-Волгин, очень русский писатель, отдавший свое сердце, преклонивший свой слух земле»³, – писал С. Нарышкин.

В безмятежно-радостные, светлые тона окрашены рассказы цикла «Земля-именинница», где мир увиден глазами ребенка, приобщающегося к Православию. Христианская вера, Церковь являются для Волгина теми опорами, которые придают бытию целостность и гармоничность. Подобно И. Шмелеву, автору «Лета Господня», Волгин передаёт поэзию православных праздников, сочетает в своих рассказах образную речь простонародья с элементами церковнославянского языка. Ценят этот язык дедушка Влас и дьякон Афанасий в рассказе «Молнии слов светозарных». «В такие вечера вся их речь, даже самая обыденная, переливалась жемчугами славянских слов, и любили, грешным делом, повеличаться друг перед другом богатством собранных сокровищ. Утешали себя блеском старинных кованых слов…» Произведения Волгина – трогательные, согретые жаром православной души, пронизанные тихим светом и песенным лиризмом, – критики называли «рапсодиями».

Вместе со своими героями автор размышляет «о таинственных путях русской души, о величайших падениях её и величайших восстаниях, – России разбойной и России веригоносной» (рассказ «Вериги»). Повесть «Дорожный посох» написана в форме дневника сельского священника, которому довелось пережить войну, революцию, арест, издевательства безбожников, приговор к расстрелу (автор пророчески описал свою собственную судьбу и кончину). Эта книга – словно тихий плач о родной земле, до боли любимой героем. «Вся русская земля истосковалась по Благом Утешителе. Все устали. Все горем захлебнулись. Все чают Христова утешения. Я иду к ним», – заключает герой свой рассказ. Чудом избегнувший смерти, батюшка несёт страдающим людям евангельский свет.

Волгин – одни из первооткрывателей темы преследования верующих, гонений на Церковь в Советской России. «Здесь у писателя нередки апокалипсические настроения и видения. Но тем не менее, как истинный христианин, он не теряет веры в возможное духовное возрождение человека, в духовное обновление Руси»⁴, – пишет первый исследователь и издатель наследия Волгина С. Исаков.

Поразительный образ-символ создаёт писатель в зарисовке «Пасха на рубеже России». Однажды он оказался на берегу Чудского озера, на тогдашней границе России. Хотя родина захвачена безбожниками, в псковской глуши ещё идут службы, и оттуда, с другой стороны рубежа, доносится благовест – «так звонила Россия к Пасхальной Заутрене». Подлинная Русь сосредоточена в этих праздниках, службах, колоколах. Стоя на берегу и слушая звон, автор «крестится на Россию», в лице своих святых и праздников выросшую до иконы тысячелетнего православного царства.

Но это – в плане вечностном, метафизическом. В современных земных реалиях автор видит утрату веры и благочестия, надругательство над святынями, оскудение душ. Не менее символичен рассказ «Весенний хлеб». По старинному обычаю старик вынес новоиспечённый хлеб на перекрёсток, чтобы отдать бедным. Но равнодушно проехали мимо и горожане на автомобиле, и велосипедист в кожанке, а бродяга – не в пример прежним нищим – плюнул и грязно выругался. Старик простоял до вечера: некому на Руси стало отдать «хлеб Господень». В этом – примета нового, страшного времени, оскудения нравственного запаса. Старик, словно новый Диоген со своим фонарём, так и не нашел человека.

Две России постоянно присутствуют в художественном мире Волгина: разбойная, вбивающая гвозди в богородичную икону, – и монашеская, молитвенная. Народ раскрестившийся, со «звериным ликом» – и молельщики, ищущие правды, свершающие «светоподательные подвиги». Ужасы и мерзости, дикий разгул насилия и произвола не порождают уныния или отчаяния, что подметил А. Амфитеатров: «Сквозь великую грусть, внедряемую в душу трогательною книгою, таинственно светит некий тёплый, кромешной тьмы не рассеивающий, но издалека её путеводно пронизывающий, упованием бодрящий луч. Эта книга – шмелёвского настроения, но Шмелёва не апокалиптически страшного “Солнца мёртвых”, а Шмелёва позднейшего, задумавшегося о “Путях небесных”»⁵.

Один из постоянных мотивов Волгина – умиротворение и просветление человека. Тема покаяния, исцеления распадающегося мира звучит и в новелле «Чёрный пожар» (где боец спасает раненого противника-белогвардейца, в котором вдруг увидел брата, «земляка» по России), и в одном из лучших рассказов, «Мати-пустыня». Мотив возвращения постепенно становился всё отчётливее в русской литературе XX века (вспомним хотя бы одноимённый рассказ А. Платонова). Исцеление от беспамятства, прозрение русского человека, приникающего к своим истокам, к древним, тысячелетним корням, – наиболее широко и многопланово эта тематика вошла в традиционную (так называемую деревенскую) прозу 1960-х – 1970-х годов, в критику и публицистику тех лет. Но предтечей стал Волгин, открывший эту тему уже через несколько лет после октябрьской катастрофы. В рассказе «Мати-пустыня» деревенский парень возвращается из Красной Армии домой, к матери. В бешеной суете революционных дней он не замечал красоты, и только сейчас ему открывается мир Божий: «Солнцем, цветами, свежестью распускающихся берез, несказанной Господней красотой полны были голубые глубины леса». Родная земля лечит душу, оживают в памяти предания и молитвы. Смертельно больной, герой просит отвезти его в монастырь, чтобы покаяться в тяжких грехах. Мирная кончина примирившегося с Богом происходит «тише падения золотого листа с дерева»; мать поёт умершему на её руках сыну «про дубравы Господни, цветами райскими украшенные». Древний сюжет возвращения блудного сына мастерски претворён Волгиным в форму напевного сказания-притчи.

Встречаются и комические эпизоды, как в рассказе «Икона». Грустной иронией окрашена история о том, как люди возвращают подаренную икону, потому что в квартире «модный стиль модерн» и она «к мебели не подходит». Этот сюжет также словно взят из послевоенной советской беллетристики, из «Чёрных досок» В. Солоухина.

Среди открытий Волгина – описание молитвы сельского священника («Молитва»). Оно уникально в русской литературе. Простой, необразованный батюшка напрямую говорит со Всевышним, буквально вопиет о спасении своих страдальцев-прихожан. Случайно услышанная автором, эта молитва оставляет у него ощущение ужаса и священного трепета. Ничего подобного в отечественной беллетристике нет. Даже в «Путях небесных» И. Шмелёва молитвенные обращения Дариньки выглядят по сравнению с волгинскими слишком литературными.

«Весь интерес писателя обращён на духовную нужду народа, ограбленного в вере своей, и, в частности, особенно подчёркнуто, на переживания антихристова пришествия верно устоявшею во Христе частью православного мира и его духовенства»⁶, – заметил В. Амфитеатров. Постоянно ощутим высший план истории, метафизическая битва Креста и сатанинской звезды. «Заутреня святителей» – сказ о том, как Николай Угодник, Сергий Радонежский и Серафим Саровский идут по заснеженной Русской земле, служат заутреню в церковке в глухом Китежском лесу. Никола объясняет, почему так близка ему Русь: она – «кроткая дума Господня. Дитя Его любимое. Неразумное, но любое». Но в революцию русский народ себя обагрил кровью, и святители молятся о его покаянии и спасении, благословляют «на все четыре конца снежную землю, вьюгу и ночь», – в этом финале явственна отсылка к стихиям блоковских «Двенадцати», а в заступничестве святителей звучит надежда на преодоление ледяного мрака.

И в сегодняшней России XXI века, во времена сумрачные и трудные, книги Никифорова-Волгина – как глоток чистейшей родниковой воды. Его светозарное слово лечит душу, наполняет её живительным светом и дарит надежду.

Алексей Любомудров

Свете тихий

Крещение

В Крещенский Сочельник я подрался с Гришкой. Со слов дедушки я стал рассказывать ему, что сегодня в полночь сойдёт с неба ангел и освятит на реке воду и она запоёт: «Во Иордане крещающуся Тебе, Господи». Гришка не поверил и обозвал меня «баснописцем». Этого прозвища я не вытерпел и толкнул Гришку в сугроб, а он дал мне по затылку и обсыпал снегом. В слезах пришёл домой. Меня спросили:

– О чём кувыкаешь?

– Гри-и-шка не верит, что вода петь бу-у-дет сегодня ночью!

Из моих слов ничего не поняли.

– Нагрешник ты, нагрешник, – сказали с упрёком, – даже в Христов Сочельник не обойтись тебе без драки!

– Да я же ведь за дело Божие вступился, – оправдывался я.

Сегодня великое освящение воды. Мы собирались в церковь. Мать сняла с божницы сосудец с остатками прошлогодней святой воды и вылила её в печь, в пепел, ибо грех выливать её на места попираемые. Отец спросил меня:

– Знаешь, как прозывается по-древнему богоявленская вода? Святая агиасма!

Я повторил это как бы огнём вспыхнувшее слово, и мне почему-то представился недавний ночной пожар за рекой и зарево над снежным городом. Почему слово «агиасма» слилось с этим пожаром, объяснить себе не мог. Не оттого ли, что страшное оно?

На голубую от крещенского мороза землю падал большими хлопьями снег. Мать сказала:

– Вот ежели и завтра Господь пошлёт снег, то будет урожайный год.

В церковь пришли все заметеленными и румяными от мороза. От замороженных окон стоял особенный снежный свет – точно такой же, как между льдинами, которые недавно привезли с реки на наш двор.

Посредине церкви стоял большой ушат воды и рядом парчовый столик, на котором поставлена водосвятная серебряная чаша с тремя белыми свечами по краям. На клиросе читали «пророчества». Слова их журчали, как многоводные родники в лесу, а в тех местах, где пророки обращаются к людям, звучала набатная медь: «Измойтесь и очиститесь, оставьте лукавство пред Господом: жаждущие, идите к воде живой…»

Читали тринадцать паремий. И во всех них струилось и гремело слово «вода». Мне представлялись ветхозаветные пророки в широких одеждах, осенённые молниями, одиноко стоящие среди камней и высоких гор, а над ними янтарное библейское небо и ветер, развевающий их седые волосы.

При пении «Глас Господень на водах» вышли из алтаря к народу священник и диакон. На водосвятной чаше зажгли три свечи.

– Вот и в церкви поют, что на водах голос Божий раздается, а Гришка не верит. Плохо ему будет на том свете!

Я искал глазами Гришку, чтобы сказать ему про это, но его не было видно.

Священник читал молитву «Велий еси Господи, и чудна дела Твоя. Тебе поет солнце. Тебе славит луна, Тебе присутствуют звезды. Тебе слушает свет.»

После молитвы священник трижды погрузил золотой крест в воду, и в это время запели снегом и ветром дышащий богоявленский тропарь «Во Иордани крещающуся Тебе, Господи, тройческое явися поклонение» и всех окропляли освящённой водою.

От ледяных капель, упавших на моё лицо, мне казалось, что теперь наступит большое ненарадованное счастье и всё будет по-хорошему, как в день Ангела, когда отец «осеребрит» тебя гривенником, а мать пятачком и пряником в придачу. Литургия закончилась посреди храма перед возжжённым светильником, и священник сказал народу:

– Свет этот знаменует Спасителя, явившегося в мир просветить всю поднебесную!

Подходили к ушату за святой водой. Вода звенела, и вспоминалась весна.

Так же как и на Рождество, в доме держали «дозвёздный пост». Дождавшись наступления вечера, сели мы за трапезу – навечерницу. Печёную картошку ели с солью, кислую капусту, в которой попадались морозинки (стояла в холодном подполе), пахнущие укропом огурцы и сладкую, мёдом заправленную кашу. Во время ужина начался зазвон к Иорданскому всенощному бдению. Началось оно по-рождественскому – Великим повечерием. Пели песню: «Всяческая днесь да возрадуется Христу явльшуся во Иордане» – и читали Евангелие о сошествии на землю Духа Божьего.

После всенощной делали углём начертание креста на дверях, притолоках, оконных рамах – в знак ограждения дома от козней дьявольских. Мать сказывала, что в этот вечер собирают в деревне снег с полей и бросают в колодец, чтобы сделать его сладимым и многоводным, а девушки «величают звёзды». Выходят они из избы на двор. Самая старшая из них несёт пирог, якобы в дар звёздам, и скороговоркой, нараспев выговаривают:

– Ай, звёзды, звёзды, звёздочки! Все вы, звёзды, одной матушки, белорумяны и дородливы. Засылайте сватей по миру крещёному, сряжайте свадебку для мира крещёного, для пира гостиного, для красной девицы родимой.

Слушал и думал: хорошо бы сейчас побежать по снегу к реке и послушать, как запоёт полнощная вода…

Мать «творит» тесто для пирога, влив в него ложечку святой воды, а отец читает Библию. За окном ветер гудит в берёзах и ходит крещенский мороз, похрустывая валенками. Завтра на отрывном численнике покажется красная цифра 6, и под ней будет написано звучащее крещенской морозной водою слово: «Богоявление». Завтра пойдем на Иордань!

1938

Кануны Великого поста

Вся в метели прошла преподобная Евфимия Великая – государыня Масленица будет метельной! Прошёл апостол Тимофей Полузимник; за ним три вселенских святителя: св. Никита, епископ Новгородский, – избавитель от пожара и всякого запаления; догорели восковые свечи Сретения Господня – были лютые сретенские морозы; прошли Симеон Богоприимец и Анна Пророчица.

Снег продолжает заметать окна до самого навершия, морозы стоят словно медные, по ночам метель воет, но на душе любо – прошла половина зимы. Дни светлеют! Во сне уж видишь траву и берёзовые серёжки. Сердце похоже на птицу, готовую к полёту.

В лютый мороз я объявил Гришке:

– Весна наступает!

А он мне ответил:

– Дать бы тебе по затылку за такие слова! Кака тут весна, ежели птица на лету мёрзнет!

– Это последние морозы, – уверял я, дуя на окоченевшие пальцы, – уже ветер веселее дует, да и лёд на реке по ночам воет… Это к весне!

Гришка не хочет верить, но по глазам вижу, что ему тоже любо от весенних слов.

Нищий Яков Гриб пил у нас чай. Подув на блюдечко, он сказал поникшим голосом:

– Бежит время… бежит. Завтра наступает неделя о мытаре и фарисее. Готовьтесь к Великому посту – редька и хрен да книга Ефрем.

Все вздохнули, а я обрадовался. Великий пост – это весна, ручьи, петушиные вскрики, жёлтое солнце на белых церквах и ледоход на реке. За всенощной, после выноса Евангелия на середину церкви, впервые запели покаянную молитву:

 
Покаяния отверзи ми двери.
Жизнодавче,
Утреннеет бо дух мой ко храму
Святому Твоему.
 

С Мытаревой недели в доме начиналась подготовка к Великому посту. Перед иконами затепляли лампаду, и она уже становилась неугасимой. По средам и пятницам ничего не ели мясного. Перед обедом и ужином молились «в землю». Мать становилась строже и как бы уходящей от земли. До прихода Великого поста я спешил взять от зимы все её благодатности: катался на санях, валялся в сугробах, сбивал палкой ледяные сосульки, становился на запятки извозчичьих санок, сосал льдинки, спускался в овраги и слушал снег.

Наступила другая седмица. Она называлась по-церковному – Неделя о Блудном сыне. За всенощной пели ещё более горькую песню, чем «Покаяние», – «На реках Вавилонских».

В воскресенье пришёл к нам погреться Яков Гриб. Присев к печке, он запел старинный стих «Плач Адама»:

 
Раю, мой раю,
Пресветлый мой раю,
Ради мене сотворенный,
Ради Евы затворенный.
 

Стих этот заставил отца разговориться. Он стал вспоминать большие русские дороги, по которым ходили старцы-слепцы с поводырями. Прозывались они Божиими певунами. На посохе у них изображались голубь, шестиконечный крест, а у иных змея. Остановятся, бывало, перед окнами избы и запоют о смертном часе, о последней трубе Архангела, об Иосафе-царевиче, о вселении в пустыню. Мать свою бабушку вспомнила:

– Мастерица была петь духовные стихи! До того было усладно, что, слушая её, душа лечилась от греха и помрачения!..

– Когда-то и я на ярмарках пел! – отозвался Яков. – Пока голоса своего не пропил. Дело это выгодное и утешительное. Народ-то русский за благоглаголивость слов крестильный крест с себя сымет! Всё дело забудет. Опустит, бывало, голову и слушает, а слёзы-то по лицу так и катятся!.. Да, без Бога мы не можем, будь ты хоть самый что ни на есть чистокровный жулик и арестант!

– Теперь не те времена, – вздохнула мать, – старинный стих повыветрился! Всё больше фабричное да граммофонное поют!

– Так-то оно так, – возразил Яков, – это верно, что старину редко поют, но попробуй запой вот теперь твоя бабушка про Алексия – человека Божия или там про антихриста, так расплачутся разбойники и востоскуют! Потому что это… землю Русскую в этом стихе услышат. Прадеды да деды перед глазами встанут. Вся история из гробов восстанет!.. Да. От крови да от земли своей не убежишь. Она своё возьмёт… кровь-то!

Вечером увидел я нежный бирюзовый лоскуток неба, и он показался мне знамением весны – она всегда, ранняя весна-то, бирюзовой бывает! Я сказал про это Гришке, и он опять выругался:

– Дам я тебе по затылку, курносая пятница! Надоел ты мне со своей весной хуже горькой редьки!

Наступила Неделя о Страшном Суде. Накануне поминали в церкви усопших сродников. Дома готовили кутью из зёрен – в знак веры в Воскресение из мёртвых. В этот день церковь поминала всех «от Адама до днесь усопших в благочестии и вере» и особенное моление воссылала за тех, «коих вода покрыла, от брани, пожара и землетрясения погибших, убийцами убитых, молнией попаленных, зверьми и гадами умерщвленных, от мороза замерзших…». И за тех «яже уби меч, конь совосхити, яже удави камень, или перст посыпа; яже убиша чаровныя напоения, отравы, удавления.».

В воскресенье читали за Литургией Евангелие о Страшном Суде. Дни были страшными, похожими на ночные молнии или отдалённые раскаты грома.

Во мне боролись два чувства – страх перед грозным Судом Божиим и радость от близкого наступления Масленицы. Последнее чувство было так сильно и буйно, что я перекрестился и сказал:

– Прости, Господи, великие мои согрешения!

Масленица пришла в лёгкой метелице. На телеграфных столбах висели длинные багровые афиши. Почти целый час мы читали с Гришкой мудрёные, но завлекательные слова:

«Кинематограф “Люмьер”. Живые движущиеся фотографии и, кроме того, блистательное представление малобариста геркулесного жонглёра-эквилибриста “Бруно фон Солерно”, престидижитатора Мюльберга и магико-спиритический вечер престидижитатора, эффектиста, фантастического вечера эскамотажа, прозванного королём ловкости, Мартина Лемберга».

От людей пахло блинами. Богатые пекли блины с понедельника, а бедные с четверга. Мать пекла блины с молитвою. Первый испечённый блин она положила на слуховое окно в память умерших родителей. Мать много рассказывала о деревенской Масленице, и я очень жалел, почему родителям вздумалось перебраться в город. Там всё было по-другому. В деревне масленичный понедельник назывался – встреча; вторник – заигрыши; среда – лакомка; четверг – перелом; пятница – тёщины вечёрки; суббота – золовкины посиделки; воскресенье – проводы и прощёный день. Масленицу называли также Боярыней, Царицей, Осударыней, Матушкой, Гулёной, Красавой. Пели песни, вытканные из звёзд, солнечных лучей, месяца – золотые рожки, из снега, из ржаных колосков.

В эти дни все веселились, и только одна Церковь скорбела в своих вечерних молитвах. Священник читал уже великопостную молитву Ефрема Сирина «Господи и Владыко живота моего». Наступило прощёное воскресенье. Днем ходили на кладбище прощаться с усопшими сродниками. В церкви, после вечерни, священник поклонился всему народу в ноги и попросил прощения. Перед отходом ко сну земно кланялись друг другу, обнимались и говорили: «Простите, Христа ради» – и на это отвечали: «Бог простит». В этот день в деревне зорнили пряжу, то есть выставляли моток пряжи на утреннюю зарю, чтобы вся пряжа была чиста.

Снился мне грядущий Великий пост, почему-то в образе преподобного Сергия Радонежского, идущего по снегу и опирающегося на чёрный игуменский посох.

1938